20

И вот он вышел. Доктор. В белом халате, измятом от бесконечных часов у операционного стола, с глазами, в которых застыли будни спасения и потерь. Он не торопился. Как будто не хотел говорить. Как будто боялся, что я взорвусь прямо здесь.

Я поднялся с места, подошёл впритык.

— Ну? — голос хриплый, изнутри весь сжатый, будто в горло налили свинца.

Доктор кивнул.— Она жива. Состояние стабильно. Серьёзная кровопотеря. Рваная рана на шее, задеты мягкие ткани, чудом не перерезана артерия. Мы наложили швы. Дышит сама. Очнется — будем наблюдать.

Я кивнул. Но доктор не ушёл. Он помолчал. Потом сделал полшага ближе. Его голос стал тише.

— Есть ещё кое-что... — начал он.Я застыл.— Мы обнаружили следы сексуального насилия. Свежие. Простите, что говорю так прямо, но это важно для полиции. Показания, протокол, экспертиза…

Он продолжал говорить. Что-то там о процедуре, медосмотре, следователях. Но я уже не слышал. Всё вокруг ушло в гул.

Она мне соврала.Она мне соврала.

Сказала, что он не успел. Что только бил. Что я успел вовремя.

Не успел.

Я чувствую, как бешено колотится сердце. Ногти вгрызаются в ладони. Скулы сводит от ярости. Глаза жгут. Всё внутри выворачивается.

— Он… успел?.. — выдавливаю я сквозь зубы, хотя уже знаю ответ.

Доктор тяжело кивнул.— Мы сделаем всё, чтобы она восстановилась. Физически. Но травма… такого рода — это…

Я не дал ему договорить.Просто резко развернулся и пошёл по коридору, чувствуя, как в животе кипит чистая, чёрная ярость.

Я его не добил. Я должен был добить. Должен был оторвать ему ебучую башку. Мало. Мало я сделал. Он должен был сдохнуть в мучениях.За каждую слезу. За каждый её вдох, полный боли. За каждый её крик. За ложь, в которой она пыталась меня защитить. Сломанная, изнасилованная, с раной на шее — и всё равно соврала мне. Потому что боялась, как я отреагирую. Потому что не хотела делать больнее мне.

Господи, Донна…Я клянусь.Я найду даже его прах — и сожгу ещё раз.

А потом…Потом буду учиться дышать заново. Вместе с ней.

— Она впала в кому.Голос доктора прозвучал тихо, почти извиняющимся шёпотом, будто это могло сгладить суть его слов.— Самостоятельно не дышит. Мы подключили её к аппарату ИВЛ. Состояние крайне тяжёлое.

Мир будто провалился.Медленно. Бесшумно. С гулом в ушах.

— Что?.. — я даже не понял, как спросил. Сел. Или упал. — Вы же сказали…Я вскинул голову, зрачки бешено бегали. — Вы сказали, блядь, через два часа — в палату! Вы обещали, сука!

Доктор побледнел.— Мы не могли предсказать… у неё резко упало давление, и… началась гипоксия. Мозг недополучил кислород. Мы боролись. Поверьте.

Я два часа сидел под этой грёбаной стеной.Ждал. Считал минуты, как придурок. Думал, что сейчас зайду к ней — с цветами, с водой, с извинениями, с кольцом, с этой идиотской надеждой, что она простит меня. Хоть за что-то.И что она откроет глаза. Хрипло, но позовёт. Меня. Только меня.А теперь…

— Сколько?.. — хриплю.Доктор медлит.— Кома может длиться… дни. Недели. Месяцы. Иногда дольше. Всё зависит от организма.Он делает паузу, глядя на меня.— Лучше вам сейчас поехать домой. Мы будем на связи. Сейчас вы ей не поможете. Только себе навредите.

Я встаю. Медленно.Глаза пустые. Грудь будто сжата бетонной плитой. Руки дрожат.

Домой?А куда я поеду?Домой — туда, где запах её шампуня на подушке, её пижама на стуле, разбитая чашка в раковине, недопитый чай на кухне, её голос в стенах.Домой, в ад, где всё напоминает, что её больше нет. Не здесь. Не со мной.

Я прохожу мимо доктора. Ничего не отвечаю. Ни да, ни нет. Просто выхожу.Каждый шаг отдаётся в теле глухим эхом.

Кома.Без сознания. Без дыхания. Без меня.

Моя Донна. Моя жизнь.А я опять не успел.

Прошёл месяц. Ровно тридцать ночей и тридцать один день. Без сдвигов. Без надежды. Без жизни.Аппарат ИВЛ всё так же ровно дышал за неё, с противным механическим звуком. Иногда казалось — это не аппарат, а я. Дышу за двоих. Слишком громко, слишком тяжело. А ей всё равно — глаза закрыты. Лицо бледное. Только шрамы выдают, что она вообще ещё теплая. Что она живая.

Я сидел рядом. На том же стуле, что стоял здесь с первого дня. Уже врос в него. Локти на коленях, руки сцеплены в замок. Молча. А потом вдруг что-то в горле застревало, и я начинал говорить. Как идиот. Вслух. С ней.

— Знаешь, Донна…Голос хриплый. Сломанный.— Я ведь всю жизнь был ублюдком. Дрался, трахался, торговался. Людей — как карты на стол. А ты… ты, блядь, как будто в этот пасьянс не вписалась. Сломала игру, Донна. Сломала меня.

Смотрю на неё. Она будто спит. Усталая. Упрямая даже во сне — брови чуть сведены.— Я же никогда не говорил тебе этого, да?Смеюсь. Горько. Смешно.— Я ни разу не сказал, как люблю тебя. Даже когда ты плакала в мою грудь, когда я тебе обещал, что всё будет хорошо. Даже тогда. Я молчал. Потому что боялся. Потому что ты — единственное, что может сломать меня окончательно.

Вдыхаю. Тяжело.— А теперь вот сижу тут. Месяц. Воняю больницей. Сплю на этом долбаном стуле. Живу твоим пульсом. Как долбоёб.Провожу пальцами по её кисти. Синяки от капельниц, кожа бледная, как у фарфоровой куклы.— И что смешно… я бы повторил это всё. Каждый день. Лишь бы ты открыла глаза и послала меня нахуй. Или заорала. Или назвала ревнивым мудаком. Но только живи, Донна.

Губы сжимаются. Опускаю голову.— Я женюсь на тебе. Если ты очнёшься, я женюсь. Прямо здесь, в этой ёбаной палате. В белом халате и с твоим шрамом под повязкой. Мне похуй. Только проснись.

Тишина. Аппарат дышит.А она — нет.

Писк. Высокий, мерзкий, режущий мозг. Пронзительный, будто лезвие по стеклу.Я вздрогнул. Замер. Голова медленно повернулась к монитору.Прямая линия.

— Нет… нет, нет, нет… — шепчу, уже не дыша сам.

Сердце — как в кулак сжалось. А потом упало куда-то вниз. Глухо.Я вскакиваю, задеваю стул, он с грохотом летит в стену, а я хватаю её за ладонь.— Донна! Слышишь, Донна, блядь! Нет, ты не смеешь!Влетают медики. Кричат что-то, кого-то зовут. Мигают лампы, сирена — она уже не в голове, она настоящая.

— Убирайтесь! — ору, когда меня оттаскивают.Я рвусь обратно к ней, к её телу, к её холодным пальцам. Меня держат двое.— Она дышала! Она дышала, сука! — голос рвётся на истерику. — Не смейте её бросать! Слышите?!

Вижу, как один из врачей проводит дефибриллятором. Раз. Второй.— Давление не поднимается! — кто-то орёт.— Сердце не реагирует!— Адреналин, быстро!

Я стою в углу, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу.Шрам на её шее — ярко алый. Он будто насмехается надо мной.— Донна… пожалуйста. Я не успел сказать тебе всего. Я не успел сделать для тебя ничего. Я не могу, блядь, без тебя…

Тишина.И вдруг — пик. Один.Потом второй.Третий.

— Есть пульс! — доносится голос врача.

Я падаю на колени. Вперёд, к полу. Грудь сжимает судорогой. Из глаз — не понимаю, слёзы или пот.Я едва дышу.Она жива.Жива.