Среди своих

Следующий день, был неспешным, но тяжелым.

Сквозь жалюзи пробивался тусклый свет — липкий, серый, будто не рассвет, а похмелье города. В комнате тихо тикали старыенастенные часы. Где-то далеко скрипнула дверь подъезда, залаяли собаки.

Дима лежал на спине, не двигаясь. Глаза были открыты, но не видели потолка —видели только мысли. Он знал, кто он. Без иллюзий, без пафоса.Бандит.Не герой. Неблагодетель.

Не брат, которого бы хотел видеть Саша.

И, черт возьми, в это самое болото он сам втягивает Женю.

Он сел на край кровати, провёл ладонью по лицу.

"Я же клялся..."

Клялся себе, Лиле и Сани у их гроба , что защитит Женю. Что не даст ей угодить в эту грязь.А теперь она— "Феникс". Стреляет, дерётся, планирует.

И всё — под его крылом.

Стыд?

Да.

Неловкость?

Конечно.

Но отступить — значит снова всех предать.

А он не может больше предавать.Теперь у него есть шанс хоть что-то исправить.

Хоть как-то.

Он посмотрел в окно. Снег вперемешку с грязью. Зима уже уставала бытьзимой.Сегодня — день, когда можно немного дышать.

У Каглая день рождения. Свои. Дача.

Можно чуть-чуть выдохнуть.

Он встал. Даже не стал варить кофе. На автомате оделся —футболка, свитер, куртка, сигареты в карман, ключи.

Но не к Каглаю он сейчас собирался.

К ней.

К Ире.

Он не знал, что именно хочет сказать, или сделать. Но знал одно: емунужно увидеть её.

Просто нужно.

Чтобы напомнить себе, что есть в этой жизни что-то светлое.

Что-то нормальное. Что-то, ради чего он всё ещё держится. Он выдохнул,захлопнул за собой дверь и двинулся вниз по лестнице.

Сегодня день, когда он хочет снова почувствовать себя живым.

Дима поднимался по ступенькам, как будто шёл не к двери, а на допрос. Каждая ступень— тяжёлая, хрустящая под ногой. Он не знал, зачем решил это утро начать именно сИры. Точнее — знал, но боялся себе в этом признаться.

У двери он постоял.

Помолчал.

Постучал костяшками.

Потом — нажал на кнопку звонка.

И тут же пожалел.

Хотел уйти, но шаги за дверью уже были слышны.

Щелчок замка, лёгкий скрип — и дверь открылась. На пороге стояла Ира. Немногорастерянная, с растрёпанными волосами — каштановые, с тёмным отблеском, онипадали на плечи мягкими локонами.

На ней был халат — простой, голубой, с поясом,сбившимся набок.

Она выглядела ещё более хрупкой, чем обычно. Сонная, домашняя. Тёплая.

— Дима?.. — удивлённо, немного хрипло, по-утреннему. — Что-то случилось?

Он почесал затылок, вдруг растеряв всё, что хотел сказать. Но выдавил:

— Ничего не случилось. Просто... Хотел спросить... - он кашлянул, будто чтобызаглушить волнение — Хочешь поехать со мной? У моего друга день рождение. Дача,шашлыки, огонь в печке, старые песни. Все свои.

Ира на секунду замерла. Потом слегка улыбнулась, уткнув взгляд куда-то в уголоклестничной клетки.

— Дай мне минут тридцать, хорошо? Я быстро.

— У тебя... все при себе..., — пробормотал он почти неслышно, и тут же отвёлглаза.

Она покраснела. Закуталась плотнее в халат, как будто хотела спрятаться от этойфразы.

Но сказала мягко:

— Подожди внизу. Я правда быстро. И... спасибо, что заехал.

Дима только кивнул. И пошёл вниз, чувствуя, как в груди, среди всей этой грязи икрови, как будто пробился первый тёплый лучик. Он не знал, что будет дальше. Но вэтом мгновении — в этом одном «да» — было всё, чего он так давно не чувствовал.

Женя уже стояла в коридоре,прислонившись на холодную стену.

Чёрная куртка, волосы гладко зачёсаны, как всегда — аккурат, по-боевому.

На ногах — тяжёлые ботинки, шаги которых отдавались глухо по линолеуму. Она уже была готова. Минут десять,может пятнадцать — в глазах начала рождаться тревога, лёгкая, но навязчивая.

Где Дима?

Она как раз собиралась ступить в комнату, чтобы позвонить в Олимп, как заскрипелзамок. Дверь отворилась.

На пороге — Дима.

Он выглядел... немного странно.

Улыбка — тёплая, чуть виноватая, взгляд — слегка уставший, но добрый.

— Ну чё ты, Феникс, собралась? — сказал он с лёгкой насмешкой. — Погнали. А тотам Каглай уже уголь греет да пиво открывает. Ждут тебя, как главную гостью.

Женя хотела что-то ответить, но остановилась. Просто кивнула, и они вышли.

На лестнице было тихо. Дом ещё не проснулся полностью. Женя шла чуть впереди, аДима, опустив руки в карманы, лениво стучал ключами.

Когда они спустились во двор, Женя машинально перевела взгляд на припаркованныемашины.

Вот знакомая волга Димы. Она уже направилась к дверце со своейстороны, но в стекле увидела... силуэт.

Сначала — только очертания.

Женская фигура.

А потом, подойдя ближе, Женя поняла.

Ира...

Она сидела на переднем сиденье. Волосы уложены в свободные кудри, глаза — чутьопущены. На ней было пальто серого цвета, аккуратно застёгнутое, руки сложены наколенях. Вид был скромный, тихий, но... по-своему красивый.

Женя застыла на секунду. Будто кто-то резко перекрыл воздух.

— Ты не против, — спокойно, но как-то слишком осторожно сказал Дима. — Я заехалк ней утром. Позвал с нами. Там всё равно только свои.

Женя медленно кивнула.

— Конечно, нет. Почему я должна быть против?

Она подошла ближе к машине и, не сдерживая улыбки, громко так, чтобы Ира точноуслышала, воскликнула:

— Ну здрасте, товарищ учитель!

— Привет, Женя, — тихо ответила Ира, улыбаясь.

Женя быстро открыла дверь и села на заднее сиденье. В тот же миг Ира протянуларуку и обняла её — крепко, по-домашнему.

— Как же я рада тебя видеть, — прошептала Женя.- Ты — как остров в океане.

Ира улыбнулась, и Женя почувствовала, как что-то мягкое и хрупкое расцветаетвнутри, не давая утонуть в тревогах.

Дима сидел у руля, оглянулся на них и быстро отвернулся, но Женя успела заметитьзастенчивость в его взгляде — этот взгляд, которым он ловил Иру, и её робкийответ, опускающий глаза.

Женя улыбнулась — чуть иронично, чуть нежно.

— Ну что, ребята, уже играете в молчаливые намёки? Или я снова что-то пропустила?

Дима покраснел и сжал губы, Ира лишь тихо рассмеялась и отвернулась, не зная, кудадеть лёгкое смущение.

— Пора, — сказал Дима, заводя машину. —Если мы опоздаем, подумают, что Женьказаблудилась.

Женя облокотилась о стекло, в дороге мысли начали тянуться в прошлое — тёплыйголос родителей, давно молчавший, и холод утрат, который так и не покидал её душу.

Дима заметил её задумчивость через зеркало. Музыка зазвучала тихо, и в салонеразлилась песня — «Музыка нас связала».

Женя посмотрела на Иру — в её глазах было что-то такое, что позволяло поверить вневозможное.

— Вот теперь — точно праздник начнётся, — сказала она, и в голосе дрогнуланадежда.

Ира улыбнулась, и трое начали тихо подпевать, позволяя музыке стать той нитью, чтосвязывает сердца даже в самые сложные времена.

Машина мчалась по заснеженной дороге, фары выхватывали куски белого мира,словно ленты киноплёнки, где каждый кадр — дыхание зимы. Поля растягивались пообе стороны — широкие, почти безмолвные, в лёгком тумане. Снег лежал нетронутый,только ветер время от времени поднимал его лёгкой пылью, и та плавно кружилась ввоздухе, как будто не хотела касаться земли.

На горизонте стояли чёрные полосы леса — плотные, молчаливые. Деревья тамказались выше, чем надо, будто в них спрятана какая-то другая, более старая тишина.

Небо было светлым, но глухим — серое, как ткань, натянутая над землёй, от которойне ждёшь ни солнца, ни снега. Только холод.

Женя молчала. Музыка уже давно стихла, но ощущение, что они всё ещё связаныпесней, не проходило. Внутри у неё всё будто притихло. Она смотрела в окно ичувствовала, как едет не просто к друзьям — а в зону между прошлым и будущим, втот редкий вечер, где всё может повернуться в любую сторону.

Дача Каглая находилась в посёлке Лесной — за километр от главной дороги.

Там было темнее, чем в городе, и казалось, будто они въехали в отдельный мир: редкие фонари,огромные сугробы вдоль обочины, чёрные силуэты домов, одинокие огни в окнах.

Когда они подъехали к нужному дому, во дворе уже стояли три машины. Одна из них— девятка,Кабан, третья — семерка с суровым обликом, запорошенная снегом.

Дима кивнул, прищурившись:

— Все уже здесь.

На пороге, в полумраке света из окна, стоял Каглай.

Без шапки, в расстёгнутой куртке, с румяными щеками и блестящими глазами.

Рядом с ним, закутавшись в меховой воротник, стояла Катюха — высокая, смуглая, с сигаретой в пальцах и вечнойполуугрюмой ухмылкой.

Каглай, увидев машину, радостно взмахнул рукой и закричал:

— А вот и вы, мои ж вы драгоценные! Я уж думал, не приедете! Заходите скорее, покая тут от счастья не засиял, как ёлочная игрушка!

Он засмеялся, сам над собой, громко и заразительно. Катюха фыркнула и толкнула еголоктем.

— Пошли уже, ветер, как на Колыме.

— Ща, ща, я их обниму всех, — ответил он, распахивая руки.

Дима усмехнулся, выключил зажигание и повернулся назад:

— Ну, Феникс, вылетаем.

Женя кивнула, сердце её уже билось быстрее — от холода, от предчувствия чего-тотёплого, шумного, настоящего. Она взглянула на Иру, та поправляла шарф и чутьулыбалась.

— Пошли, — сказала Женя. — Начнём этот вечер с хохота. А вдруг он запомнится?

Ира ничего не ответила, только кивнула. А Дима уже открывал дверь, выходил вморозный воздух, который ударил в лицо свежестью, будто обнуляя всё, что было впути.

Дом встретил их теплом и шумом. С порога пахло дымом, гарью от камина, жареныммясом и чем-то сладким, будто кто-то попытался испечь пирог и сжёг его.

Внутри было полутемно, лампочка под потолком тускло мерцала, где-то играла музыка— старая, плёнчатая, с шипением. Зашли в прихожую, сбросили пальто, ботинкиостались на коврике, насквозь мокром от снега.

Каглай, всё ещё сияющий от восторга, хлопнул Диму по плечу и потащил их вбольшую комнату, где всё и происходило.

— Все тут! Все живы! Все по-прежнему прекрасны и даже пьяны! — прокричал он,словно актёр в плохо поставленном спектакле.

Катюха, закатив глаза, прошла мимо, прихватив со стола кружку с чем-то мутным.

Комната была полна людей. Гудели голоса, кто-то смеялся, кто-то спорил. Воздух былплотным — от сигарет, перегара и зимнего духа, такого,когда в доме слишком многолюдей и мало кислорода.

В углу, на табуретке, сидел Буйвол — огромный, краснолицый, с расстёгнутойрубашкой и неестественно высоким голосом, который явно не был ему свойственен.

— Я тебе говорю, Маринаааааа, если бы не я, этот колодец бы не стоял! — кричал он,размахивая рукой с бутылкой.

Рядом с ним сидела его жена — женщина лет тридцати пяти, крепкая, строгая, свытянутым лицом и туго собранными волосами. Она смотрела на него так, будто ужемысленно выносила ему приговор.

— Колодец у мамы в деревне. Мы там один раз были. Один. — сухо сказала она. — Иты там просто напился и упал в него.

— Да это — другое дело! — крикнул он, и опрокинул рюмку.

Женя тихо усмехнулась, оглядываясь.

Ворон — как всегда, чуть в стороне, но уже не один. Он ворковал с какой-то длинноногой девицей в блестящей кофте и синихлосинах. Улыбался, наклонялся ближе, что-то шептал. Она хихикала, как будторепетирует быть глупой.

И тут Женя увидела его.Пашу.

Он сидел в старом кресле, слегка развалившись, с бутылкой пива в руке.

Его взгляд был отрешён, устремлён в угол комнаты, мимо всех, мимо шума, мимо девицы, которая сидела прямо у него на подлокотнике.

Та самая.

Та, что была тогда в машине. С вызывающим вырезом, с губами,обведёнными чуть ли нефломастером. Она вилась вокруг него, гладила по плечу, склонялась ближе, будтоготова была лечь к нему на колени, прямо здесь.

А он — не видел.Не замечал.

Смотрел куда-то в сторону, будто его там не было вовсе.

Женю будто ударило током.

Всё тело сжалось в один спазм, тепло от камина стало невыносимо жарким.

Она невольно остановилась.

В горле стало сухо. Что это?

Ревность?

Страх?

Или стыд, что она начала отдаляться, а он — нет?

Он просто сидит.

Не трогает.

Не реагирует.

И всё равно больно.

Ира, стоящая рядом наклонилась и тихо спросила:

— Ты в порядке?

Женя кивнула.

Не сразу.

Потом отвела взгляд и выдохнула:

— Да. Пойдём внутрь.

Но в груди уже разливалось что-то вязкое, сложное — не ярость, не слёзы.

Память. О том, как он когда-то просто держал её за руку.

И ничего больше не надо было.

Как только они переступили порог, шум в комнате будто качнулся — кто-то замолк наполуслове, кто-то обернулся.

— О! Деготь пришел! Ну всё, вечер официально начался!— крикнул уже красный иохмелевший Буйвол.

— А это кто ? Учительница?! Серьёзно? — засмеялся Ворон. — Каглай, прячьсигареты!

— Сюда, сюда, родимые! — заорал Каглай, распахнув руки. — Сейчас обниму, зальютеплом и, если повезёт, согрею своей философией!

Он вальяжно ступал по комнате, уже нетвёрдо, но уверенно, рассыпая свои объятиянаправо и налево.

Катюха шла за ним, медленно, с сигаретой, чуть закатив глаза.

— Женя, подруга! Давай скорее, не стой на пороге, — махнул рукой Каглай. —Катюха, освобождай место, у нас тут звёзды вечеринки.

— Звёзды у тебя в голове, Каглай, — пробормотала та, но села на подлокотник дивана,уступая место.

— Учительница! — выкрикнул Буйвол с табуретки,— Я вас помню! Вы — какСнегурочка! Тихо входите и сразу мороз по коже!

— Ты сиди, Снеговик, — буркнула его жена. — Опять в пятый раз одно и то же.

— Да я романтик, Марин, — залился смехом Буйвол. — У меня душа чувствительная!

— У тебя печень чувствительная, — отрезала она. — Садитесь, девчонки, не бойтесьэтого клоуна.

Женя уже собиралась сесть, но почувствовала — нет, не почувствовала, а знала:взгляд.

Обернулась.

Паша посмотрел на Женю.

Один миг — взгляд в глаза.

Потом резко отвернулся и что то сказал девице.

Та громко засмеялась, провела ладонью по его груди и наклонилась ближе.

Женя видела всё. Дышать стало чуть труднее. Но она ничего не показала.

Просто села рядом с Ирой.

— Точно всё нормально? — тихо спросила Ира, уловив перемену.

— Да, конечно, — ответила Женя и потянулась за стаканом.

Губы чуть дрожали.

— Ну, господа, — Каглай хлопнул по столу. — Кто пьёт за свободу — тот наливает!

— А кто не пьёт — тот заливает! — крикнул Буйвол, расплескав из рюмки на штаны.

— Марин, вытри, я не вижу, где я!

— Да я тоже не вижу, где ты, — отозвалась жена, не оборачиваясь.

Все засмеялись.

Музыка в магнитофоне дернулась, заиграла что-то глухое, станцевальным ритмом. Ворон, не отлипая от своей длинноногой спутницы, ужепредлагал ей «станцевать прямо тут, между табуретками». Та хихикала и говорила, что«ещё немного, и она согласится».

Женя сидела с краю, между Ирой и Катюхой, с рюмкой в руке. Смеялась, кивала,отвечала шутками на шутки, но всё время ощущала взгляд.Не прямо, сбоку.

Сначала — когда она тянулась за огурцом.

Потом — когда смеялась над репликой Каглая.

Потом — просто так, ни с того, ни с сего.А он всё смотрел.

Будто мимо, но смотрел.

И как только она ловила его взгляд — он отводил.

Резко, словно она — яркое солнце, а он боится обжечься.

В это же время та девица продолжала играть роль: наклонялась к нему, касалась его плеча, смеялась громко, показывая всем: "Это мой."

Женя не реагировала.

Но внутри горело.

Низко, глухо, как печь в углу, которую никто не замечает, но она жарит стены.

— Женя, а ты чего молчишь? — спросил Ворон, держа в руке солёный огурец, какмикрофон. — Это всё твоя интеллигентность, да?

— Я просто думаю, какой вы все красивый кадр для зоны, — ответила она,поднимая брови. — Особенно ты, Ворон, с этим огурцом.

Смех снова пронёсся по комнате.

Даже Катюха хмыкнула.

А Паша — улыбнулся.

Той самой, родной, кривоватой улыбкой, но только на секунду.

Женя не выдержала — посмотрела прямо ему в глаза.

Молча.Прямо.И он не отвёл. Они сидели так — по разные стороны комнаты, окружённые смехом, фразами, выпивкой, но между ними — была тишина.

Струна, натянутая до звона.

Один шаг — и она порвётся.

— Пить будем, или вы всё глазами пить собираетесь? — прокричал вдруг Каглай,замечая их странную паузу.

— Э, Женя, Паша! Давайте уже!

Паша взял рюмку, глядя на неё.

Женя тоже подняла свою.

Стол грохнул — все пили.

Но у них двоих внутри — начиналась буря.

Ира сидела с краю, рядом с Женей. Её пальцы аккуратно держали стакан с тёплымчаем — она отказалась от алкоголя, сославшись на головную боль, хотя на самом деле— не хотелось.

Всё происходящее казалось ей одновременно и живым, настоящим, ичужим, как сон, в который она забрела случайно.

Кто-то громко засмеялся. Каглай толкнул Ворона локтем, закатившись от собственнойшутки. Буйвол вытер рот рукавом, подал тост, в котором было больше рычания, чемслов, и тут же уронил вилку. Его жена, не говоря ни слова, просто взяла новую состола и положила перед ним, как автоматическое движение.

Ира ловила на себе взгляды.

Кто-то — с уважением, кто-то — с иронией.

Но чаще всего — Дима.

Он почти не говорил с ней вслух.

Только взгляд.

Быстрый, несмелый, будто что-то просит.

Иногда он улыбался — нешироко, чуть, но будто только для неё. Ира ловиласебя на том, что ждёт этих взглядов. Секунду назад — напряжение, потом — онпосмотрел, и что-то внутри разжалось.

«Глупо...»Она чувствовала, как это начинает становиться... опасным. Невысказанным. Слишком личным. И в то же время — очень тёплым.

А ещё — Женя и Паша.Они не говорили.Не смотрели прямо. Но каждый их жест,каждый взгляд — был как строка чужого письма, в которое Ира случайно заглянула.

То, как Паша вдруг смеётся громче, когда Женя смеётся. То, как Женя вдруг отводитглаза и резко поправляет волосы.

Слишком остро.

Слишком знакомо.

«Дети...» Нет. Уже не дети. Уже другие.Почти взрослые, сломанные и крепкиеодновременно.

Смех. Тост. Кто-то включил магнитофон — снова, громче. Заиграло что-то ритмичное,синтезаторное. Ворон схватил свою спутницу и начал подпрыгивать между столом ипечкой, чуть не сбив Катюху. Та шикнула:

— Осторожно, ты мне сейчас бровь сожжёшь!

Ира почувствовала — невыносимо душно.В комнате пахло перегаром, жареным мясом,сигаретами, чужими голосами. Смех стал липким. Даже взгляд Димы больше несогревал — а напротив, тревожил.

Она встала тихо, никто сразу не заметил.

— Куда ты? — спросила Женя, повернувшись.

— На воздух... Подышу, — ответила Ира, кивнув и чуть улыбнувшись.

Она прошла к двери. Открыла. В лицо ударил зимний воздух — резкий, почти злой.

Ира вышла на крыльцо, закрыла за собой дверь .

В темноте только скрип снега под ногами.

Вдохнула глубоко. Запах сосен, холода и далёкого дыма от печных труб.Звёзды былинизко. Или просто слишком ярко.Она села на ступеньку, стянула перчатку и провелапальцами по деревянной периле — шершавой, сырой.

''Я среди них, но не с ними. Или ...уже?..»

Она не знала.

Только чувствовала, что эта ночь — поворотная.

И в себе. И в них.

За спиной раздался звук захлопнутой двери.

Ира не обернулась сразу, только чуть сжала пальцы.

Узнала шаги.

Тихие, тяжёлые, как у человека, который думает, прежде чем подойти.

— Холодно же, — сказал Дима, мягко. — Ты без шапки.

— Я в пальто, — отозвалась она, не глядя. — А шапки у меня всё равно нету.

Он остановился рядом.

Секунду — молчал.

Потом присел, небрежно, прямо на снег у крыльца, вытянув ноги вперёд.

— Можно? — спросил он, кивнув на её молчание.

— Конечно, — сказала Ира. — Ты же всё равно сядешь.

Они сидели молча.

Звёзды светили как-то особенно — не ярко, но глубоко, будто смотрели вниз и знали больше, чем надо.

— Как ты? — тихо спросил он. — По-честному.

Она не сразу ответила. Пальцами смахнула снежинку с перилы.

— Честно? Неуютно.

— Из-за них?

— Из-за себя, — сказала она. — Я как будто попала не в свой мир. Они хорошие. Все.Но я... не из этой компании. А быть не своей всегда чувствуется как-то иначе.

Дима помолчал. Потом кивнул.

— А я думал, ты и правда крепче всех нас.

— Снаружи — да. Внутри... бывает по-разному.

Он посмотрел на неё, внимательно. Тепло, без напора.

— Но ты осталась. Ты поехала с нами. Значит, не всё так плохо?

Ира чуть улыбнулась.

— Здесь есть... два человека, из-за которых мне здесь тепло.

Он поднял бровь, с интересом:

— Женя... и кто второй?

Ира посмотрела прямо перед собой. На снег, на деревья, на тьму. Но не на него.

Молчала.

Улыбка у Димы стала тише, мягче.

Он чуть наклонился, осторожно коснулся её плеча,обнял — не крепко, как бы проверяя, можно ли.

Ира не отстранилась.

Но и не двинулась ближе.

Он смотрел на неё — и вдруг, будто не думая, как мальчишка, решившийся впервые,потянулся ещё ближе.

Аккуратно, с замиранием.

На этот раз она отстранилась.

Не резко — мягко, тихо, почти жалея.

— Прости, — прошептал он.

— Всё в порядке, — ответила Ира. — Просто...

Он выдохнул, не обиженно — с пониманием. И вдруг спросил:

— У тебя что-то было? Раньше?

Она не ответила.

Только отвела взгляд.

Лицо вдруг стало закрытым, как за занавеской.

Он ждал.

И когда уже собирался перевести разговор, она сказала — очень тихо:

— Было.

Он молчал.

— Ты... ты тогда говорила Жене, — пробормотал он. — Я слышал. Не всё, но... звучало как что-то тяжёлое.

Ира молчала долго.

Руки сжаты на коленях, глаза смотрят в темноту, будто туда, гдекогда-то всё началось.

— Мне было двадцать один, — сказала она наконец. — Я тогда... Я была другой.Верила в любовь — такую, как в книжках. Глупую, безумную. Верила, что еслилюбишь, то всё — навсегда. И любой шрам — часть любви.

Дима не перебивал. Он сидел тихо, слушая.

— Я влюбилась быстро. Безоглядно. Он был старше меня, умел говорить красиво.Мама сначала пыталась что-то сказать, но я ведь была влюблённая, взрослая — как мнеказалось. Через год вышла за него. Сама настояла.

Ира сделала короткую паузу.

— Первое время всё было... хорошо. Даже слишком. Он был ласковый, заботливый.Дарил цветы. Готовил завтраки. И я думала: вот, я же говорила — любовь побеждаетвсё.

Губы у неё чуть дрогнули.

— Потом началось. Сначала — с мелочей. "Ты где была? Почему не убрала чашку?Почему борщ не тот? Почему прическа не та?" Я смеялась глупо, не всерьёз. А потом— уже всерьёз. Он стал... резким. Начал кричать. Сильно. Часто.

Она провела рукой по щеке — будто вытирая память.

— Один раз он просто опрокинул кастрюлю на пол прямо с плиты, потому что я неуспела к ужину. Второй раз... разбил мне косметику, потому что как ему показалось явыглядела как дешевка. А потом — начались удары. Не сразу. Первый раз он ударилпо плечу. Я подумала — соскользнула рука. Потом — по щеке. Потом — в живот. Онревновал ко всем. Даже к преподавателям в институте. Говорил, что я "таскаюсь там скаждым". Запретил выходить из дома без важной причины. Запретил учиться. Сказал, что институт — это блядство.

Дима опустил голову. Глаза у него стали тёмными, почти чёрными.

— В тот вечер... я просто задержалась. У нас была предсессионная консультация,ничего особенного. Я пришла домой позже обычного. Он был пьяный.

Она замолчала. Губы дрогнули. Голос стал сдавленным.

— Он... избил меня. Не как раньше, иначе.Я думала, я не встану.Серьёзно. Лежала наполу и думала, что, может, это конец.

Она сделала паузу.

— Когда он заснул, я встала. С трудом. Собрала вещи. В чём была — ушла. Через двачаса уже ехала в ночном автобусе.Перевелась в другой город. Жила на съёмнойквартире. Заново училась. Работала в столовой при техникуме. Ела хлеб с сахаром испала в пальто. Но жила. Без него.

Она выдохнула.Снег на перилах растаял под её ладонью.

— И сейчас я сижу вот тут, рядом с тобой, а внутри всё равно иногда слышу его голос.Как он говорит: "Ты без меня — никто. Ты ничего не сможешь. Ты грязная. Тебя никтоне полюбит".

Голос её дрогнул.Но взгляд — остался твёрдым.

— Но это же не правда.Я знаю. Не правда.

— Он был ничтожеством, — сказал Дима тихо, почти шёпотом. — Даже не человеком.Жаль, что ты прошла через это, очень жаль...

Ира не ответила. Только закрыла глаза. Веки дрогнули. Плечи чуть опустились, какбудто дыхание стало глубже, но тяжелее. Он чувствовал — не надо слов. Сейчаслюбые слова будут лишними.

Он немного придвинулся и осторожно обнял её. Не крепко. Не давя. Просто касанием,просто плечом к плечу. Она не отстранилась.

— Всё уже позади, — прошептал он. — Ты выжила. Ты смогла.

Ира кивнула едва заметно.И он вдруг ощутил, как она оперлась на него чуть сильнее,как будто у неё внутри оборвался узел. Не больно, а наоборот — с облегчением.

— А ты... — хрипло сказала она. — Ты не боишься всего этого? Моего прошлого?

— Я? — он чуть усмехнулся. — Это ты спрашиваешь одного из самых известных головорезовэтого города? Знаешь, я вот сижу рядом и думаю, что, может, впервые в жизни рядом счеловеком, которого действительно понимаю.

Он посмотрел на неё.

Ира — красивая.

Не в нарядной куртке, не в причёске, не вмакияже. А в этой уязвимости, в тихом голосе, в том, как она не делает вид, что ей всёравно.

— Ты сильная.

— Я устала быть сильной, — прошептала она.

— Тогда просто сиди тут. И будь. А я — рядом. Если замёрзнешь — скажешь. Если нехочешь говорить — тоже скажешь.

Он снял с себя шарф и, молча, укутал ей шею. Легко, без резких движений. Она невозражала. Её руки по-прежнему лежали на коленях, пальцы чуть дрожали от холода,но в глазах была тишина. Не пустота — именно покой.

— У нас за школой, — начал он вдруг, как-то не к месту, — был тупик. Междуспортзалом и старым сараем. Мы туда зимой бегали, как дураки, и сидели, пока губыне синеют. Болтали обо всём. И я сейчас себя чувствую так же. Только с тобой.

Она улыбнулась.Настояще.Тихо. Грустно.Но с теплом.

— И мне хорошо, — сказала она. — Странно, да? После всего... здесь, в снегу, вхолоде. Но — хорошо.

Он подвинулся ближе. Ира не отодвинулась. Наоборот — чуть склонила голову к егоплечу.

— Как будто мы — не взрослые. Как будто нам шестнадцать, и мы прячемся от всегомира.

— Пусть будет так, — прошептал он. — Хотя бы немного.

Они сидели молча.Снег всё шёл.А внутри — становилось по-настоящему тепло.

Тем временем в доме всё плыло. Алкоголь разливался по воздуху, как духи дешёвойодеколонной эпохи. Смех звучал чаще, слова — громче, а смыслы — становились всёразмытее. Кто-то спорил у окна о политике, кто-то в обнимку пел что-то под«Ласковый май», кто-то просто лежал на полу, как коврик.

Женя сидела на диване, опершись локтем на подлокотник, и молча пила коньяк изгранёного стакана.

Её стакан быстро опустел, но ей хотелось что-то держать в руках.

Паша сидел напротив.

Он вроде бы слушал Ворона, который что-то вещал про настоящую музыку — мол, «никакой Сиси Кейдж, только Наутилиус!», — но глазаПаши то и дело цеплялись за Женю.

А Женя — отвечала. Сухо, молча, глаза в глаза. Несколько секунд — и оба отводиливзгляд.

Она — первая.

Он — с опозданием.

Та девица — с глянцевыми губами и длинными ногтями — всё ещёсидела рядом с Пашей.

Она пила вино, кокетливо хихикала над чем-то, трогала его зарукав. Но его плечо оставалось каменным. А взгляд — всё чаще уходил куда-то всторону. Туда, где сидела Женя. Это ей не нравилось.

Женя это чувствовала — как хищник чувствует раздражённую змею.

Спокойно.

Осторожно.

Она была на грани, но не собиралась начинать первой. Не в этот раз.

— Женяяя... — протянул знакомый голос сбоку.

Буйвол, пьяный в мясо.

С глазами, как блюдца, и с улыбкой, в которой уже не было ни тормозов, ни стыда.

Он плюхнулся рядом, тяжело, как мешок с картошкой.

— Женя. Я вот смотрю на тебя, и думаю. Ты знаешь, кого ты мне напоминаешь?Маринку мою! — Он указал рукой на свою жену, которая сидела чуть поодаль, с видомобречённого карателя.— В ней такая же, как сказать... воинственность! — он попытался изобразитькрутящий жест рукой, чуть не пролив стакан себе на штанину. — Такая... как будто,понимаешь, может лбом стену, и та развалится!

Он послал жене воздушный поцелуй. Та, даже не поворачивая головы, подняла руку ипоказала ему кулак, недвусмысленно. Буйвол тут же отпрянул:

— Опа! Смотри, смотри, сейчас по лицу получу. Но люблю же! За это и люблю!Женщина с характером, как моя Марина — это сила. Это как танк. А ты, Женя, такаяже. Смотришь — и сразу ясно: не нытик. Не тряпка. Серьёзная баба. Даже не баба, а...

Он поискал слово в воздухе.

— Боевая единица! В тебе — стержень. Прям чувствуется. Сидишь, а у самой в глазах— как будто автомат Калашникова.

Женя тихо улыбнулась. Буйвол был смешной, искренний, как ребёнок, и пах слегка луком.

И тут — словно с другого конца комнаты — отрезало:

— Ага. Сила, — протянула девица, сидящая рядом с Пашей. — Сила в чём? В том, чтос ума по ней сходят из жалости? Или в том, что племяшка Дегтя — значит можно всё?

Все слегка притихли.

Женя медленно повернула голову. Глаза её были тёмными, как ртуть.

— Прости, ты что-то сказала?

— Я сказала, — девица выпрямилась, голос звенел, — что ты тут строишь из себя непойми кого. Ходишь такая молчаливая, вся в чёрном, глаза сверкают. А на деле —обычная жалкая девочка, которую жалеют. Паша жалеет. Дима — тоже. Все вокруг.Жалость и понты — вот и вся твоя "сила".

Комната застыла.

Женя встала.Не резко, медленно. Как будто бы не злилась вовсе.Она подошлаближе.Остановилась рядом.

Смотрела вниз. Спокойно. Уверенно. Голос — тихий, но зазвучал в каждом углу:

— Я много слышала за свою жизнь. Про то, какая я. И жалкой меня называли. Истервой. И молчаливой. И странной. Но знаешь что?

Пауза.

Девица не выдержала — фыркнула.

— Ни одна из них, — продолжила Женя, — ни одна не позволяла себе перейти тугрань, которую ты только что перешла.

Она шагнула ближе. Теперь между ними не было расстояния.

— Повтори. Только без вина и без фальши. Повтори прямо. Если ты смелая. Илизаткнись — и уйди.

Девица поднялась. Лицо — напряжённое. Плечи — будто готовые к драке, но внутри— неуверенность. Она не ожидала, что Женя не сдержится. Не ожидала, что та будет...не громкой. А страшно спокойной.

— Да пошла ты, — выдохнула она и попыталась оттолкнуть Женю плечом.

И вот тогда — Женя сорвалась.Сильнее, чем хотела.Быстрее, чем думала. Рука самавыстрелила — резкий, точный удар в щёку. Девица вскрикнула и качнулась. Женявцепилась в неё, в волосы, в руки, — всё тело сжалось в ярость, как пружина.

— Это тебе, — кричала она, — за все твои слова. За всех, кто считал, что можетплевать мне в спину. Я покажу тебе! Подстилка! Думаешь, ты тут главная?!

Она кричала не голосом — болью. Той, что накопилась у нее. За Андрея, за родителей,за каждый вечер, когда она была одна и сильная, потому что по-другому нельзя.

— Думаешь, я слабая?! Думаешь, можно вот так, да?!

Девица захлёбывалась визгом, отмахивалась, но Женя будто не слышала. Мир сузилсядо этой ярости — ярости чистой, как огонь.

— Женя! — Паша. Его голос — как крик сквозь воду. — Жень! Всё, хватит!Онподскочил, с трудом оттащил её.

Она вырывалась, как дикая, волосы спутались, губы дрожали от ярости., но он не дал себе ни секунды — прижал к себе, развернул. Женявырвалась — и снова вперёд.

— Я не позволю, ты слышишь?! Не позволю тебе поливать меня грязью!

Ворон в этот момент подскочил, вытащил девицу в сторону, та скулила, прижимаяокровавленный нос, губы дрожали, лицо бледное.

— Паша, отпусти! Она... она... —

— Тихо, Жень, всё, тсс, — прижимал он к себе, — хватит, слышишь? Хватит, слышишь, слышишь меня?

Паша в одну секунду поднял ее, и понёс на плече. Она отбивалась, но он нёс, незамечая ударов кулаками в спину. Сквозь людей, в другую часть дома, вглубь, куда-то в старый тёмный коридор, где пахло деревом и мылом.

— Пусти! — кричала она. — Я не закончила! Пусти меня, Паша!

Ира с Димой как раз в этот момент вошли с крыльца.

Ира застыла, рот приоткрыт.

Дима моргнул, будто очнулся от удара.

— Что происходит?! — спросила Ира.

Паша, не останавливаясь, махнул рукой:

— Я сам! Не надо, я сам!

В комнате осталась тяжёлая тишина. Девица сидела на полу, прижимая салфетку кразбитому носу. Кровь сочилась между пальцами. Глаза — полные ужаса излобы.

Ворон стоял рядом, потирая висок.Буйвол пьяно хлопал глазами.Катюха что-тошептала Каглаю. И тогда раздался голос Дегтя. Холодный, жёсткий, сдержанный. Оншагнул вперёд, оглядел всех:

— Что, мать вашу, здесь произошло?

Никто не ответил.

Ира не спросила ничего. Она всё поняла. В каждом движении Жени,в каждом крике — слышался глухой отголосок чего-то гораздо большего, чем простоссора. Ира стояла молча — не потому что не знала, что сказать, а потому что каждоеслово казалось слишком лёгким рядом с этим криком души.

Паша захлопнул за собой дверь, как будто отрезал весь тот шум, что остался в зале.

Никакой музыки, смеха, визга.

Только тишина и сбивчивое Женино дыхание.

Паша только поставил её на пол, как Женя резко оттолкнулась. Сердце колотилось в горле.Всё дрожало — руки, голос, комната вокруг.

— Чего ты на меня так смотришь? — выдохнула она. — Как будто я ненормальная?Как будто ты не знал, кто я такая?

Он молчал. Глаза у него были полные. Не злости — тяжести.

— Ну?! — выкрикнула она, — скажи! Я — больная! Травмированная! Всё правильно!Ударила несчастную девочку! Всем показала, какая я психованная! — она захохоталарезко, фальшиво. — Ну что, доволен теперь?

— Женя...

— НЕ НАДО, — рявкнула. — Не надо этих твоих голосов... мягких... я видела, как тына неё смотрел! Как будто ты уже давно смирился, что я — это конец!

— Женя, хватит...

— Да пошёл ты, Брава. Ты думаешь, что ты хороший, да? Думаешь, ты весь такойверный, стабильный, нужный? А на самом деле — ты просто... фальшь.

Она это сказала и сама испугалась.

Паша отшатнулся на шаг, как от пощёчины. Потом посмотрел прямо. Говорилмедленно, сквозь стиснутые зубы:

— Посмотри на себя.

Женя замерла.

— Посмотри, блядь, на себя, — уже громче. — Ты отталкиваешь людей, которые тебялюбят. Ты всеми силами делаешь всё, чтобы остаться одна. Чтобы никто не смогдобраться до тебя — даже те, кто рядом с самого начала.

Она сделала шаг назад, почти бессознательно. Он шёл за ней, не угрожающе — простоне отпускал.

— У нас всех что-то случилось. Все мы по-своему в говне, — продолжал он, — но мыхотя бы пытаемся держать грань. Хоть какую-то. Чтобы не перейти ту черту, гдезаканчивается сердце.

Женя язвительно хмыкнула:

— Да, конечно. Только вот вы все, после своих «что-то случилось», превратились вголоворезов. В мертвецов с ножами. Не перегнули, нет?

Он резко остановился. Глубоко вдохнул.

А потом вдруг — взрывом, как сорвавшаяся с тормозов пружина:

— Да глухая ты, Женя! — крикнул он, — ГЛУХАЯ!

Слова ударили, как лопнувший барабан. Он дышал тяжело, лицо вспыхнуло.

— Мы стали такими, потому что... — он замялся, — потому что ни у кого из нас небыло любви. Ни у кого. Ни дома. Ни руки. Ни даже, блядь, надежды, что кто-то тебя непредаст.

Он посмотрел на неё, глаза налились — не слезами, а тем, от чего сердце стучит вгорле.

— А ты... ты, Женя...Ты прошла через ад, я знаю. Но у тебя есть те, кто любит тебя.Искренне. Без условий. Дима, я,Ира.

Он шагнул ближе. Его голос дрожал:

— Дима с ума сходил. Не знал, чем тебе помочь, когда ты с ним перестала говорить.Ира... она бегала за тобой, как будто ты — её ребёнок. А ты? Ты ни разу даже непозвонила ей, я уверен в этом. А меня...— он сжал кулаки, — ...меня ты просто вычеркнула -Пауза— Хотя знала. Знала, чтоты для меня...Ты — мой воздух.

Женя не издала ни звука. Не отшатнулась. Не закричала в ответ.Просто смотрела.

Смотрела — и вдруг в ней всё оборвалось.Будто разом кто-то сдёрнул с неё броню.

Стукнула душа — прямо в грудь.

И она, без звука, как подкошенная, опустилась по стене, села на пол. И... заплакала.

Без истерики. Без надрыва.Просто... пошли слёзы. Из глаз, из груди, из живота. Онаобхватила колени, спрятала лицо.

— Прости, — прошептала она, хрипло, будто признание вырывалось из груди с болью,как осколок. — Я... я не знаю, как по-другому...

Паша стоял.

Молчал.Смотрел на неё — уже не как на ту, кто устроил драку, а как накого-то... потерянного.

Как на ту, кто не знает, куда идти. Как на ту, кто давно живёт внутри стены,построенной из страха, боли и одиночества.

Женя сидела на полу, будто рухнула от — от осознания.Что всё, что было— рушится.И что в этом она сама виновата.

Он присел рядом. Просто... рядом.

Не прикасаясь.Не сближаясь.

Как будто это всё, что он сейчас мог сделать правильно.Помолчал, и заговорил глухо, почти в сторону:

— Ты заигралась, Женя...

В её груди что-то дернулось.

Она не ответила, только подняла голову.

— Когда я увидел тебя тогда, в Олимпе... перед тем, как ты на рынке устроила мясо...Ты зашла — вся изо льда. В тебе не было ни света, ни тепла. Глазами режешь, голос —как нож.Ты была... не ты.

Он покачал головой.

— Я испугался. Не кого-то там — тебя.

Женя сжала пальцы. Горло стянулось в боли — глухой, тянущей. Она помнила. Всёпомнила. Как делала этот шаг через грань. Как становилась той, кого сама сейчасненавидела.

— Я не верил, что это ты— Паша покачал головой — Но понял: ты не притворяешься.Ты правда такой стала. Жесткая, злая. Не к другим — к себе.

Женя стиснула зубы.Слушать было невыносимо.Он говорил её страхами. Он — виделеё.Видел слишком много.Паша продолжал:

— Жизнь — штука, да. Грязная, сложная, нелогичная... и сука очень часто несправедливая.Никто из нас не знал, куда попадёт.Просто однажды... остаёшься безтого, кто мог бы тебя удержать. Без плеча, чтоб в нужный момент остановили — "эй,не туда пошёл".И всё.

Он выдохнул, медленно:

— Мы здесь... с улицей... с этим всем дерьмом — не потому, что мечтали.А потомучто оно нас подобрало.Потому что когда ты стоишь один посреди города и никому не нужен — улицастановится единственным, кто хоть что-то да пообещает.Выжить.Не бытьненужным.Быть кем-то.

Он замолчал, а Женя в это время ощущала, как всё в ней крошится. Она вспомнила, какумирал Андрей.

Как смотрела в потолок в пустой квартире.Как искала смысл в тренировках, в силе, взлобе.Чтобы никто больше не смог причинить боль.Но сейчас...Паша говорил — икаждый его голос был против этой брони.

— Я тогда... до тебя, — он глянул в пол, — я уже смирился.Что это моя жизнь.Что вдругой мне никто не поверит. Думал: всё.Это мой путь. Улица, кровь, тихиепохороны.Никто не будет плакать.Никто не вспомнит.— А потом ты.— Он чутьулыбнулся. — Ты появилась, и я...Я с первого вечера понял, что ко всем чертям хочусломать всё, что у меня есть.

Он взглянул на неё:

— В ту нашу первую ночь... я лежал рядом с тобой. Смотрел, как ты спишь.И думал:вот бы всё бросить.

Уехать, ,ты, я...И больше ничего. Ни разборок, ни долбаных границ. Я подумал:может, и я могу быть живым.

Женя дрожала.Каждое его слово било в самые хрупкие места. Она больше не могласмотреть. Опустила голову. Руки сжались на коленях.

— А теперь... ты сама себя уничтожаешь— Он говорил тише, но крепче. - Всё, чтотебе дали — любовь, дом, хоть какой-то свет — ты сама своими руками рвёшь, какбудто не имеешь права на это.Ты будто бы решила: раз мне было больно — пустьбудет и дальше. Пусть до конца.

Он наконец посмотрел прямо ей в глаза.

— А мне больно смотреть, как ты себя кромсаешь. Как будто хочешь показать, что всёэто — не по тебе.Как будто хочешь доказать самой себе, что не заслуживаешь ничего.Ни счастья ни любви...

Женя хотела ответить. Но не смогла.Ком в горле, как цемент. Всё нутро горело отстыда, от боли, от... правды.

— Я... — выдохнула она, едва слышно, — я просто не знаю, как жить... Если менякто-то любит, то сразу умирает...

Слёзы побежали по щекам. Не рыдания — раскаяния.

Тихие, горячие.Такие, что не унижают, а очищают.

Такие, что текут от правды, которую нельзя больше прятать.

Паша, не говоря ни слова, осторожно положил руку ей на плечо. Аккуратно, как к раненому зверю.Как к человеку,которого слишком часто рвали, чтобы держать сильно.

Она вздрогнула — но не отстранилась. Наоборот — будто внутренне выдохнула. Онприжал её к себе, и Женя уткнулась носом в его шею.Там было тепло.Безопасно.Онгладил её по волосам.Пальцы шли медленно, мягко, почти неощутимо.Паша шептал:

— Всё хорошо... слышишь? Всё хорошо. Мы все падаем, Женёк. Все.Ошибаемся,орём, ломаемся. Это нормально. Главное — не застревать там. Главное — понять, чтожить можно дальше.С любовью, с болью, с людьми.

Женя медленно дышала, вбирая в себя его голос.Будто каждое слово Паши растворялов ней тот лёд, который она сама заморозила.

Он не осуждал.

Он не жалел.Он просто был с ней.

Спустя минуту — или, может быть, целую вечность — Женя чутьотстранилась.Подняла взгляд.Глаза красные, всё лицо мокрое.Макияж размыт, губыраспухшие, нос красный, как у ребёнка после долгого плача.Но в её взгляде — никапли стыда, только усталость, и правда.

— Прости меня, — прошептала она.— Я столько ужасных слов наговорила тебе.Я недумаю так... правда...Я просто... мне было так больно. Я хотела, чтобы боль ушлахоть как-то. Хоть через злость. Хоть через тебя...

Паша посмотрел на неё долго.И с какой-то тихой, мужской нежностью — поцеловал влоб.

— Я знаю, — тихо сказал он.

Тишина опять упала.

Но теперь — тёплая.В ней не было больше гнева.Только — они. Ив этот момент что-то внутри них, давно сдерживаемое, хрупкое, голодное —потянулось.

Женя не знала, кто первый.Кто сделал этот шаг. Может, она, может, он.Но вследующее мгновение их губы встретились — и всё,что было внутри, вырвалось черезпоцелуй.

Не нежный.

Не робкий.

Жадный.

Живой.

Как будто они оба умирали от жажды —и только сейчас нашли воду.

Он держал её за лицо.Её пальцы скользнули ему в волосы.Они дышали друг вдруга.Целовались, как те, кто давно потерял всё — и вдруг нашёл . Их губы находились итерялись.Снова и снова.И в этом поцелуе не было ничего показного —только всё, чтоне могли сказать словами.

Они остановились, оба задыхаясь, лбами прижались друг к другу.Глаза прикрыты.

Дыхание сбито.Но в груди — впервые не боль, а покой.

— Ты у меня есть... — прошептала Женя.

Паша не ответил, только крепче обнял.Она чувствовала, как сильно бьётся егосердце.

Он был живым.

Он был её.

Молчание ещё повисело между ними, тихое, глубокое.

Женя вдруг выдохнула, чуть отстранившись, и с неловкой усмешкой, будтоотмахиваясь от собственной слабости, пробормотала:

— А как же твоя богиня... с которой ты был?

Голос — слабо-насмешливый, но за этим смехом — пряталась боль.Та, которая щемитв боку.Та, которая не хочет признавать, что ревновала.

Паша глянул на неё.

Улыбнулся.

Не отпуская.Губы всё ещё рядом. Лоб — почти к её лбу.

— О... — протянул он, с тёплой усмешкой. — У Жени, оказывается, характер нетолько кусачий... она ещё и ревнивая?

Он засмеялся — негромко, но с тем смехом, от которого становится теплее.Женязакатила глаза, фыркнув, но уголки губ дрогнули.

— Та девка... — сказал Паша мягко. — Ворон подцепил её подругу. А та — ни вкакую одна ехать.Да, я не отрицаю — она липла. Лезла. Пыталась.Но... я к ней даже неприкоснулся.

Он провёл рукой по её щеке — большим пальцем по слезной дорожке, которая ужевысохла.

— Ни в тот день, когда ты увидела нас в машине. Ни сегодня.Никогда.

Он вдруг стал серьёзным.

— Я оказался, походу, однолюбом...— и голос чуть дрогнул, но не ослаб — И, сука, ядаже представить не могу, как можно хоть на кого-то смотреть, если у тебя в сердце ив голове — одна.Одна. Ты Женя.

Он сказал это — просто.Без позы. Без красивостей.

— Я за тебя умереть готов, — тихо добавил он. — Но лучше бы... жить.

Женя смотрела на него.И не могла дышать.Потому что всё внутри...всё внутринаконец перестало бороться.

И когда он склонился к ней — не чтобы утешить, не чтобы объяснить,а чтобы простобыть рядом,она встретила его губы сама.

Поцелуй стал другим.Глубже.Смелее. Теперь не было страха.

Не было масок, не было злости.Было только это странное желание —быть рядом.Желание быть ближе, чем кожа, глубже, чем дыхание.

Он держал её — всей тяжестью своих ладоней, будто боялся, что она исчезнет. Он горячий, влажный,живой.От его кожи пахло теплом, и чем-то терпким —она не знала, что это,но этосводило её с ума.

Она тянулась к нему — сама, без стеснения.Тело жаждало прикосновений, как будто оно голодало всё это время.

Паша целовал её — не спеша, с жадной нежностью.Губы скользили от рта к шее, отшеи к ключице.

Женя задрожала.Каждое касание отзывалось в самом центре.Будто оннажимал не на кожу —а на какие-то глубокие, тайные струны, от которых у неёперехватывало дыхание.Его пальцы скользнули под край её футболки — медленно, снажимом,будто учились читать её заново.

Она выгнулась навстречу, подавшись под его ладони.

Он снял её одежду — не спеша, с уважением.С вожделением — да, но без грубости. Онсмотрел на неё, и в его взгляде не было похоти.Только жажда быть с ней, в ней,навсегда.

Когда её грудь оказалась открыта,он провёл языком по её коже — от ямочки междуключицами вниз,

и Женя не сдержала тихий стон.

Он отзывался в ней горячей вспышкой, как будто телоне выдерживало напряжения.Каждое движение — как электрический ток.Как пламяпод кожей.

Она стянула его рубашку, проводя ногтями по спине.

Ему это нравилось — он втянул воздух сквозь зубы, и цапнул зубами её за шею.Не больно, слегка.Она задышала чаще. Он этоуслышал.

Когда он вошёл в неё,всё пространство вокруг сузилось.Всё исчезло.Был только этотмомент — их тела, их движения, их жар.Он двигался в ней медленно, сдавленно, ссилой.

Как будто не трахал, а искал.Как будто искал её душу — через её тело.

Женя выгибалась, прижимаясь, впиваясь в него ногтями.

Всё было остро.

Каждое движение — удар сердца.

Каждое столкновение — как будто пробивало наизнанку.

Они сливались заново и заново,без пауз, без слов.Целовались в шею, в плечо, в губы, влоб —всё было слишком много —слишком жарко, слишком живо, слишком наконец-то.

Женя чувствовала, как он внутри — и душой, и телом.Как будто он стал еёпродолжением.Как будто этого не хватало, чтобы всё в ней собралось в целое.

Он шептал:

— Ты моя. Ты... моя.

Она только стонала, глухо, бессвязно.

В ней поднималось что-то сильное, хрупкое, дикое.

Оргазм накрывал не резко, а тяжёлой волной —как будто всё тело взрывалосьизнутри.Она выгнулась, зарылась лицом ему в плечо,и его имя сорвалось с её губ —глухо, хрипло.

Он последовал за ней.Глухо зарычал.Вцепился в неё, прижав так, будто без неё невыжил бы ни секунды.

Потом они лежали.

Мокрые, обнажённые, сквозь приоткрытое окно тянулопрохладой.Она дышала ему в грудь, он гладил её по спине.

— Женя... — выдохнул он, —Если ты исчезнешь ещё раз... я всё, я просто... с умасойду.

Она улыбнулась сквозь жар.Провела пальцем по его губам, и прошептала:

— Тогда придётся остаться.

Тем временем в доме всё как будто утихло.

Кто-то снова включил музыку — "Комбинация" заливалась весёлым голосом из магнитофона.

Жизнь шла своим пьяным, разбитым, но по-своему тёплым чередом.

Дима сидел на диване, раскинув руку на спинку, и с каким-то щенячьим восторгомсмотрел на Иру.

— А вы, Ирина Вадимовна, между прочим, ещё и... и ох какая женщина, — протянулон, коснувшись её локтя с театральным уважением.

— Перестань, — Ира уже пила вторую рюмку коньяка, щёки розовели, глаза блестели.Она хохотала, закидывая голову, — у тебя язык как у змеи.

— Не как у змеи, а как у дипломата! — возразил он. — Укусить — не укусит, а опутает— мало не покажется.

Где-то в углу Каглай с Буйволом устроили турнир по рюмкам.

— Кто проиграет, тот завтра жарит мясо с утра! — крикнул Каглай.

— Согласен! Только чтоб без ваших этих женских подсказок, — кивнул Буйвол, косясьна свою жену.

— Женя! Женя! Где моя ведьма любимая? — пьяно заголосил Каглай, и снованаполнил рюмку.

Но Жени не было видно, и Паши — тоже.

— Что-то их долго нету, а? — пробасил Буйвол. — Понятно... Может, мирятся... Илине мирятся... а наоборот — сближаются.

Он захохотал, сам же и залившись от собственной шутки.

Маринка тут же ударила его локтем под рёбра:

— Ты,Игорь , следи за своим языком. Тоже !

— Да чё ты, женщина... Я ж по-доброму! По-доброму, чёрт возьми! — затараторил он.

— Я ж за молодых! Пусть там у них, как говорится, возгорание пойдёт! Ой...воссоединение, тьфу ты, чёрт!

Света, сидевшая на диване, укутанная в плед и поджав губы, тут вздернула голову:

— Ага. Может, и не воссоединились, а уже убила оне его, а?

Комната стихла. Все обернулись.Дима медленно поставил рюмку на стол.Посмотрелпрямо на Свету.

Голос — низкий, без шутки:

— Ты бы рот прихлопнула, Светка, пока цел.

— А что? — фыркнула она. — Вы сами видели, как она на меня накинулась. Эта...Безумная!

Ира выпрямилась.

В глазах — спокойно, но жёстко.

Она даже не поворачивалась к Свете, просто сказала ровно:

— Знаете... Когда женщина начинает вешаться на чужого мужчину, ей стоит заранеепонимать, что последует не восхищение, а пощёчина.Иногда — не только фигуральная.

— Чё?! — Света резко повернулась к ней, — ты...что...как ты меня назвала?

— Я никого не называла. Но, если вы примеряете фразу на себя — значит, я попала вточку, — Ира отпила коньяк, не отводя глаз.

Света нахмурилась, лицо пошло пятнами:

— Да пошла ты нахуй, мышь серая!

— А ну хлеборезку хлопни свою! — рявкнул Дима, взлетая с места. — Ты и пыли из-под ногтей их не стоишь, а пасть тут разеваешь.

Света вскочила, злая, униженная.

— Люда, пойдём отсюда, тут одни ненормальные!

Люда, сидевшая у окна и слушавшая философию Ворона, встала, натянула шубу:

— Ворон, дорогой... ты нас подбросишь в город?

Ворон, держа в одной руке сигарету, а в другой рюмку, обернулся к ней,прищурившись:

— Мадам, не обессудьте, но мне с бестолковыми и слабыми на передок — не попути.Я лучше пойду один — но с честью.

Каглай захлопал:

— Ворон! Золотой ты мой! Красавец! В точку! За философа!

Ира рассмеялась.

Дима вздохнул, снова налил.Вечер продолжался. А где-то в глубинедома, в одной из комнат,свет всё ещё был выключен — и только тепло от двух телбыло настоящим светом этой ночи.

Они лежали, прижавшись друг к другу. В комнате пахло сухим деревом, женинымпарфюмом, и чем-то простым — шерстяным пледом, которым Паша их накрыл.

Из-за двери еле слышно доносился гул голосов — будто праздник шёл где-то в другом мире.

Женя лежала, уткнувшись в его грудь, тишина между ними была лёгкой, приятной.

Но мысль, одна-единственная, всё же вырвалась:

— Может, нам стоит вернуться?.. — тихо, будто нехотя, будто уже жалея о сказанном.

Паша не ответил сразу. Только вздохнул и пальцем провёл по её ключице. Потомответил коротко, хрипло:

— Не-а.

— Почему? — лениво спросила она, улыбаясь сквозь полудрему.

Он чуть откинулся на подушку, глядя в потолок, и усмехнулся:

— Да там уже все вмазанные . Им до нас, как до луны. Они всё поняли ещё час назад.Поняли, что нам надо... просто побыть вдвоём.И тише, как бы между прочим:Да и Димону с Ирой надо больше сблизиться. Там... хм... явно жарче, чемшашлыки.

Женя усмехнулась.

— Думаешь, у них что-то серьезное?

— Ага. Только сам Димон об этом ещё не понял, — Паша усмехнулся. — Но по немувидно. Как он на неё глядит. Как шутит. Он с другими так не шутит.

Женя повернулась к нему, локтем облокотилась на его грудь, склонив голову.

Глаза прищурила, губы чуть поджала:

— А как же Светочка? Твоя богиня? Не скучает ли по тебе там, у печки?

Паша фыркнул, как от неожиданного чиха, перевернулся резким движением инавалился на неё, схватив за бока:

— Так! Всё! Я же предупреждал: будешь язвить — съем!

— Ай! Не-е-ет! Паша! — Женя захохотала, высоко, звонко, с настоящим, живымсмехом, — Отстань, мерзавец! Щекотно, блин! Перестань! Я — нежное существо!

— Вот именно! Съедобное существо, — ухмыльнулся он, не отрываясь — С розовымносом, растрёпанными волосами и характером, как у дикого хорька.

Женя, смеясь, кое-как вывернулась, легла обратно, вздыхая с довольным ворчанием:

— Когда-нибудь ты поплатишься за всё это. Я подстрою тебе западню.

— Ну, значит, буду ждать с удовольствием. Главное — чтоб ты была рядом, —выдохнул он, укрывая их пледом до плеч.

В комнате стало чуть темнее — за окном кто-то прошёл с фонариком. Сквозьзанавески проскользнул тонкий свет, пробежал по потолку, затух. Печь потрескивала вуглу, откуда шло слабое, ровное тепло.Где-то на первом этаже кто-то снова засмеялсягромко, по-пьяному.

Но до них это уже не долетало — как сквозь вату.

Паша тихо дышал рядом. Его пальцы всё ещё касались её руки — неотрывно, будтобоялся отпустить.Женя лежала с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок.Сердцебило мягко, ровно. Словно и оно тоже — оттаяло.

— Паша?..

— Ммм?

— Я...уже и не думала, что могу чувствовать себя... вот так. Просто хорошо ,спокойно...

Он не ответил. Только подтянул её ближе, уткнулся носом в шею.Она прикрылаглаза.

А потом уснула.

Без снов. Без боли. Словно впервые за последнее время— позволила себе быть живой.

Ночь отступала медленно, как пьянчужка, цепляясь за углы, не желая уходить. Подому рассыпались пустые бутылки, окурки, перевёрнутые стулья и чьи-то носки.

Сквозь шторы пробивался первый свет, с трудом прокладывая путь сквозь табачныйтуман и тяжёлый запах перегара.

Кто-то храпел в большой комнате, кто-то сопел в коридоре, завёрнутый в куртку. Где-то глухо падала ложка.

Где-то бормотали во сне имена...

Женя проснулась от того, как в лицо мягко ударил свет.

Он был не резкий — размытый, тёплый, будто изнутри дома лилась весна, но за окномвсё ещё стояла зима. Из щели между шторами пробивался узкий луч, он скользнул пощеке, по руке, и медленно пополз дальше, к грудной клетке, под одеяло.

Первые секунды она лежала, не двигаясь, слушала.

Дышит кто-то рядом, тихо, ровно. Тело — тёплое, обнимающее. Её нога перекинутачерез бедро, а ладонь — на чужой груди, где мерно билось сердце. Кожа — голая, унеё, у него. Под одеялом — сплетённые ноги, беспорядок простыни и мягкий запахтабака, тела и какой-то выветрившейся вчерашней боли.

Она пошевелилась.

Паша шевельнулся в ответ — крепче обнял, даже не просыпаясь.

Женя уткнулась носом в его ключицу. Странное чувство — не хочется никуда идти. Нехочется вспоминать, кто ты, где ты, что впереди. Хочется остаться в этой точке —здесь, под одеялом, в старом доме, где пахнет сгоревшими поленьями и мужскимтелом. Хочется остаться, будто это и есть настоящая жизнь. Остальное — быловременно.

Паша шевельнулся, выдохнул сквозь сон:

— Мм... ты уже проснулась?

— Угу, — прошептала она, не открывая глаз.

— Плохо спала?

— Наоборот, — она прижалась сильнее. — Первый раз за последние недели нормально.

Он хмыкнул, рукой нащупал её ладонь, переплёл пальцы.

— А ты, случаем, не влюбляешься?

— Что?

— Ну, — усмехнулся он, не открывая глаз. — Ты утром не бьёшь меня. Этоподозрительно.

Женя тихо рассмеялась. Смех — ещё сиплый, как и голос, но с теплом.

— Не радуйся. Просто слишком приятно, чтобы портить момент.

— Можешь бить позже. Я привык.

Он потянулся, открыл глаза и посмотрел на неё — растрёпанную, сонную, в тени, сприщуром и заплаканным макияжем, который за ночь окончательно исчез.

— Ты красивая, — сказал он просто.

Женя фыркнула:

— С опухшими глазами и красным носом?

— Особенно с таким. А ещё — голая. Это, между прочим, улучшает восприятие.

— Паша!

— Что? Я не могу быть честным?

— Ты маньяк.

— Твой маньяк, — подмигнул он, и Женя только качнула головой, пряча улыбку в егоплече

Женя села на край матраса, натягивая джинсы. Спина голая, плечи бледные отутреннего света, волосы растрёпаны. Где-то под кроватью валялась её футболка, Пашатак и не нашёл второй носок.

— Ты не хочешь мне сказать, — пробормотал он, застёгивая штаны, — как мойремень оказался в цветочном горшке?

Женя усмехнулась, не оборачиваясь:

— Я даже и не знаю. Мы же вели себя как взрослые и культурные люди!

— Ага, особенно в момент, когда ты меня скинула с матраса.

— Не ной, выжил же.

Она встала, подошла к старому зеркалу, кое-как пригладила волосы. Макияж былполностью измазан, глаза покрасневшие, губы распухшие, но... в отражении ей почему-то не хотелось морщиться. Лицо было живое, уставшее, но тёплое.

Паша подошёл сзади, накинул ей рубашку на плечи.

— Слушай, если сейчас выйти к ним — нас убьют.

— Почему?

— Потому что у нас вид... как будто мы выжили после маленькой бури. Или послеземлетрясения.

Женя фыркнула:

— А ты думал, буря прошла незаметно?

Паша усмехнулся и притянул её за талию:

— Нет, но это была лучшая буря в моей жизни.

Они одевались медленно, не спеша. Где-то снаружи кричала ворона. Звук былхриплым, будто похмельным. Снег за окном искрился от солнца, деревья стояли голыеи острые, словно вымытые до бела. Дача скрипела, как старый корабль, но от этогобыло только уютнее.

— Надо будет потом с тобой куда-то поехать, — вдруг сказал Паша. — Не в смысле вкабак. А так, куда-то... где море. Где ничего не надо решать. Просто ты и я.

Женя на секунду замерла. Потом выдохнула:

— Поехали хоть сейчас.

— Сбежим?

— Ага. Я — ты — дорога.

— А корм? А вода? А зимние шины?

— Будем жить на любви и сухарях.

— Главное, чтоб не на лапше и недосказанности, — буркнул он, но в голосе былотолько тепло.

Они снова переглянулись. И в этих взглядах уже не было недоверия. Только тишина изнание — мы живы, и мы рядом.

Паша откинул дверь, холодный воздух ворвался в комнату. Женя поёжилась, кутаясь всвитер.

Он взял её за руку, коротко сжал.

— Ну что, готова возвращаться в логово?

— В логово алкоголиков и философов?

— Ага. Думаешь, они там уже пришли в себя?

— Учитывая, кто там... — Женя хмыкнула. — Не ставлю на трезвость.

— Тогда мы будем их утренним апокалипсисом.

Они вышли в коридор — Паша придерживал её за спину, пока она шагала босиком, ненайдя свой второй носок. Тихо, без суеты, улыбаясь.

Ира проснулась от странного звука — где-то за дверью кто-то чихнул, потом хлопнуладверь. За окнами всё ещё лежал снег, но утро было уже не тёмным — серо-золотистым,ленивым.

Комната, где она спала, была чужой, но не совсем неприятной — диван скрипучий, вуглу какой-то шкаф с облупленной краской, рядом с ней куртка, аккуратно сложенная

Дима ей подложил как одеяло.

Она села, прижав ладони к лицу. Голова немного гудела.

Сердце — нет.

Неожиданно спокойно.

Она вспомнила: вечер, разговоры, музыка... Женя... Паша... Света... Потом улица.

Потом разговор с Димой.

Его рука на её плече, тёплая, неловкая. Его попыткапоцеловать, её увертливое молчание. А потом — как он, молча, отвёл её обратно в дом.

Не стал обижаться, не стал настаивать. Просто нашёл для неё диван и принес плед.

Ира встала, накинула кофту. Выйдя в коридор, почувствовала запах кофе иподжаренного хлеба.

На кухне, слегка сгорбившись, стоял Дима. У него была та самая мягкая сутулостьчеловека, который не выспался, но почему-то счастлив.

— Доброе утро, — тихо сказала она.

Он обернулся. Улыбнулся, легко, без наигранности.

— Привет. Я думал, ты ещё спишь. Хотел завтрак сделать до того, как тыпроснёшься... Чтобы не смущать присутствием кухонного дилетанта.

— Мм... запах хороший. Это что? Кофе?

— Почти. То, что нашлось. Но с душой, — он показал на кружки. — Хочешь?

Ира села за стол.

Уютно.

На ней была та же одежда, но казалось, будто за ночь в нейчто-то изменилось. Что-то внутри устало метаться. Стало чуть спокойней.

— Ты хорошо спала? — спросил он, ставя перед ней чашку.

— Не помню когда в последний раз спала настолько... безмятежно.

Он сел напротив. Несколько секунд — тишина.

— Я вчера много думал, — сказал Дима, смотря в стол — После улицы. После нашегоразговора. Я рад, что ты тогда не отвернулась. Не сбежала. Что вообще... что ты приехала.

Ира чуть опустила глаза. Пряча смущённую улыбку.

— Я, если честно, не знала, как себя вести. Всё было слишком громким. И я вроде быне из этого мира... Но ты сделал так, что мне не было страшно.

Дима поднял на неё взгляд. В нём — растерянная нежность. Такая, которуюневозможно сыграть.

— Мне... хочется, чтобы ты здесь осталась. Ну... не здесь, на даче. А... — онзапнулся. — Рядом.

Ира посмотрела на него. Не испугалась. Просто кивнула.

— А мне хочется, чтобы ты иногда не пытался быть слишком правильным со мной.

Просто будь.

Он усмехнулся.

Их накрыла пауза, в которой всё стало понятным.

В гостиной, заваленной куртками, пустыми бутылками и перемятыми подушками, застолом уже сидел Каглай — с припухшими глазами, в спортивках наизнанку и скружкой крепкого чая, из которой благоухало... явно не только чай.

— Доброе утро, страна, — пробормотал он, качнувшись.

Рядом, кутаясь в одеяло, сидела Катюха и зевала так, будто вытягивала душу наружу.

— Ты зачем опять вино в чай плеснул? — спросила она с полузакрытыми глазами.

— Это не вино. Это витамин D, — серьёзно ответил Каглай. — А витамин C будетвечером. В коньяке.

На диване раскинулся Буйвол. Один носок, один тапок, рубашка наполовинузастёгнута, глаза — наполовину открыты.

— У кого есть солёные огурцы? — хрипло спросил он в пространство. — Или хотя быжена с сердцем...

— Сердце у тебя за печенью где-то, — ответила Марина, протягивая ему стакан сводой. — Пей и не позорься.

— Марина, ты моя боль и моя скорая помощь, — вдохновенно сказал Буйвол. — Воткого надо было в медики отдавать, а не в бухгалтера.

— Меня надо было в монастырь отдавать, — буркнула Маринка. — Дотебя.

Ворон,сидевший с видом философа и слегка пьяным лукавством сказал :

— Знаешь, Маринка, — говорил он, — держать мужа в ежовых рукавицах — это путьв никуда. Мужчина — он зверь, ему нужна свобода, иначе душа тухнет, как потухшаясвеча.

Маринка посмеялась:

— Вот-вот, Ворон. Только не забудь, что без поводка он тоже может куда угодносбежать.

Они оба рассмеялись.

Дима и Ира вышли из кухни — слегка смущённые, но уже болееуверенные в своей новой «утренней реальности». Они проходили мимо разбросанныхбутылок, пустых стаканов и лежащих на полу курток.Из кухни донёсся грохот —

Каглай уронил половник, а потом громко выругался:

— Вот вы все тут, а Женя с Пашей где? Я чайник ставлю, а они, значит, важные!

— Может, и не трогать их пока? — кивнул Дима, прикрываясь от зевка. — Людямтоже нужен отдых. Тем более они за вчерашнее заслужили.

Каглай хмыкнул:

— Да, и то верно. Там, глядишь, до свадьбы дойдёт.

— Тьфу на тебя, — сказала Катюха. — Не каркай, Женька еще маленькая.

А Буйвол уже возился с бутербродом и рассуждал:

— Женя... вот баба, а! Уважаю. Есть в ней огонь, как у меня молодости... Только у неёмозг тяжелее, чем у меня был.

— У тебя был не мозг, а фейерверк, — прокомментировала Маринка, — и с таким жеэффектом: громко, страшно, и всё мимо.

Все засмеялись.

В доме снова зазвучал смех, тёплый, похмельный, домашний.

Усталость после вчерашнего сидела в каждом, но никто не жаловался. Жизньпродолжалась — нелепая, шумная, настоящая.

Дверь в коридоре скрипнула — не громко, но в этой деревенской тишине онапрозвучала как выстрел. Все, кто уже расселся за кухонным столом и в гостиной,обернулись почти синхронно. У кого-то в руке застыл бутерброд, кто-то дажеприподнялся.

В гостиную зашли знакомые силуэты. Паша — в своей чёрной майке, растрёпанный, спомятой, но счастливой рожей, и с той ленивой походкой, как будто только что встал спляжа в Ялте, а не с деревянной кровати в Лесном.

Женя — босиком, волосы собраны кое-как, на плечи накинута его рубашка, котораяболталась, как флаг после бури. Щёки румяные, глаза блестят, а на губах — лукавая,очень узнаваемая улыбка.

И как-то сразу в доме сделалось тихо.

— Ну здрасьте, — сказала Женя, обводя всех взглядом. — А мы вот... воздухомподышать уходили.

Паша кашлянул, словно прятал смех.

Каглай, не сдержавшись, зааплодировал:

— О, пташки наши вернулись! В любви и в дыму, как в кино!

— А мы тут думали, вы к ЗАГСу поехали, — пробормотал Буйвол, потягиваяминералку. — А вы, глядишь, просто воздухом подышать...

Маринка толкнула его в бок:

— Не лезь к ним.

Женя хмыкнула, не моргнув:

— Ага, воздух тут какой-то очищающий чтоли.

Паша фыркнул, отводя глаза, но улыбка осталась.

Катюха, уже с кружкой чая, уставилась на них и вдруг громко сказала:

— Ну слава Богу! А то мы тут переживали. Уже чуть в лес не пошли с собаками.

— Какими собаками? — удивился Каглай. — У нас в доме нет собак.

— Вот именно, — ответила она. — Мы настолько волновались, что готовы были ихзавести и идти искать.

Все рассмеялись.

Дима, сидящий на диване рядом с Ирой, перевёл взгляд с Жени на Пашу, потомобратно. Понимающе кивнул. Ира только чуть улыбнулась — как учитель, которыйрад, что хулиганы наконец выдохлись и влюбились.

— А чё вы такие довольные? — спросил Каглай, прищурившись. — Неужели кофе ужепопили?

Женя кивнула, совсем невинно:

— И не только кофе. Жизнью насладились.

Паша приобнял её за талию — легко, естественно, и никто не сказал ни слова. Нопочти все почувствовали: что-то между ними изменилось.

Что-то встало на своё место.

Как будто после долгой грозы наконец вышло солнце — пусть зимнее, пусть холодное,но всё равно — яркое.

— Ну, раз все в сборе... — сказал Буйвол, шумно вставая. — Кто там кричал, чтожрать пора? Я, что ли?

— Конечно ты, — сказала Маринка. — Кто ж ещё, как голодный мамонт?

— Тогда объявляю завтрак! — гаркнул он. — Ибо после любви и пьянки спасаюттолько три вещи: еда, вода и тишина!

— А иногда и тишину можно исключить, — пробормотал Ворон, наливая остаткиконьяка себе в чай.

Смех, чоканье, запах еды и тепла вновь наполнили дом. И среди всего этого — Женя иПаша, севшие рядом, как будто не было ни ссоры, ни отречений, ни боли.

Просто... рядом.

И этого было достаточно.

Кухонный стол, покрытый клеёнкой с облезшими розами, быстро заполнялсянехитрой, но родной едой. Варёные яйца, хлеб в подрумяненной корке, колбаса,которую кто-то выменял в центре «по блату», помидоры из банки, а в центре стола —заварной чайник в вязаной шапочке.

Дымок от сигареты вился откуда-то сбоку, будто символ вчерашнего веселья. Буйволгремел ложками, Каглай в спортивках щёлкал семечки прямо в ладонь, Дима наливалвсем крепкий, как нефть, чай.

— Ну, с добрым утром, товарищи! — провозгласил Буйвол, поднимая рюмку с чем-томутным. — У кого внутри как будто танк разворачивался, тому — запить, закусить иулыбаться.

— А у кого внутри тишина, тому сочувствуем, — хмыкнул Ворон, закусывая чёрнымхлебом.

Женя, облокотившись на локоть, лениво смотрела, как по столу ползёт капля солёногоогуречного рассола, и вдруг, будто бы невзначай, сказала:

— А где же... наша Людочка... и Светочка? — особенно выделив имя второе, с лёгкой,почти невидимой усмешкой, после чего бросила быстрый взгляд на Пашу.

Паша фыркнул, кашлянул, как будто закашлялся от хлеба, и уставился в чай. Ноуголки губ предательски дрогнули. Ему, чёрт возьми, было приятно – она ревнует.Неиздевается, не отталкивает - ревнует.

Значит, всё не зря.

Буйвол, не замедлив ни на секунду, с набитым ртом пробормотал:

— Да Ира, по-моему, их вчера выгнала к чёртовой бабушке. Как настоящая

учительница — "вон из класса и чтоб дневник на стол, и завтра с родителями!"

Женя расхохоталась, так искренне, с тем самым смехом, который бывает только посленастоящей разрядки, после боли. Смех от сердца.

— Правда, что ли? — спросила она, повернувшись к Ире. — Выгнала?

Ира, державшая кружку обеими руками, с чуть розовыми щеками и глазами, яснымипосле утреннего свежего воздуха, чуть улыбнулась, и, слегка опустив глаза, ответила:

— Я предпочитаю думать, что они сами осознали: иногда нужно вовремя уйти.Особенно если не вписался... в контекст разговора.

— Или в юбку, — прошептал Каглай, но неудачно: Катюха пнула его под столом, и онподавился остатком селёдки.

— А вообще, — добавила Ира уже чуть громче, — женщина должна помнить: если тыпришла в чужой дом и ведёшь себя, как хозяйка, это не всегда гостеприимно выглядит.

Иногда — просто неуместно.

— Красиво сказано, — кивнул Ворон, одобрительно. — Почти как в Чехове. Или вмоём письме к первой жене.

— Ты ещё женат был? — изумилась Маринка.

— Был. Очень недолго, зато страстно.

Паша, чуть улыбаясь, опустил взгляд на Женю.

Она продолжала есть, ни на кого не смотря, но глаза её блестели — не от лука, не от усталости. Просто было... по-настоящему тепло.

По-семейному.

И в этом утреннем хаосе: в запахе солёной рыбы, тёплого хлеба, в этих пьяныхприбаутках, полупьяной философии, в том, как кто-то подавал кому-то чай, — было то,чего она так долго искала.

Просто ощущение, что ты — среди своих.