Выбор сделан

Утро было серым.

Холодное небо нависло низко, будто собиралось пролиться то ли снегом, то литяжёлой усталостью. Женя проснулась рано — обещание Диме пришло в голову ещёдо того, как она открыла глаза.

Голова гудела.Вчерашнее вино, эмоции, крики... И — он.Паша. Его лицо. Его голос.Его грубость. Его ревность. Его поцелуй. Его кулак, летящий в Андрея.Она откинула одеяло и закрыла глаза на секунду. «Нет. Всё. Хватит.»

Поднявшись, Женя молча отправилась в ванную. Холодная вода ударила по щекам,возвращая в реальность.Она долго смотрела в зеркало.

— Не позволю себе потеряться. Ни в ком. Ни из-за кого, — прошептала тихо.

Она больше не была той наивной девочкой, которая растерянно смотрела на город сокна машины.Теперь она была здесь.Среди этих улиц.Среди боли. Среди новыхлиц.Среди своих и не своих. И она выживет. Любой ценой.

Женя собрала волосы в пучок, переоделась, сварила Диме его любимую гречку стушёнкой, аккуратно уложила всё в контейнер. Добавила яблоко и плитку шоколада.

— Твоя аптечка, Дим. Только из еды, — усмехнулась про себя.

С этими мыслями она взяла пакет с едой и вышла из квартиры.Город ещё дремал. Машины лениво тянулись по дорогам. Люди в шарфах икуртках шли на работу, вдыхая морозный воздух.

Женя шла знакомым маршрутом к больнице.Район начинал казаться ей чуть менее чужим. Она разглядывала фасады домов,облупленные вывески, следы чьих-то шагов на снегу.Где-то вдалеке играло радио —группа «Кино», тихо, еле слышно.Пахло дымом и свежей булкой из соседней пекарни.Но в сердце всё равно было тревожно.Она подошла к перекрёстку и остановилась на красный.Именно в такие моменты —тишина обостряется.

«А если бы тогда... он не ушёл? Если бы он остался, и я...»— Стоп, Женя. Хватит. Недумай.

Светофор мигнул зелёным, и она пошла дальше.

Сегодня её день. День, когда она будет рядом с тем, кто стал ей больше, чем простодядя. Кто стал её опорой.

А чувства... чувства подождут.

В больнице было непривычно тихо.Женя торопливо прошла по знакомому коридору — тот самый, где всё внутрисжималось ещё вчера.Пальцы вцепились в пакет с едой, как в спасательный круг.

— Простите? — Женя услышала голос за спиной. Она обернулась.

В конце коридора к ней приближалась знакомая медсестра — та самая, что разрешилаостаться с Димой в ту ночь.

— О, ты к нему, да? — кивнула женщина мягко. — Он уже не здесь, милая.Выписался.

— Что?! Как это — выписался? — Женя встала, будто её ударили. — Когда? Почему?!

— Ночью. Примерно в три. Его парни приехали, трое. Один в длинной кожанке,другой худой, как жердь, третий с шрамом на брови. Сказали, что увозят. Он самнастоял . Упрямый. Не слушал никого.

У Жени в голове гудело.

''Он ушёл. Ночью. После операции. В таком состоянии. Он не пришёл домой.Дверьутром была закрыта, как она её и оставила. Ни следов, ни записки.Значит...Он можетбыть только в одном месте.Олимп.''

Женя поблагодарила медсестру — но слова вязли в горле.Выйдя на улицу, она стоялау входа в больницу, сжав пальцы до побелевших костяшек.Гнев и тревога боролисьвнутри с такой силой, что ноги не чувствовали земли под собой.Сердце стучало гулкои надрывно.'' Какого хрена?!После операции. После ножевого. Ему ещё лежать икапельницы считать, а он — в «Олимп»?! Почему он такой? Упрямый. Несносный. Но... родной."

Именно это и бесило сильнее всего — что она не может злиться по-настоящему, потому что боится за него. Додрожи. До комка в горле.

— Ну раз ты сам себе враг — я буду врагом тебе вдвойне, — прошептала она себе поднос. — Но сначала найду,накормлю, отругаю, а потом по голове настучу.

Она шла быстрым шагом. Прохожие мелькали,будто тени. Ветра не было — но в груди штормило.

Её лицо было сосредоточенным, почти жёстким.Это был уже не растерянный ребёнок,не девочка. Это была Женя. Та, что умеет идтидо конца — даже если не знает, чем всё закончится.Ее шаги были уверенные, сжав вруке пакет с едой, будто щит. Сердце колотилось, но не от страха — от злости иобиды.

Олимп возвышался, как всегда, мрачный и немногословный. Старый спортзал,превратившийся в логово.

Входная дверь скрипнула под её рукой. Перед ней выскочил парень — летодиннадцати, не больше, тонкий, угловатый, со взглядом, в котором было большеулицы, чем детства. Кто-то из "скорлупы", как их здесь называли — малые,присматривающиеся, на подхвате.

— Стой! — выпалил он, встав перед ней. — Там... сейчас важные дела. Общий сбор.Посторонним нельзя!

Женя остановилась. Посмотрела на него с холодным, сосредоточенным взглядом. И стаким выражением лица, что малой инстинктивно отступил на шаг.

— Посторонним? — её голос был резкий, отточенный. — Я племянница Дегтя. Мнеможно всё.

Она шагнула вперёд, оттолкнув его плечом, и ворвалась внутрь. Не просто вошла —влетела, как фурия.

В зале стояли, сидели, курили, переговаривались. Старшие и младшие. Плотные ряды,напряжённые лица. Кто-то слушал, кто-то спорил, кто-то только собирался заговорить.

И тут — тишина. Как будто воздух выжгло. Все головы повернулись на звук её шагов.

Глаза — только на неё.

Женя стояла посреди зала, гордая, упрямая, с вызовом на лице. Она не выглядела опасной. Но в ней былаоголённая сила — злость, боль и решимость, которую не купишь ни весом, нирангом.

Она провела взглядом по залу — ища его.

Где он, этот упрямый, этот родной идиот, что решил, будто может быть один?Она увидела его сразу.

Он стоял в дальнем углу зала, чуть в тени — в окружении своих. Куртка расстёгнута,повязка на боку, но на лице — всё то же упрямство. Все тот же Дима, а вернее —Деготь. Уже не больной, не уставший — а собранный, сосредоточенный, будто ничегои не было.

Женя сжала зубы.

— Какого черта, нахрен, ты творишь?! — рванула к нему, не обращая внимания ни накого вокруг.

Парни в зале притихли. Кто-то удивлённо поднял брови, кто-то ухмыльнулся. НоЖеню это не волновало.

Она влетела к Диме, уставившись в его глаза, и с яростью тюкнула пальцем в егогрудь.

— Ты что, совсем с ума сошёл?! Выписался посреди ночи, как тень, и даже слова несказал! Ни записки, ни звонка — НИ-ЧЕ-ГО!

— Женя... — начал он, но она не дала.

— Я пришла в больницу, а тебя нет, — её голос дрогнул, но она проглотила слёзы. — После операции, едва живой был... Медсестра сказала, что ты сам выписался. Я испугалась, переживала! А ты, оказывается, тут. Великий и ужасный Деготь.!

— Хватит. — голос его стал резким, как лезвие. — Пойдём.

Он взял её за локоть и увёл в сторону, за бетонную перегородку, в закуток, куда недолетали чужие взгляды и уши.

— Ты что творишь, красивая, а? — он говорил тихо, но жёстко. — Я понимаю, тыволновалась. Но ты не имеешь права залетать в зал и орать при всех. Я здесь — непросто твой дядя. Я — старший. И если кто-то из них увидит, что на меня наезжаютпри всей братве — это подрыв авторитета. Это не базар, Женя. Здесь всё держится науважении.

Женя вскинулась:

— А на уважении ко мне это не держится, да? Я переживала! Ты былна грани смерти, а теперь будто ничего и не было! Как будто я — пустое место. Ты мнедядя, чёрт побери! Ты моя семья!

Он сжал челюсть, тяжело выдохнул.

— Я не сказал тебе, потому что начался замес, Женя. Серьёзный. Опасный. Я не хотел,чтобы ты это знала. Хотел уберечь. Это не твоя война.

— Это и моя жизнь. — спокойно, твёрдо произнесла она. — Я не просто к тебе в гостиприехала. Я жить с тобой решила. Добровольно. Я уже в этом всём — по уши. И еслиты думаешь, что я буду прятаться за твоей спиной — ты ошибаешься. Я буду рядом.

Он смотрел на неё молча. В её глазах не было подростковой бравады — только боль,решимость и усталость.

Он вздохнул, и провёл рукой по лицу.

— Ты упрямая, как твой отец... — пробормотал он. — Ладно, слушай. Сейчас мненужно закончить одно дело. Через три часа я вернусь домой. Всё расскажу. Вплоть допоследней детали.

Он положил руку ей на плечо, с каким-то усталым теплом:

— А ты... иди домой.Пожалуйста. Мне нужен ясный ум рядом, а не вымотанная вхлам девчонка, которой не всё равно.

Женя опустила глаза, кивнула. Повернулась — и пошла к выходу. На долю секундызал затих, провожая её взглядами. Она чувствовала это спиной — эти сотни взглядов,смешанных: уважение, удивление, а может, и недоумение.

Но она не поднимала головы.

Не потому что стыдно — нет. Просто боялась встретиться взглядом с ним. С Пашей. Стем самым, чей образ последние дни и ночи не давал ей покоя. С тем, с кем онипоссорились, разбив что-то внутри.

Она чувствовала — он где-то тут, неподалёку. Может, сидит в углу , может,стоит у стены, может, и не смотрит. А может — наоборот, смотрит только он.

Но Женя не обернулась. Не искала глазами. Просто шла прямо, будто сквозь глухойвоздух, будто в каком-то сне. Открыла тяжёлую дверь «Олимпа», вышла на улицу.

Мороз тут же обдал лицо, будто пощёчина.

Она вдохнула поглубже. Один. Два. Три. Пульс медленно сбивался. Снова жизнь.

Снова холод. Снова улица.

Она шла домой — быстро, упрямо, стараясь не думать. Но мысли всё равно догоняли.

Вся эта круговерть — как будто она попала в чужой роман, в которомкаждое слово пишется кровью и выбором.

Дом уже виднелся впереди. И Женя знала — ей ещё многое предстоит. Но сейчас — ейнужно просто дойти. Тихо. Не оглядываясь.

Когда Женя влетела в "Олимп" — как буря, как огонь, как дикая стихия — у Пашивнутри всё оборвалось.

Он стоял у дальней стены, полуразвернутый, что-то обсуждал с Каглаем и Ветром,когда услышал её голос. Резкий. Громкий. Звонкий. Такой, что даже у самых лютыхребят за спиной мурашки пошли.

Паша обернулся мгновенно. И сердце, предатель, сжалось — будто под рёбра вогналичто-то острое.

Она была вся в огне: глаза метали искры, губы сжаты в тонкую линию, пальцы дрожат— злость, тревога, страх, всё перемешалось.

— Какого , нахрен, ты творишь?! — её голос пробивал стены, его грудь, весь зал.Когда

Дима отвёл её в сторону, Паша остался на месте.Застыл.У него в голове крутились только её слова. Её глаза. Её шаги.А когда она повернулась и пошла к выходу — не глядя ни на кого, не встретившисьвзглядом с ним, он ощутил...Пустоту. Как будто часть его самого сейчас уходила, непростив, не поняв, не вернувшись.

И весь зал снова зазвучал — кто-то переговаривался, кто-то стучал бутылкой по столу,кто-то обсуждал «Теменских»...

А он стоял.

Молча. Неподвижно. Один.

И если бы кто-то сейчас подошёл, заглянул ему в лицо ...увидел бы тамревность,ярость,вину, и эту невыносимую, мужскую тоску по тому, что только начал чувствовать — и уже,может быть, потерял.

Женя сидела на диване укутавшись одеялом читала книгу.Дверь открылась медленно— с привычным скрипом, который Женя уже узнала наизусть. Она вздрогнула. Сердцедернулось.

Дима вернулся.

Он вошёл, чуть прихрамывая, снял куртку, аккуратно повесил её на крючок и, неговоря ни слова, прошёл в её комнату.

— Привет, — бросила она, не отрывая глаз от книги.

- Привет, Красивая,— ответил он устало,— Ты, я гляжу, первая в больницупримчалась, а я, значит, как шакал, по-тихому смылся?

Женя резко взглянула на Диму, глаза её вспыхнули:

— Ты мог бы хотя бы оставить записку! Или позвонить! Ты вообще в курсе, как яволновалась?! После больницы, я шла по улице как сумасшедшая!

Дима вздохнул. Встал напротив, облокотившись на край письменного стола.— Я нехотел тебя втягивать. Это всё... серьёзно, Жень. А ты — девчонка. Ты не должна в этолезть.

— Я уже в этом! — её голос дрогнул. — Когда я переехала к тебе — я сделала выбор.Осознанно. Сама. Я знала, что у тебя не обычная жизнь, не работа в бухгалтером, но явыбрала тебя! Потому что ты — мой. Единственный родной человек на этом свете.

Он молчал. Его лицо будто потемнело.

— Ты меня только не перебивай, Дим. Ты меня спас. Ты стал мне всем. После того, какпапа с мамой... — голос сел, Женя опустила глаза, — я думала, я не поднимусьбольше. Но ты вытащил. Своим молчанием, своей заботой, этой шоколадкой имятным чаем...

Он подошёл ближе. Осторожно. По-отцовски.

— Жень... — его голос был низким и с хрипотцой, — я правда горжусь тобой, ты —мой шанс на что-то настоящее. А я... я просто пытаюсь защитить тебя. Пусть и по-дурацки. Прости.

Он опустился рядом на диван. Рука его легла на её ладонь — тёплая, крепкая. Родная.

— Я знаю, ты сильная.Но... это всё так грязно и опасно... Я боюсь за тебя.

Женя смотрела в его глаза. Там было всё — усталость, вина, нежность, страх.Настоящее.

— Ладно... — сказала она наконец. — Ты победил. На сегодня... Иди приляг отдохни,тебе сейчас это не обходимо. Но позже,как ты и обещал — всё расскажешь. Всё.

— Как по нотам, — хрипло улыбнулся он.

И в этот момент между ними повисло спокойствие. Тишина. Без слов, безпафоса. Просто два человека, сшитые одной болью, одной кровью — и, возможно,одной судьбой.

Кухня. Тёплый свет лампы. Мятая пачка сигарет между ними. Полумрак за окном,чайник шумит, не доходя до кипения.

Дима, в домашней футболке, уже отдохнувший, сдержанный, но всё ещё с усталостьюв глазах, смотрел на Женю пристально, будто прикидывая: а вытащит ли?

— Значит, точно решила? — хрипловато спросил он, закуривая.

— Точно, — уверенно кивнула Женя, глядя ему в глаза.

— Давай по чесноку. Ты вообще понимаешь, куда лезешь? Это не кино, не романтика.Это болото. Если в него вступила — назад дороги нет.

Женя кивнула.

— Я уже поняла. И не жалею.

— А если придётся кровь с рук смывать? — тихо, почти шёпотом.

Она подняла глаза:

—Ты моя семья. Я говорила тебе — я уже в этом. С того дня, как решила быть стобой. Значит, буду до конца.

Дима закрыл глаза и выдохнул.

— Ну, слушай тогда.

Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, затянулся.

— Всё, что ты видела раньше — это поверхность. Настоящее — под ней. Система, какв армии, только без погон. И без пощады. Если хочешь в этом жить — должнапонимать, кто есть кто.У каждой стаи есть структура. И у нашей — тоже. Без неё былбы бардак, где каждый орёт и машет руками. А нам порядок важен, — он постучалпальцем по столу.— Я — автор. Это значит, что всё, что происходит в этом районе —моя ответственность. И добро, и кровь. Я выстраивал это годами, кирпич за кирпичом,не ради власти, а ради того, чтобы своё держать под контролем.Ниже меня — Каглай, смотрящий. Он мой человек, назначенный мной. Его слово —закон, если меня рядом нет. Он следит за дисциплиной, решает спорные вопросы,разруливает ситуации. Его уважают, потому что он ровный. Без понтов, но с хребтом.Если надо — вмажет, если надо — поймет. Таких сейчас мало.Потом идут боевики. Самые острые, кто на передовой. Кто рвёт зубами, если прикажу.Это твой знакомый Брава , Буйвол и Ворон. Это ребята без тормозов, но спринципами. Их задача — силовой блок. Решения «в поле», выезды, зачистки, защита.Если где-то вспыхнет — они первые там. Как волки. Стая. Без них — никак.Ниже — пахари. Это те, кто обеспечивает нам крышу, движение, стабильность.Торговля, связи, отмывы, разговоры с «уважаемыми людьми» на рынках. Это небойцы, но без них всё развалится. Жек, их ты пока не знаешь. Познакомлю.Потом — молодняк. Ученики, как твой Техник. Только пришли, но уже хотят. Бегают,учатся, вникают. Им ещё рано в большие дела, но они уже пробуют себя. Кто-то из нихвырастет, кто-то — сломается. Я таких сотнями видел.И в самом низу — скорлупа. Мелочь. Шестёрки, посыльные, побегушки. Пацаны срайона, мелкие, вроде тех, кто сидит на входе. Они толком ничего не знают, но зато всёвидят. Их глаза — наши уши.

Дима замолчал. Сделал глоток. Потом продолжил, уже тише, но твердо:

— Эта машина работает только тогда, когда каждый на своём месте. Стоит одномудать слабину — сыплется всё. Понимаешь?

Женя кивнула. Лицо её стало серьёзнее. Она всё впитывала.

— И ещё. — Дима поставил чашку. — Ты мне как дочь теперь. А ты с Бравой... — онвыдохнул. — Я вижу, как он на тебя смотрит. И мне это не нравится. Не потому что япротив. А потому что знаю его. Он резкий. Девки для него — это как сигарета: взял,покурил — и выбросил. А ты — не для этого. Поняла?

Женя медленно подняла глаза. В её взгляде была и боль, и уважение.

— Может он может быть другим, — прошептала она.

Дима слабо усмехнулся.

— Может. Но только один раз в жизни. Если ты — именно та. Если нет — он тебяраздавит не потому, что хотел, а потому что по-другому не умеет. И я не хочу тебяпотом собирать по кускам.

Она опустила взгляд и тихо ответила:

— Я сделала свой выбор, Дим. Осознанно.

Он кивнул и откинулся на стуле.

— Ладно. Тогда добро пожаловать в стаю. Но помни, красивая: волки не прощаютошибок. Даже внутри семьи.

Женя задумчиво смотрела в чашку, крутила ложку, словно в чае могла разглядетьответ.

— Так... значит, я теперь тоже в группировке? — твёрдо спросила она, глядя емупрямо в глаза, без намёка на страх или сомнение.

Дима вскинул бровь и чуть хмыкнул. Взгляд его стал жёстким, но в голосе — тепло.

— Нет. Женщинам туда нельзя, — отрезал он. — Не потому что ты слабая. А потомучто это не про тебя. Там грязь, кровь и чёрная жижа, которая сжирает душу. И еслитуда вляпаешься — уже не отмоешься. Ни водой, ни молитвами. Ты не для этого.

Женя посмотрела на него упрямо, будто хотела возразить, но Дима поднял руку, недавая вставить ни слова.

— Слушай внимательно, Красивая. Ты — моя родня. А родня — это не просто«семья». Это за гранью. Это когда я на любой кипиш встаю за тебя грудью, даже еслипротив меня встанут свои.

Он говорил просто, без пафоса — и от этого каждое его слово било в сердце, какколокол.

— Ты не будешь ни пахарем, ни бойцом, ни тем более в молодняке. Но ты будешьрядом со мной. Там, где я — там и ты. Правая рука. Мозг. Сердце. Хребет. Я — кулак,а ты — моя совесть. Тень за спиной. Глаз в тылу. Если я оступлюсь — ты должна бытьтой, кто удержит. Поняла?

Женя, не дыша, слушала. Медленно кивнула. Она не ожидала... не рассчитывала... ноэто было больше, чем она могла просить.

— Я не хочу, чтобы ты становилась одной из нас. Я хочу, чтобы ты была над этим.Чистой. Внутри. Но при этом — знала всё. Была в курсе. В теме. Защищена.

Он посмотрел в её глаза.

— Если кто-то поднимет на тебя руку — он не доживёт до следующего утра. Это понятно?

— Понятно, — выдохнула Женя. Голос дрожал, но в груди разгоралось странноетепло. Сила. Гордость. Страх и благодарность одновременно.

Дима кивнул.

— Тогда запомни: ты — Дегтярева. А это здесь это весит больше, чем ксива, больше,чем бабки.

— Я не подведу, Дим, — прошептала она.

Он снова посмотрел на неё. Улыбнулся. Усталой, искренней улыбкой.

— Вот и хорошо. Потому что ты теперь — часть всего этого. Не как боец. А как голоссовести среди волков.

На кухне стояла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением чайника на плите. Женясидела напротив, зажав в руках кружку с уже остывшим чаем. Она долго смотрела наДиму, не зная, с чего начать, но потом всё же решилась:

— Скажи мне... кто тебя подрезал?

Дима медленно перевёл на неё взгляд. Он будто ждал этого вопроса.

— И почему ты ушёл из больницы ночью? — добавила она чуть тише, будто эти словасами собой соскользнули с языка.

Он долго молчал. Взгляд его стал жёстким, словно затянулся дымкой воспоминаний.Потом встал, подошёл к подоконнику, достал из пачки сигарету и закурил, глядя вокно.

— Всё, что сейчас скажу... ты должна держать в голове. Потому что это уже не просто"разговор по душам". Это война. — Он повернулся. — И ты в ней. Как бы я ни пыталсятебя уберечь.

Женя напряглась. Он говорил спокойно, но в голосе слышалась злость, внутренняясталь.

— Подрезали меня шакалы. Теменские.

— Теменские? — Женя нахмурилась. — Это кто?

— Дикие. Из другого района. Единственные, кто может бодаться с Вкладышами.Бездушные. Их главарь — Темень. Тварь редкостная. Никаких понятий. Ни слова, ничести. Ни семьи, ни пацанов. Только жажда власти и крови. Он... как волк сбешенством. Если вцепился — не отпустит.

Дима сделал глубокую затяжку. Дым вышел резко, будто вырвался гнев.

— Я начал подминать ХБК. Старый, вроде как ничейный комбинат — но он ключевой.На границе наших и их территорий. Кто возьмёт ХБК — тот контролирует город. И непросто контролирует — входит в круг тех, кто мутит настоящие дела. Связи. Бабки.Общак. Всё. Я пошёл на ход. Открыто. Через своих. Поделился идеей, собралподдержку.

— А они?

— А они не стали говорить. Стали действовать. Сначала по мелочи. Вынесли ночнойкиоск, потом разнесли продуктовый ларёк на границе. Бабке старой руку сломали. Мывсё пытались решить мирно. Но потом...

Он замолчал, голос осел. Женя даже не дышала.

— ...Потом нашли девочку. Двенадцать лет. В лесополосе. Изнасилована. Всё...порвано. Рот, глаза — засыпаны песком. — Он сжал кулак так сильно, что побелеликостяшки. — Это уже не бизнес. Это... зверство.

Женя закрыла рот рукой. Сердце стучало в ушах. Её вырвало бы, если бы не стальнойвзгляд Димы.

— Мы организовали встречу — авторскую. Нейтральную. В масле — только старшие.Темень играл в молчанку. Не подтвердил, но и не отверг. Глядел с усмешкой. Я сказалему в лицо: ХБК — наш. И я не дам вам разгуливаться у нас на районе.

— А потом... они тебя подрезали? — шепотом спросила Женя.

— Да. Ночью. По спине, как шакалы. Трое. В переулке. В темноте. Чисто. — Онобнажил бок. — Удар точный. Но промахнулись. Повезло.

— А больница?

Он отвернулся к столу. Достал из ящика помятую записку. Протянул ей.

Женя развернула. Газетные буквы, кривые, неровные. Четыре строчки.

"Считай — подарок получил. Не путай берега.Сам подписался.Война так война."

У Жени заломило в груди. Пальцы сжались на бумаге.

— Поэтому я и ушёл ночью. Мне нужно было донести это до своих. Каглаю, Браве,Ворону. Всем старшим. Чтобы были наготове. Я — автор. Я отвечаю. Не имею правалежать в больничке, когда началась настоящая война.

— А теперь? Что будет? — Женя смотрела прямо в глаза. Без страха.Дима затушил сигарету, подошёл ближе и положил руку ей на плечо.

— А теперь мы держим строй. Ты — со мной. Но держись ближе к краю, Жень. Этотмир не про эмоции. Тут каждое "люблю" может стоить жизни.

Она кивнула.И в этот момент тишина кухни стала громче любой бури.

На улицах уже стелилась вязкая, предгрозовая темнота.

А в Олимпе воздух был натянутый, как струна.

Пахло потом, сигаретами, сырой одеждой и напряжением.За длинным столом сидели Каглай, Буйвол, Брава и Ворон. Все — в молчании. Вголове у каждого стучал один и тот же вопрос: что делать дальше?Каглай, как всегда, держался собранно. Глаза колючие, тяжёлые. Он был смотрящий, изнал цену молчанию.

— Надо быть честными, — наконец сказал он, сжав руки в замок. — Мы не в уличнойдраке. Это уже замес. Теменские не просто подрезали Дегтя. Они показали — будутдавить насмерть.

— Мрази, — буркнул Буйвол, — и без тормозов. Девчонка двенадцатьлет... Чистое зверьё.

— Они специально это делают, — Ворон говорил тихо, но каждое слово било, какпуля. — Запугивают. Прессуют. Показывают, что их ничего не держит.

Брава сидел в углу оперевшись рукой на подоконник, закусив губу, и в сотый разперелистывал в голове каждый шаг Теменских.А ещё... в голове всё время всплывалоеё лицо.

Женя. Слёзы. Глаза. И как она смотрела на него тогда, в дверях."Вот урод ты, Брава. Повёл себя как пацан мелкий, а теперь сиди, грызи себя."

Каглай ударил кулаком по столу. Все вздрогнули.— ХБК — наш шанс. Но он сталмишенью. Темень хочет взять район. Кто владеет ХБК, тот контролирует город. Он этознает, и он будет рвать, давить, пока не добьётся.

— Так что делаем? — хрипло спросил Буйвол.

— Ждём Дегтя, — ответил Каглай. — Завтра общий сбор. Всех. Даже скорлупа. Вседолжны знать, что начинается реальная рубка.

И тут дверь распахнулась.

В зал влетел пацан из скорлупы, лет одиннадцати, мокрый, с ссадиной на лбу.

— Каглай! ХБК горит! — прокричал он. —рынок,киоски, часть склада — всё в огне!

Люди бегут, менты не лезут!

— Это они, слышите? Это Темень поджёг!В зале воцарилась мёртвая тишина.

— Всё, — пробормотал Ворон. — Они пошли в ходу.

Каглай вскочил, глаза полыхнули:

— Всех туда. Прямо сейчас. Но не суетой — по уму. Работать быстро, чётко.

И ты, — он повернулся к пацану, — мчись к Дегтю. Передай: "Война началась. ГоритХБК." Всё. Быстро!

— Понял!— кивнул мальчишка и вылетел, как ветер.

Брава встал, сжав кулаки. В груди горело. Женя, пожар, война — всё сплелось в одинклубок. Он посмотрел на Каглая:

— Поехали. Сегодня без пощады.

Буйвол хмыкнул:

— Будет месиво.

Ворон спокойно натянул куртку:

— Значит, и нам пора стать зверьём. Но — с мозгами.

Все молча кивнули.

Вечер перестал быть просто вечером. Он стал началом конца.

Квартира Димы. Вечер.Женя сидела на табурете, обняв руками горячую кружку.

Внутри ещё всё клокотало после разговора: о Теменских, о войне, о нападении... И всёбольше крепла мысль, что назад дороги нет.

Дима молча ходил по комнате, проверяя какие-то бумаги, делая пометки в потёртомблокноте, временами глядя в окно, как будто слышал, как что-то надвигается.

В дверь резко постучали. Один раз. Второй. Быстро, почти в ритм с сердцебиением.

Дима открыл.

На пороге стоял пацан из скорлупы, в драной куртке и сиспуганными глазами. Щёки пылали от бега, волосы сбились в комки.

— Деготь! — прохрипел он, задыхаясь. — ХБК горит. Рынок весь. Склад тожезацепило. Люди кричат, бегут... Весь район в дыму!

Мальчишка судорожно вытер нос рукавом.

Дима застыл на месте. Потом медленно отложил блокнот.

— Началось, значит... — глухо сказал он. — Вот и счёт открыт.

Женя подскочила со стула:

— Я еду с тобой.

— Нет. — не оборачиваясь, отрезал Дима, уже направляясь в комнату.

Он резко открыл шкаф, вытащил тёмную куртку, кинул в карман перчатки, ствол,прикрепил к поясу нож-финку.

— Почему?! — Женя пошла за ним. — Это тоже мой город, ты сам говорил! Я имеюправо знать, что происходит!

Он остановился, тяжело выдохнул, и только потом повернулся:

— Ты никуда не едешь. Поняла?Сейчас — не время для бравады. Ты не боец, а мояплемянница. И я тебя под огонь не кину.

— Но я могу помочь... хотя бы рядом быть, — её голос дрожал. — Я не игрушка, Дим.

Он подошёл ближе, взял её за плечи, но сдержанно, жёстко:

— Я знаю, что ты не игрушка. Но ты и не солдат.Ты девочка, Женя. Умная, храбрая — но ты должна жить жизнью, а не вляпываться вгрязь, которую я сам тащу.

— Кроме того... — он махнул в сторону стола, — ты школу и так сдвинула. Завтра —как штык. Усекла?

Женя смотрела на него, прикусывая губу. Сердце колотилось от обиды, тревоги,желания быть рядом.

— Поняла, — почти шепотом.Он мягко тронул её по голове.

— Не думай, что я не вижу, что ты растёшь не по дням. Но пока что... побудьдевочкой. Пока я держу район — ты держи дом. Справедливо?

Она кивнула. Неохотно. Но знала — спорить бесполезно.

Дима резко двинулся к двери. Малец из скорлупы ждал, переминаясь с ноги на ногу.

— Пошли.

Перед тем как выйти, Дима обернулся:

— Закрой за мной дверь. И не открывай никому, кроме своих.

Женя осталась стоять у входа. Из коридора уже доносился отдалённый шум мотора —подъехали ребята.

Девушка медленно прикрыла дверь, опёрлась спиной, закрыла глаза. На сердце былощемяще пусто.

Но где-то в глубине — горело пламя. Её пламя.Она будет ждать. А завтра — в школу. Но мир уже никогда не будет прежним.