Глава 51.2

Юля

В зал кафе, где договорились встретиться, захожу на десять минут раньше назначенного времени. Но отчего-то я больше чем уверена, что она уже там. Переступаю порог любимого заведения, и в нос тут же ударяют запахи свежей, потрясающей выпечки и кофе, такого вкусного, которое найти можно только здесь. Вот только для моего обостренного обоняния сейчас такие ароматы – ужасный раздражитель. И я готовлюсь воротить нос от многих так крепко любимых мной вкусностей еще на ближайшие почти семь месяцев.С того момента, как я узнала, что ношу под сердцем ребеночка, прошло полтора месяца. И почти столько же с того момента, как я виделась с ним в последний раз. И худо-бедно я учусь жить по-новому. Строю свою жизнь заново. По кирпичикам. Крепко-накрепко запечатав все воспоминания о мужчине, которого люблю всем сердцем, в самых дальних закоулках памяти. Все еще будучи уверенной, что ему без меня и без малыша будет лучше. Полтора месяца. С самого "побега" я не выбиралась из деревни и не выезжала из дома бабушки Ксю. Было не до того. Хотелось забиться в угол и сидеть, молча поедая себя поедом. И если бы не неожиданный звонок еще более неожиданной женщины, я бы так и не решилась высунуть нос из спасительной деревеньки.Стоит мне только окинуть взглядом уютный зал, как глаза находят ее, гипнотизирующую взглядом двери, что только что закрылись за моей спиной.Я ежусь, плотнее запахивая кофточку. Зябко стало, вот только отнюдь не от холода изнутри. Щупальцы потянулись снаружи, вытаскивая из памяти наш последний разговор с Эммой Константиновной Милохиной. Неприятный, болезненный разговор. Разговор, после которого я и поняла, что мне лучше уйти в сторону, потому что его мать никогда не примет в семью такую девчонку, как я. Без имени.Но выбора нет. Она позвонила и попросила о встречи, а я так опрометчиво согласилась. Теперь же остается собрать всю свою силу воли в кулак и пойти к столику, за которым женщина меня и ждет.Эмма все такая же. Сидя в простой дешевенькой кофейне, она даже смотрится как-то чужеродно и не к месту в своем брючном костюме цвета спелой вишни и со взглядом свысока. Однако что-то все же в ней поменялось. На аристократическом лице появились едва заметные морщинки и усталость. Ужасная усталость. Румянец пропал со щек, а все черты заострились, словно... она пережила какую-то страшную потерю. А что, если ее звонок не просто так? А что, если с Даней...– Что с ним? – говорю не своим голосом, с силой сжимая сумочку в руке, и хватаюсь за горло, к которому подкатил ком. – Что с ним случилось? – С кем? – удивленно вскидывает брови женщина, до этого молча следившая за каждым моим движением. – С Даней?– Да, с ним что-то случилось?– Юля... боже... – подскакивает на ноги Эмма, видимо, увидев, как стремительно я побледнела, и хватает за руки. – Все... все в порядке с ним, Юль. Верней... – тут же поджимает губы женщина, крутя головой. – Давай присядем, ладно? Нам с тобой есть о чем поговорить.Сердце сжалось в болезненном спазме, но после слов, что с Милохиным все в порядке, стало немного отпускать. Однако слабость в ногах и правда намекала на то, что лучше бы присесть. Что мы и делаем. А потом молчим. Обе. Я смотрю везде, только бы не на Эмму, а она смотрит на меня, не решаясь заговорить.– Юля, я хочу извиниться, – наконец-то подает голос женщина, заставляя удивленно вскинуть на нее взгляд. – Да-да, я... – вздох и упрямо поджатые губы, а щеки женщины чуть трогает румянец. – Я была очень неправа, – говорит Эмма и крутит в руках чашку с кофе, обхватив ее изящными пальчиками. – Я иногда слишком сильно опекаю своих детей и забочусь о них, и в итоге забываю, что мои Даня и Инна выросли, – продолжает Эмма, а я даже и не нахожусь, что сказать. – Я перегнула палку и разрушила своим упрямством жизнь сына, – смахивает с уголка губ слезинку Эмма, поднимая на меня красные глаза. – Я могу надеяться на то, что ты меня простишь? Или хотя бы попытаешься?– Я... – открываю и закрываю рот, как рыбка, абсолютно растеряв весь словарный запас. – С Даней точно все хорошо, Эмма Константиновна? – все упрямо талдычу один и тот же вопрос, комкая рукава свитера во вспотевших пальчиках. – Хорошо. В физическом плане. Он очень-очень много работает и совершенно махнул рукой на свою жизнь, Юля. После того, как ты ушла от него... – вздыхает Эмма, – я его не узнаю. Он потух. Он без тебя абсолютно потерял стимул к жизни и закапывается в этой своей работе, практически живя в офисе.Хотелось сказать, что это обычное состояние Милохина – жить на работе, но язык не повернулся. Не думаю я, что такая женщина, как Эмма Константиновна, просто так из-за ерунды переступила бы через свою гордость и пришла просить прощения. Значит, ему и правда плохо. Моему Дане  плохо так же, как и мне. И как же больно уже от одной только мысли, что улыбчивый и самоуверенный Милохин, как выразилась его мать, "потух". Его слова любви набатом звучат в ушах, а вопрос: и кому ты делаешь этим лучше? – как на повторе, все это время крутится в голове. Кому?Себе? Ему? Будущему малышу, который родится без отца и которому при всей моей огромной любви к нему я никогда не смогу заменить папу?Борюсь за семейные ценности, а своего малыша сама же семью и забираю? Что же я за мать такая буду...– Юля, пожалуйста, я прошу тебя, как мать, которая наивно полагала, что права. Которая теперь спать и жить спокойно не может, видя, как сыну плохо. Прошу, Юля, вернись к Дане, если правда любишь! – прикладывает руку к сердцу Эмма, а у меня режут глаза подступающие слезы. Она даже не представляет, насколько велики мои чувства, что ради него и его будущего я решилась отступить. Отойти в сторону. Разрывая свое сердце, зная, что так я уже никогда в своей жизни не смогу полюбить, тем не менее, отошла. В надежде, что Милохин забудет. Переступит через эти отношения так же, как и через многие, и отпустит.– Эмма Константиновна, – начинаю, вот только слезы не дают и потоком начинают бежать по щекам, застилая глаза. Я их смахиваю, смахиваю трясущимися ладошками, а они все катятся и останавливаться не собираются. – Эмма, я... – вздыхаю и сжимаю дрожащие губы, сдерживая всхлип. Только знала бы она, как я живу все это время! От слез до слез, от истерики доистерики. Спасаясь только одной мыслью и одним, еще не родившимся, человечком. – Юля, – шепчет Эмма и в одно мгновение пересаживается рядом со мной на диванчик, крепко-крепко обнимая и прижимая к себе так, как должна обнимать мать. Гладит по спине, по волосам, успокаивая мою истерику так, как когда-то я мечтала, чтобы делала мама, которой у меня никогда и не было по-настоящему. – Юленька, прости дуру старую, а? – всхлипывает Эмма, целуя в макушку и позволяя прижаться к ней всем телом, как к спасительному огонечку. – Мы все очень по тебе соскучились. И вы нужны Дане, а он нужен тебе и ребеночку... – шепчет, судя по тону, с улыбкой на губах, Эмма, что и заставляет отстраниться и посмотреть в ее глаза.– Как? – выдыхаю удивленно. Ведь живот еще совершенно почти не видно, всего-то жалких два месяца, как маленькое чудо поселилось внутри и своим присутствием уже незримо меняет меня и мою жизнь.– Я ведь права, да? – укладывает ладошку на мой живот через кофту Эмма. Глаза женщины лучатся неподдельным, настоящим, искрящимся счастьем. Так же, как и улыбка, что просто ослепляет. – Да, – не поворачивается язык, чтобы соврать. – Но откуда? – шмыгаю носом и улыбаюсь в ответ.– Ох, Юля-Юля, – смеется Эмма и притягивает обратно к себе под бок, обнимая за плечи. – Доченька, – говорит так тепло и с таким трепетом, что мурашки пробегают с головы до ног. – Вот когда родится ваше с Даней чудо, ты меня обязательной поймешь, – говорит загадочно, так и не ответив на мой вопрос...Но может и правда? Материнское сердце – оно же чувствует...Конец