Глава 30

Сознание возвращалось мучительно медленно, будто я пробивалась сквозь плотные, вязкие слои ваты и пепла, слой за слоем, каждый из которых крал звук, свет и чувство времени. Сначала не было ничего, кроме белого, безостановочного шума в ушах — монотонного гула, похожего на звук телевизора, оставленного на пустом канале. Он заполнял все внутреннее пространство, вытесняя саму возможность мысли. Потом к нему добавилась тяжесть — давящая, всеобъемлющая, как будто мое тело залили свинцом и приковали ко дну глубокого океана. Я попыталась пошевелить пальцем, но сигнал от мозга куда-то пропадал, не долетая. Я была заперта в собственной немой, неподвижной оболочке.

Затем прорвался звук — не настоящий, а навязчивый, механический писк, ритмичный и назойливый, словно какая-то металлическая птица билась о стекло. БИП. БИП. БИП. Он врезался в белый шум, прорезал его, стал точкой отсчета, якорем. Под этот электронный стук начали проявляться запахи. Сначала резкая, режущая ноздри стерильность — антисептики, хлорка, дешевое мыло. Потом, под ней, — пыль, застоявшийся воздух кондиционера, запах старой краски. И наконец, самый глубинный, сладковато-приторный и тошнотворный запах тления, который всегда, всегда висит в больницах, как призрак, смесь страха, пота и безнадеги.

Я заставила себя открыть глаза. Это потребовало невероятного усилия, будто веки были сделаны из свинца. Свет был тусклым, размытым.

Чужой потолок. Не мой, с знакомой трещинкой в форме молнии, а совершенно чужой. Бледные, желтоватые плиты армстронг с сетью мелких, черных трещин, расходящихся от углов, как паутина забвения. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться. Медленно, преодолевая сопротивление каждой одеревеневшей, непослушной мышцы, я повернула голову на скрипучой подушке.

Справа — металлическая стойка с прозрачным мешком капельницы. Жидкость внутри была соломенного цвета. От нее вниз шла тонкая пластиковая трубка, она исчезала под шершавым больничным одеялом, и я почувствовала слабый, холодный укол в сгибе локтя левой руки. Слева — окно. Большое, грязное, с пожелтевшими жалюзи, одна планка которых была сломана и безвольно торчала вниз. За ними угадывался серый, бессолнечный, плоский свет — свет больного дня, лишенного времени.

Больница.

На этот раз по-настоящему. Не сон, не кошмар после тяжелой тренировки, не плод воспаленного воображения. Реальность. Холодная, бездушная, пахнущая смертью реальность.

Пять дней.

Мысль пронзила мозг, холодная, острая и четкая, как лезвие скальпеля. Я выпала из жизни на пять целых дней. Пять суток пустоты, небытия. Что случилось за это время? Сет... Боже, Сет, он же в реабилитационном центре, один, с разбитой памятью и разбитой жизнью. Элисон... Она должна была держаться, она наша надежда. Игра с Воронами...

Паника, знакомая и удушающая, сжала горло ледяной рукой. Сердце заколотилось, отзываясь на мониторе рядом учащенным, пронзительным писком. Я попыталась приподняться, опереться на локти, но мир немедленно закачался, поплыл, края зрения потемнели, и я с тихим, бессильным стоном рухнула обратно на подушку, захлебываясь головокружением.

Дверь в палату открылась без стука. Вошла медсестра — не Эбби из студенческого лазарета, а пожилая женщина лет пятидесяти с лицом, на котором годы ночных смен и человеческого горя высекли сеть глубоких морщин. Лицо было усталым, но в уголках карих глаз таилось странное, профессиональное добродушие.

- Ну вот, очнулась наша рекордсменка по отключке, — сказала она без особого удивления, подходя к монитору и щелкая по нему тупым пальцем. — Пять суток крепчайшего сна. Доктора уже головы ломали, анализы брали. Все в норме, если не считать истощения. Заключение — психосоматика, говорят. На фоне сильнейшего физического и эмоционального истощения. Организм взял тайм-аут, самовольный, так сказать. Защитная реакция. Отключил питание, чтобы не сгореть к чертям. Как самочувствие-то? Голова кружится?

- Вода... — прохрипела я, и мой голос прозвучал чужим, скрипучим, как ржавая дверь.

- Сейчас, милая, сейчас.

Она ловко подставила мне под затылок ладонь, приподняла и поднесла к губам пластиковый стаканчик с трубочкой. Я сделала несколько мелких, жадных глотков. Жидкость была прохладной, безвкусной и невероятно, божественно живительной. Она смывала со слизистой пепел небытия.

- Игра... — выдохнула я, цепляясь за главное, за единственное, что имело значение в этом беспамятном хаосе. — Команда... Лисы... Что с матчем?

Выражение на лице медсестры стало мягче, сочувствующим, тем самым профессиональным сочувствием, за которым часто прячется беспомощность.

- Детка, не сейчас. Тебе отдыхать надо, силы копить. Не до игр. Твои друзья тут были. Парнишка высокий, смугленький, разбитый такой был. И девушка — блондинистая с радужными кончиками волос, с глазами, как у испуганной лошади. Они вчера были, сегодня, наверное, придут. Насчет игры... — Она вздохнула, поправляя капельницу. — Слышала, вчера матч был вашей команды. Не фартануло вам, говорят. Но ты не думай об этом, ладно? Твое дело — выздоравливать.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой, и оттуда потянуло коридорным сквозняком, несущим обрывки чужих разговоров и звон посуды. Я осталась одна с гудящей тишиной, прерываемой только мерным писком аппарата, и с холодным, липким страхом, который медленно, как поднимающаяся вода в трюме, заполнял все внутри. «Не фартануло». Это звучало не как констатация факта, а как приговор, вынесенный заочно, в мое отсутствие. Как эпитафия на еще не вырытой могиле.

Я не знала, сколько прошло времени — минута, час, вечность? Время в больнице течет иначе, оно вязкое и бесформенное. Когда дверь снова открылась, я даже не сразу поняла, что это реальность, а не продолжение тяжелого полусна.

На пороге стоял Аарон. Он был один. И он выглядел... Не просто уставшим после бессонной ночи или тяжелой игры. Он выглядел пустым. Исчерпанным до самого дна. Его обычно каменное, невыразительное, надежно скрывающее все эмоции лицо было пепельно-серым, землистым. Глубокие тени легли под глазами, которые смотрели не на меня, а куда-то сквозь меня, в одну точку на потрескавшейся стене, как будто там был записан код нашего поражения. Он был в той же спортивной куртке, что и пять дней назад, но теперь она висела на нем мешком, будто он за эти дни высох изнутри. Увидев мои открытые глаза, он не вздрогнул, не изменился в лице, не проявил никаких эмоций. Просто вошел, затворил за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком и остановился в двух шагах от кровати, молча рассматривая меня.

- Ты жива, — произнес он наконец. Голос был ровным, монотонным, лишенным каких-либо интонаций, словно он читал техническую инструкцию. — Хорошо.

- Аарон... — я сглотнула ком в горле. — Игра... Что с игрой?

Он медленно, будто каждое движение причиняло боль, подошел к стулу у кровати, отодвинул его с противным скрипом и сел. Он не смотрел на меня. Его взгляд упал на его собственные руки, беспомощно лежащие на коленях, — большие, сильные руки, которые сейчас ничего не могли удержать.

- Мы проиграли, — сказал он просто, без предисловий, без смягчений. Слова падали, как камни в глубокий колодец, — счет: 13:6. Это была не игра. Это была экзекуция. Публичная казнь. Полный и окончательный разгром. Они играли с нами, как кошка с дохлой мышкой. Позволяли бегать, суетиться, а потом просто зажимали у своей трети и накатывали волну за волной. У нас не было ни одного по-настоящему опасного момента.

Каждое слово било по мне, как тяжелый молот, вбивая меня глубже в больничный матрас. Я сжала пальцы в кулак, чувствуя, как короткие, небрежно обломанные ногти впиваются в ладонь. Боль была слабой, приглушенной, но реальной. Я цеплялась за нее.

- Состав? — прошептала я, уже зная, боясь услышать ответ, но обязанная его узнать.

- Минимальный, — ответил он, не поднимая головы. — восемь человек в команде. Ты здесь. Элисон... — Он на секунду замолчал, и его челюстные мышцы напряглись, заиграли под кожей. Он сжал кулаки, — У Элисон после случая со Сетом... начались приступы. На тренировке перед игрой. Ее начало трясти, она не могла дышать, не могла стоять на поле. Ее увезли на «скорой». Диагноз — тяжелое тревожное расстройство, панические атаки на фоне посттравматического стресса. Клубный психиатр отстранил ее от любых игр до конца сезона. Минимум. Она не может, Эри. Она сломалась. Надлом произошел тогда, в раздевалке, а сейчас... сейчас она просто развалилась на части.

Меня охватил леденящий ужас, но не удивление. Это не была авария, несчастный случай. Это была чистая, выверенная работа. Морияма знал, куда бить. Не по телу, а по психике. Он вывел из строя не просто хорошего защитника — он вывел из строя нашу опору, наш моральный стержень, самого психологически устойчивого человека в команде. Он ударил по самому больному, по самому свежему шраму.

- Эндрю? — спросила я, боясь услышать что-то ужасное про своего второго младшего брата, про нашего гения-забияку.

- Эндрю играл, — ответил Аарон, и в его мертвом голосе впервые прозвучала тень чего-то живого — хриплого, надломленного, но почти уважения. — Он вышел на поле. Играл... как загнанный зверь в клетке. Он метался, дрался за каждый мяч, орал на всех, включая нас. Из ста пятидесяти битых мячей Воронами он пропустил только тринадцать. Он сейчас с Ники. Эндрю нельзя оставлять одного, поэтому каждый хотя бы час в день, из монстров конечно, составляет ему компанию. Насколько это вообще возможно.

Слабое, жалкое, но все же облегчение шевельнулось во мне, крошечный огонек в кромешной тьме. Они живы. Они держатся. Эндрю не сломался. Ники... Бог знает, что творится в голове у Ники, но она хотя бы с ним.

- Итак, — Аарон поднял на меня взгляд. Его глаза были пустыми, выжженными, как после пожара. — Восемь игроков на ногах. Ты здесь. Элисон на психологическом больничном. Сет в реабилитационном центре, и ему, насколько я знаю, до игр еще как до луны. По регламенту, если в заявке меньше восьми игроков, команда снимается с турнира. Рико добьется своего. Он не просто обыграет нас. Он разберет команду по винтикам. Он победит, даже не выходя на поле.

Он говорил ровно, просто констатируя факты, сводя на нет всю нашу борьбу, все наши жертвы, всю веру. И от этого было невыносимо. Это был голос человека, который уже все для себя решил, который увидел дно и теперь просто ждал, когда закончится воздух. Слышать это от брата было ещё больнее, чем от кого-нибудь другого.

- Я встану, — сказала я, и мой голос дрогнул, но я вложила в эти слова всю остаточную волю. Я снова уперлась локтями в матрас, напрягая дрожащие, ватные мышцы пресса. Все тело протестовало, голова закружилась, но я оторвала плечи от подушки. — Я должна выйти. На поле. Я буду там.

- Ты никуда не выйдешь, — отрезал он, и в его тихом, мертвом голосе вдруг прозвучала сталь, последний остаток его воли, направленный уже не на борьбу, а на сдерживание безумия. — Врач сказал четко — минимум неделя абсолютного покоя, потом обследование. Ты еле дышишь, у тебя пульс зашкаливает от попытки сесть. Ты думаешь, мы позволим тебе добить себя ради того, чтобы просто выйти на поле на десять минут и быть униженной снова? Чтобы они тебя просто снесли? Ты им даже помешать не сможешь в таком состоянии.

- Но если мы не выйдем, он победил по умолчанию! — выкрикнула я, и от крика в висках застучало, в глазах поплыли черные пятна. — Мы должны хоть что-то сделать! Мы должны показать, что мы еще дышим!

- Он уже победил! — его голос сорвался, стал резким, хриплым, почти злым, но в этой злости не было огня, только ледяная, бессильная ярость. — Поняла ты это наконец? Он уже все выиграл! Он сломал нас не на поле! Он сломал нас здесь! — Он ударил себя кулаком в грудь так, что даже я услышала глухой удар. — В головах! Сет не знает, кто он! Элисон не может взять в руки клюшку! Мы все... мы просто ходим, как призраки, как тени, мы не говорим, мы не смотрим друг другу в глаза! А ты... ты здесь, потому что твой организм умнее тебя! Он сдался, чтобы не умереть! Ты слышишь? Чтобы выжить! А ты лезешь обратно в мясорубку!

Мы смотрели друг на друга — он, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, я, чувствуя, как предательские, жгучие слезы подступают к глазам, выдавливаясь от бессилия и боли. Вдруг вся его напряженность схлынула, усталость накрыла снова, как тяжелая волна. Он обмяк, ссутулился, стал выглядеть измученным юношей, который тащил на своих плечах непосильную ношу.

- Я не для этого оставался здесь, Эри, — тихо, почти шепотом сказал он, глядя в пол. — Не для того, чтобы смотреть, как вы все по одному сгораете. Не для того, чтобы принимать решения, кого хоронить, а кого пытаться реанимировать. Отдыхай.

Он встал, стул с грохотом отъехал назад. Он не посмотрел на меня больше ни разу, развернулся и вышел, снова закрыв дверь с тем же тихим, финальным щелчком.

Я осталась одна. С давящей, звенящей тишиной, нарушаемой только писком аппарата, и с чувством полного, абсолютного, оглушающего поражения. Он был прав. Все было правдой. Мы не просто проиграли матч. Мы были разбиты как единица, как организм. И я, лежащая здесь, беспомощная и слабая, не могла ничего изменить. Ничего.

Я лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как слезы медленно, против воли, текут из уголков глаз по вискам, смачивая волосы. Время потеряло смысл. Я, кажется, снова провалилась в тяжелый, беспокойный полусон, где обрывки кошмаров про Сета, крики на поле и злорадную ухмылку Мориямы смешивались в какофонию ужаса. Меня вырвало из небытия тихий, почти неслышный стук в дверь — нерешительный, вежливый.

- Войдите, — прошептала я, думая, что это вернулась медсестра с лекарствами или, возможно, Аарон, передумавший.

Дверь открылась беззвучно, и в палату вошел он.

Высокий, стройный, в темной, немаркой куртке и простых джинсах. Черные, слегка вьющиеся волосы были небрежно откинуты со лба. Чуть смуглая кожа, прямой нос, губы, сложенные в привычную, готовую к мягкой улыбке линию. И глаза — очень светлые, почти ледяные голубые, но не холодные, а теплые, с той самой знакомой, неизменной добротой в глубине, которая всегда в них была. Он держал в руках небольшой коричневый бумажный пакет и выглядел слегка неуверенно, словно не был до конца уверен в своем праве здесь находиться.

Рейн. Рейн Уэзерс.

Он замер на пороге, давая мне время его узнать, переварить его появление. Прошлое — его тихое, искреннее признание на крыше общежития год назад, мой резкий, испуганный отказ, наши последние неловкие разговоры — все это висело в воздухе между нами невысказанным, но ощутимым призраком. Но мы договорились когда-то, после всего, после моего «бегства» в Пальметто, оставить это за скобками. Просто не касаться. Не будить спящих демонов. И он, кажется, держался этого правила с потрясающим, почти болезненным достоинством.

- Эри, — сказал он тихо, улыбаясь небольшой, осторожной улыбкой, которая тронула только уголки его губ. — Разреши войти? Я в городе, услышал, что ты здесь... в больнице. Не мог не заглянуть. Если, конечно, не помешаю.

Его голос, низкий, бархатистый и невероятно спокойный, был как глоток чистого, свежего воздуха в этой затхлой, пропитанной лекарствами и страхом палате. В нем не было ни намека на старую боль, на упрек, на ожидание объяснений. Только простая, дружеская озабоченность.

Я кивнула, не в силах говорить, чувствуя нелепый комок в горле от этого неожиданного, такого человечного визита. Он вошел, прикрыл дверь, но не стал сразу подходить, сохраняя вежливую дистанцию у тумбочки.

- Как ты? — спросил он, изучая мое лицо. — Выглядишь... бледной, — он смягчил фразу, видимо, не желая говорить «ужасно» или «как смерть».

- Живая, — хрипло ответила я. — Пока что. Что ты здесь делаешь, Рейн? Я думала, что вы с командой уехали на сборы в Айову.

- Вернулись чуть раньше так как матч по концу сборов отменили, — объяснил он, ставя пакет на тумбочку рядом с пустым графином для воды. — Услышал про твою команду, про... ну, про те трудности, что у вас были. Решил проведать. Принес кое-что, на удачу. — Он указал на пакет. — Там шоколад с морской солью, который ты раньше любила, и новая книга того самого финского автора, про которого ты когда-то рассказывала, что его проза похожа на хруст льда под ногами. Надеюсь, вкус не поменялся и аналогии тоже.

Он помнил. Даже после всего, после моего отторжения, после молчания, он помнил такие мелочи. Не как бывший влюбленный, цепляющийся за прошлое, а как... как настоящий друг, который просто знает и принимает тебя. Что-то в груди сжалось — не от боли, а от чего-то теплого, щемящего и неловкого одновременно. От осознания, что в мире, где все рушилось, оставались островки незыблемой человеческой доброты.

- Спасибо, — тихо сказала я, и мой голос наконец обрел немного силы. — Это... очень мило с твоей стороны. Не ожидала.

- Не за что, — он махнул рукой, как отмахиваясь от чего-то незначительного. — Друзья же.

Он произнес это так легко, так естественно, что призрак прошлого окончательно отступил, растаял в больничном полумраке.

- Как вообще дела у Лисов? Слышал краем уха, что три дня назад был важный матч.

Я закрыла глаза на секунду, собираясь с духом.

- Плохо, Рейн. Очень плохо. Мы проиграли. И... это еще не самое худшее.

Я вкратце, сбивчиво, с паузами, пока он терпеливо ждал, рассказала ему то, что узнала от Аарона. Про разгромный счет, про Элисон и ее панические атаки, про минимальный состав, про то, что нас, скорее всего, снимут с турнира за некомплект. Говорила, и снова накатывало то самое чувство безысходности.

Рейн слушал молча, не перебивая, его лицо становилось все более серьезным, сосредоточенным. Когда я закончила, он тихо свистнул, проводя рукой по волосам.

- Жестко. Это даже не экси уже. Это чистая психологическая война на уничтожение. А вы... вы сейчас просто разобщены, да? Каждый в своей яме, каждый со своим страхом и чувством вины. Никто не разговаривает по-настоящему.

Его точность была пугающей.

- Да, — просто выдохнула я. — Аарон говорит, мы сломлены. И он... он, кажется, прав.

Рейн задумался, его взгляд стал далеким, каким он всегда был, когда решал сложную задачку или головоломку — аналитичным, вдумчивым, ищущим неочевидные связи.

- Знаешь, что мне часто говорил мой дед, который пятнадцать лет был капитаном торгового судна? — спросил он вдруг, вернувшись взглядом ко мне. — Он говорил: «Шторм ломает не корабль, внучок, а команду. Дерево и железо могут гнуться, но выдерживают. А вот если в людях поселяется страх, если они начинают паниковать, ссориться, перестают слышать друг друга и думать об одном — корабль обречен, даже если его корпус еще цел. Но если команда держится вместе, если каждый знает, что у него есть его место, его дело и его товарищи, которые его прикроют, то есть шанс выйти даже из самого страшного шторма. Пусть и без мачт, с пробоинами в борту, на одних только насосах и молитве, но выйти. Потому что они — одна плоть. И пока эта плоть жива, жив и корабль.

- У нас нет даже целого корабля, Рейн, — горько сказала я, глядя на свои бледные руки на одеяле. — У нас есть обломки. И девять полуживых, перепуганных моряков, которые даже не помнят, как работать насосами.

- Но они же все еще моряки, — мягко, но настойчиво возразил он. — И брат твой, Аарон... он же не сбежал? Он не подал в отставку? Он здесь. Он пришел к тебе, хотя, судя по его виду, ему бы самому в соседнюю палату лечь. Значит, он держится, как может. Может, ему просто нужно... напоминание. Что он не один несет этот груз. Что даже тот, кто лежит в лазарете, с переломанными ребрами или с выгоревшей душой, все еще часть команды. И все еще борется. Не телом, так... ну, не знаю, голосом. Волей. Назло всем, назло самому здравому смыслу.

Он снова улыбнулся, и в этой улыбке была не просто ободряющая сила, а какая-то внутренняя, тихая уверенность. Он был прав. Я лежала здесь, утопая в жалости к себе, в чувстве вины за то, что подвела их, что выбыла в решающий момент, даже не подумав, что мое молчание, мое отсутствие, моя капитуляция могут бить по ним так же больно, как и физическое отсутствие на поле. Что они, возможно, нуждаются не в здоровой Эри на поле (о чем была бы не прочь я сама), а просто в Эри, которая не сдается. Даже отсюда.

- У меня даже телефона нет, — сказала я глупо, оглядываясь вокруг, как будто он мог заваляться под подушкой. — Все вещи, наверное, в раздевалке.

Рейн тут же достал свой из кармана джинсов — простой, без изысков смартфон.

- На, пользуйся. Хочешь, я выйду, дам тебе поговорить одной?

Я взяла телефон, почувствовав его теплый корпус.

- Нет, останься. Если... если не против. Мне... не хочется сейчас оставаться одной.

- Конечно, не против, — он отступил к окну, сделав вид, что с интересом рассматривает сломанную планку жалюзи, давая мне пространство.

Я пролистала его контакты и нашла его. Набрала. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках.

Сигналы пошли долго. Наконец, щелчок, и голос Кевина — плоский, безжизненный, как у Аарона, но без его стальной обреченности, просто опустошенный.

- Алло? — произнес он, и было слышно, что ему все равно, кто звонит.

- Кевин. Это я, Эри.

На той стороне линии воцарилась мертвая тишина. Такая полная, что я на секунду подумала, связь прервалась. Потом — резкий, сдавленный, почти болезненный вдох.

- Черт возьми... Эри? Ты? Где ты? Что случилось? Аарон сказал, ты в себя не приходишь, что врачи не знают, что с тобой.

- Пришла. В больнице, в центральной. Слушай, мне все рассказали. Про игру. Про Элисон.

Он снова замолчал. Я слышала его тяжелое, свистящее дыхание, как будто он только что пробежал спринт.

- Мы все просрали, — наконец выдавил он, и в его голосе послышались слезы — не рыдания, а слезы бессильной злости. — Все, Эри. До самого основания. Нас даже до четвертьфинала не допустят, потому что нас, блять, не из кого собрать! Мы даже не можем выйти на поле просто чтобы... чтобы хоть как-то...

- Заткнись, — перебила я его, и в моем голосе неожиданно прозвучала знакомая, почти обычная, жесткая нотка, та самая, что я использовала на тренировках. Она вернулась сама собой, стоило услышать его пораженческий, самоуничижительный тон. — Я все знаю. Я уже в курсе про состав, про правила, про все. И я знаю, что вы там восьмером, наверное, уже разучились разговаривать и только молча смотрите в стену, ждете, когда придет официальная бумага о дисквалификации. Прекратите это немедленно.

- Эри, у нас нет шансов... у нас даже состава нет...

- У вас есть я, — сказала я твердо, впиваясь пальцами в корпус чужого телефона. — Я здесь. Я живая. И я в бешенстве. Я не позволю Рико Морияме поставить на нас крест только потому, что я временно выведена из строя. Собирайте всех. Сейчас же. В раздевалке, в зале, неважно. И передай Дэн... — Я задумалась на секунду. Что передать Дэн? Угрозы не сработают. Приказы — тем более, я не капитан. Мольбы? Она их сейчас не услышит. — Передай Дэн, что я жду ее здесь. Не как начальника или капитана. Как... как товарища. Как того, кто тащил эту лодку, пока я была в отключке. Есть вещи, которые надо обсудить. Не по телефону. Глаза в глаза. И пусть приведет всех, кто может ходить. Эндрю, Ники, вас с Аароном, Рене, Мэтта и Нила, если они в городе.

С другой стороны снова тишина. Потом — странный звук, похожий на сдавленный смешок. Или хрип.

- Ты серьезно? Ты, с постели, будешь нам читать мораль?

- Абсолютно серьезно. И, Кевин?

- Что? — его голос все еще был полон недоверия, но в нем уже появилась какая-то искорка, тень живого раздражения, что уже было лучше мертвой апатии.

- Спасибо. За то, что держишься. За то, что был на поле три дня назад. И передай это всем. От меня.

Я сбросила вызов, не дожидаясь ответа, и откинулась на подушку, внезапно почувствовав дикую, всепоглощающую усталость, как будто только что провела на поле три периода подряд. Но вместе с усталостью пришло и странное, давно забытое чувство — что я что-то могу. Пусть и отсюда, с больничной койки. Пусть только словами. Но могу.

Рейн, наблюдавший за этой сценой, стоя у окна, улыбался своей тихой, понимающей улыбкой.

- Отлично, капитан, — сказал он и в шутку отдал честь, — Голос, кстати, окреп на целых полтона. И появились знакомые командные нотки.

Я слабо улыбнулась в ответ, впервые за эти пять дней чувствуя что-то отдаленно похожее на улыбку.

- Спасибо, Рейн. За... за все. За то, что пришел. За то, что выслушал. За телефон. И за ту историю про деда.

- Всегда пожалуйста, — он взглянул на часы и вздохнул. — Мне пора, у меня через час семинар по сопромату, пропускать нельзя. Но... Эри?

- Да?

Он посмотрел на меня, и его светлые голубые глаза были чистыми, прозрачными, как небо после дождя. В них не было ни капли лжи, ни старой боли, ни ожидания.

- Рад, что ты вернулась. В строй. По-настоящему рад.

И я поняла, что он говорит не просто о возвращении из пятидневного забытья. Он говорит о чем-то большем. О возвращении к себе. К борьбе. К своему экипажу.

После его ухода я лежала и смотрела на потолок, но уже не с ощущением окончательного краха. Было страшно. Было непонятно, что мы, растерянные и израненные, сможем сделать против отлаженной машины Мориямы. Но было и другое — крошечная, едва теплящаяся, но живая искра. Искра злости. Искра упрямства. И знание, что где-то там, в своей ярости, отчаянии и боли, они все еще есть. Мои Лисы. И что я, даже здесь, все еще с ними. Все еще часть этой разбитой, но не сдавшейся плоти.

Остальное... остальное придется выяснять. Собирать по кусочкам. Придумывать заново. Когда они придут. Все вместе. И как бы ни было страшно, впервые за долгое время я ждала этого момента не со страхом, а с холодной, трезвой решимостью. Шторм еще не кончился. Но, кажется, кто-то вспомнил, где лежат чертежи насосов.

ТГК: Author: Hirosoushi

Эри с Кевином не помирилась, просто это как «звонок по работе». Она еще не разобралась в своих чувствах, поэтому отвергает его. А может просто боится? Кто знает :)

Жду отзывов!