···

Рядом со мной утащили парня в залитой кровью белой одежде. Хлынувшее издали морефакелов подхватило и понесло меня за собой. Я обнаружил, что сижу во дворе какой-томечети, окруженный рыдающими людьми в высоких круглых папахах. Кто-то запелмарсийе по младенцу Гусейну. По голосу поющего чувствовалось, что его мучает боль.Я поднялся. Толпа текла в обратную сторону. Ночь была прохладной. Мы подошли кзданию, где заседало правительство. Оно было убрано черными флагами. Многотысячнаятолпа с факелами напоминала реку, в которой отражаются звезды. На перекрестках стоялиженщины в чадре. Мы прошли мимо консульства, охраняемого часовыми.Повсюду на крышах домов толпились зеваки. По Топ-мейданы, мимо молящейся толпы,прошел караван верблюдов. Вновь в небо взметнулись крики, стоны, женщины повалилисьна землю, лунный свет освещал их обнажившиеся ноги. На троне, установленном на горбуверблюда, восседала семья Младенца. За ним на черном коне везли убийцу Младенца -халифа Езида. Град камней полетел в него. Он соскочил с коня и укрылся в выставочномзале Насреддин шаха, где завтра будет показана мистерия о Младенце.Над алмазными воротами шахского дворца тоже развевались черные флаги. Часовые втраурных одеждах стояли, склонив головы. Шаха во дворце не было, он находился в своейлетней резиденции в Багешахе. Толпа свернула на улицу Ала-ад-Довле, и я неожиданно остался один на внезапно потемневшей и обезлюдевшей Топ-мейданы. На меня равнодушносмотрели ржавые дула пушек.Тело ныло от боли. Казалось, я был наказан тысячью ударами палок. Я коснулся бока инащупал там сгусток запекшейся крови. У меня закружилась голова. Перейдя площадь, я безсил опустился в пустой фаэтон. Извозчик с пониманием и заботой посмотрел на меня итоном знатока сказал:- Найди немного голубиного помета, смешай его с растительным маслом и смажьраны. Очень помогает.Я вытянулся на сидении и крикнул:- В Шамиран, к дому Ширваншира!Извозчик взмахнул кнутом. Фаэтон трясло на разбитых дорогах, и извозчик время отвремени оглядывался на меня.- Кажется, вы очень набожный человек, - с восхищением проговорил он, вследующий раз помолитесь и за меня. У самого времени не хватает, приходится многоработать. Мое имя Зохраб Юсиф.Бессильно уронив руки на колени, Нино сидела на диване и плакала навзрыд. Нежныегубы ее отчаянно дрожали, на лице обозначились горькие складки. Капли чистейших слезскатывались с ресниц и бежали по щекам. Ее хрупкое тело вздрагивало от рыданий. Онаплакала молча, не произнося ни слова, не вытирая слез, лишь губы ее мелко дрожали, какосенние листья на ветру. Я стоял перед ней, полный желания разделить ее горе, взял в рукиее холодные, безжизненные и ставшие такими чужими ладошки, поцеловал в соленые отслез глаза. Она понимающе и задумчиво взглянула на меня.- Нино, что с тобой, Нино?Она вздрогнула, поднесла руку ко рту, а когда снова опустила, на ладони были видныследы зубов.- Али хан, я ненавижу тебя! - с ужасом выкрикнула она.- Ты больна, Нино?- Нет, я тебя ненавижу!Она прикусила нижнюю губу и стала похожей на обиженного ребенка.- Да что же случилось?- Я тебя ненавижу! - повторила она, с отвращением глядя на мою изодраннуюодежду, исполосованные плечи.- Что я такого сделал?- Наконец-то, ты показал мне свое истинное лицо, Али хан, - медленно, безвыражения, словно погруженная в задумчивость, произнесла она. - Я была у родителей.Мы пили чай, и голландский консул пригласил нас к себе. Он живет на Топ-мейданы. Консулхотел, чтобы мы увидели варварские обычаи Востока. Мы стояли у окна, и вся толпапроходила перед нами. Я слышала звуки горна, видела эти обезумевшие лица. «Буйноепомешательство», - сказал консул и закрыл окно, потому что с улицы пахло потом игрязью. И вдруг до нас донеслись дикие крики. Выглянув, мы увидели, как какой-то дервишв лохмотьях бросился под ноги коню. А потом... потом консул протянул руку и удивленносказал: «Это он?..» Консул не договорил. Я посмотрела, куда он показывал, и увидела в этойтолпе человека, который бил себя кулаками в грудь, хлестал цепью. Этим человеком был ты,Али хан! Я готова была провалиться от стыда сквозь землю. Оказывается, я женапотерявшего рассудок фанатика. Я следила за каждым твоим движением и чувствовала, что консул с жалостью смотрит на меня. Потом мы, кажется, пили чай, ужинали - я уже ничегоне помню. С трудом досидела до конца. Передо мной вдруг явственно раскрылась пропасть,разделяющая нас. Младенец Гусейн убил наше счастье, Али хан. Ты для меня навсегдаостанешься частью той дикой толпы, и никогда уже я не смогу взглянуть на тебя инымиглазами.Она умолкла.Пытаясь обрести родину и покой во Всевышнем, я причинил Нино муку.- Что же теперь будет, Нино?- Не знаю. Мы больше не сможем быть счастливы. Я хочу уехать отсюда. Куда угодно,лишь бы не видеть того обезумевшего человека с Топ-мейданы, туда, где я смогу вновьпосмотреть тебе в глаза. Отпусти меня, Али хан, разреши уехать.- Куда, Нино?- Ах, не знаю, - вздохнула она и коснулась ран на моем теле. - Почему ты сделалэто?- Ради тебя, Нино, но ты не поймешь этого.- Нет! - безнадежно ответила она. - Я хочу уехать отсюда. Я устала, Али хан, Азияотвратительна.- Ты любишь меня?- Да, - неуверенно ответила она и уронила руки на колени.Я поднял Нино на руки и отнес в спальню. Там раздел ее, уложил в постель. Онаиспуганно лепетала что-то невнятное.- Нино, потерпи еще пару недель, потом мы уедем в Баку.Она устало кивнула головой и закрыла глаза. Полусонная взяла мою руку и прижала ее кгруди. Я долго сидел рядом с ней, ощущая биение ее сердца. Потом тоже разделся и легрядом с ней. Тело её было теплым, она по-детски свернулась калачиком на левом боку,поджав колени и спрятав голову под одеяло.Утром она вскочила рано, перепрыгнула через меня и убежала умываться. Она мыласьдолго, звонко плескала водой и не впускала меня... Выйдя из ванны, Нино старалась невстречаться со мной взглядом. В руках ее была чашечка бальзама. С видом человека,ощущающего свою вину, она смазала мне спину бальзамом.- Тебе следовало бы избить меня, Али хан, - ласково сказала она.- Я не смог бы сделать этого, весь день я избивал себя и очень утомился.Отложив бальзам, она взяла поданный слугой чай. Пила она торопливо, смущенноотвернувшись к окну. Потом вдруг внимательно взглянула мне прямо в глаза и проговорила:- Все это не имеет значения, Али хан. Я все равно ненавижу тебя и буду ненавидеть,пока мы в Иране. С этим я ничего поделать не смогу.Мы встали, вышли в сад, уселись у фонтана, мимо нас важно прошествовал павлин. Водвор мужской половины дворца с грохотом въехала карета отца. Вдруг Нино наклонилаголовку и застенчиво сказала:- Однако я могла бы сыграть в нарды с человеком, которого ненавижу.Я принес нарды, и мы, растерянные и смущенные, принялись за игру... Потом легли,свесившись над бассейном и глядя на свои отражения в воде. Нино опустила руку впрозрачную воду, и легкая рябь смыла наши отражения.- Не переживай, Али хан. Я не ненавижу тебя. Я ненавижу эту чужую страну и чужихлюдей. Как только мы окажемся дома, все пройдет. Как только... Она погрузила лицо в воду, несколько мгновений полежала так, потом подняла голову.Вода стекала по щекам и подбородку.- У нас обязательно родится сын, но придется ждать еще семь месяцев.Нино произнесла это твердо, и вид у нее при этом был очень гордый. Я вытер ей лицо ипоцеловал в прохладные щеки. Нино засмеялась. Теперь наша судьба зависела от полков,которые по выжженным знойным солнцем Азербайджана степям шли к окруженномунефтяными вышками, захваченному врагом древнему Баку.Вдалеке снова послышался звук трубы святого Гусейна. Я поспешно увел Нино в дом изакрыл окна. Потом принес граммофон, поставил пластинку, и оглушительный бас запеларию из «Фауста». Это была самая громкая пластинка в доме. Нино испуганно обняла меня,а бас Мефистофеля заглушал слабые звуки горна и долетавшие до нас из далекой древностикрики:- Шахсей!.. Вахсей!..