Пятнадцатая глава

2001-й год

Вера поочерёдно смотрела то на трубку домашнего телефона в квартире Тёмы, то поднимала глаза на самого парня, параллельно пытаясь краем глаза подсматривать в большой настенный календарь. Спроси у Горшенёвой час назад, какую самую сложную задачу перед ней можно поставить, она, не задумываясь, назвала бы десяток поручений Александра в течении рабочего дня. Это имело смысл ровно до той секунды, пока на громкой связи не начали разноситься по кухне голоса братьев.

Впервые Вера готовилась к свадьбе так, словно имела к ней прямое отношение, а не была увеличенной куклой с капота одного из автомобилей праздничного кортежа. Артём живо интересовался, что девушка хотела видеть на столах в качестве закусок и горячего, какое платье она бы хотела надеть в столь торжественный день, да и вообще, в какой, собственно, день произойдёт образование их молодой семьи. Как раз с последним пунктом обсуждений Горшенёвой требовалась помощь двух парней, занятых музыкой едва ли не на постоянной основе.

— А если семнадцатого? — Тёма спросил с тяжестью, зевнул и потёр переносицу. Судя по измотанному голосу, его порядком задолбали длящиеся уже час обсуждения.

— Это же среда, — спохватившись, Вера ошарашено посмотрела на парня.

— Да уже наплевать, — он опять зевнул, отмахнувшись так, будто согласился бы хоть на понедельник, работай ЗАГС в этот день.

— Я могу. — Лёха отверг лишь одну дату, в которую у него уже был назначен концерт.

— Щас проверю, чё там у меня, — пробубнил Миха и прошелестел тетрадкой с рукописным графиком.

Горшенёва не считала Артёма злым человеком, напротив, с лёгкостью могла отнести его к самым уравновешенным из всех, с кем Вере довелось повстречаться, но сейчас она боялась поднимать на парня глаза, напряжённо ожидая ответ Миши. Если и семнадцатого у него не получится, девушка была уверена, что Тёма просто застрелится. Где возьмёт пистолет — уже детали. От его нарочито расслабленной позы исходили волны сходящего на нет терпения.

— Так, ну на самом деле, — Горшенёва мысленно скрестила пальцы на руках, ногах, и если бы ещё где-то они имелись, то тоже переплела бы, — семнадцатого я могу, — плавно, как будто издевался, честное слово, произнёс брат.

С груди Веры сорвался булыжник и упал точно в пятки. Казалось, нервное напряжение достигло той точки, где испарина на лбу — вынужденная реакция организма, а не чересчур яркое проявление эмоций. Осторожно посматривая на Артёма исподлобья, Горшенёва наблюдала растягивающиеся уголки губ. Ох, какое счастье, что ей не придётся отмывать мозги парня с плитки в ванной. Должно быть, кровь сразу впитывается в затирку, делая общий вид комнаты непрезентабельным.

— Только давайте не в восемь утра, ё-моё, — Миха хохотнул, словно имел хоть какое-то право выбирать время бракосочетания.

— Это уж как скажут в ЗАГСе, — пытаясь сдерживаться от грубости, Тёма изобразил смешок. Вышло так себе, надо заметить, не слишком-то убедительно.

— Ладно, тогда решено, — кивком головы Вера заключила незримый договор, — семнадцатого числа.

— Ага, давайте, совет да любовь, — Лёха протараторил фразу и тут же сбросил, явно утомившись от слишком долгого разговора.

— Ты злишься? — продолжая смотреть взглядом нашкодившего ребёнка, который получил двойку, а после вырвал лист из дневника, спросила Горшенёва.

— На что? — В общем-то, ответов на этот вопрос набралось бы штук сто, но Вера не хотела обсуждать каждый. Точно не тогда, когда короткая стрелка часов перевалила за двенадцать ночи.

— Ну, что мы должны подстроиться под парней, — заламывая пальцы, Горшенёва бормотала себе под нос, как если бы хотела интонацией сгладить углы самой ситуации.

— Вер, — Тёма потянулся, хрустнул шеей, размяв голову, поднялся со стула и подошёл к девушке, опустившись перед ней на корточки, — это твои братья. Да, я не в восторге от того, что мы должны подгонять нашу свадьбу под их расписания, но и праздновать без них — так себе идея.

Вот тут скрывалось главное отличие Артёма от Кости, именно здесь сидела причина, почему Горшенёва в принципе хотела выйти замуж за этого парня. Он не давил, не заставлял её выбирать между важными людьми, не принуждал к тому, чего Вера делать не хотела. Возможно, дело в складе характера или профессии, а может быть, Тёму просто нормально воспитали. Девушка ведь прекрасно знала, что он не питал к её братьям особенной любви, однако его неприязнь оставалась исключительно в напряжённых плечах, не распространяясь дальше.

Горшенёва всё поняла про отношение Артёма к парням ещё во время дубликата свадьбы Михи с Анфисой. Для Веры было важно познакомить избранника с братьями в максимально комфортной обстановке, без лишнего пафоса, и почему-то Горшенёва решила, будто сборище на двадцать человек станет лучшим экстерьером. Тёму нельзя было назвать одним из тех, кто в восхищении забывал дышать от громкой музыки, разрывающего барабанные перепонки смеха. Скорее парень относился к людям, от всей души любящим домашний уют, фильмец вечерком и пару бутылочек пивка, но это только ежели день выдался чрезвычайно трудным.

Нет, Артём вытерпел ту попойку с достоинством. Именно вытерпел, а не наслаждался моментом. Горшенёва, словно умалишённая, цеплялась за рукав его свитера, когда к парню подходили Андрей с Яхой и оценивающе оглядывали Тёму с головы до ног. Он выдержал крепкие рукопожатия, пару-тройку каверзных в понимании ребят вопросов, потом даже спел с ними несколько песен под гитару, пускай и фальшиво. Может быть, никто даже не заметил, как-то и дело Артём скованно качал головой, вот только Вера отмечала про себя каждую такую деталь.

— Они тебе не нравятся, да? — Горшенёва виновато улыбнулась, словно могла исправить его впечатление.

— Скажем так: я не в восторге от Михи, — витиевато начал Тёма, пытаясь не звучать претенциозно. — Он ведь употребляет?

— С чего ты взял? — Вера задохнулась. Не от возмущения, а от какого-то странного чувства, будто бы парень застал её врасплох.

Ответ напрашивался сам собой, но Горшенёвой не хотелось признавать очевидного, как родитель отказывается замечать изъяны своего ребёнка. Всё на той же «свадьбе» Вера краем глаза заметил пару отметин на локтевом сгибе брата после его долгого отсутствия на втором этаже квартиры. Вернувшись, Миша сильно изменился: стал расслабленным, даже несколько флегматичным, улыбался от любой ерунды, его движения замедлились раза в три. Горшенёва намеренно отворачивалась от брата и, если бы могла, нацепила бы себе на глаза большие тёмные очки. Признавать, что Миха продолжал колоться, для Веры ощущалось личным проигрышем в споре с доктором из приёмного отделения больницы.

— Ну, семи пядей во лбу тут быть не надо, — с лёгкой ухмылкой Артём облокотился на колени девушки, заглядывая той в лицо. — Анфиса тоже на игле?

— Ага, — Горшенёва ломано кивнула, опустив голову. — Я хотела его вытащить, но он говорил, что сам справится.

Вера проглотила скопившуюся у основания горла обиду, будто мокроту во время болезни. Отказ брата от лечения и продолжение его героиновой истории девушка воспринимала как личное оскорбление, как брошенную в лицо перчатку, как доказательство абсолютного похуизма к чувствам других людей. Удивительно, но Горшенёва приняла для себя до жути простое решение: не лезть. Ей казалось более правильным отвернуться в нужный момент, промазать глазами мимо локтевого сгиба, не вслушиваться в странный смешок невпопад. Вера бы и рада была выволочь брата из болота, однако точно знала, что протянутая ему ветка утопится рядом, так и оставшись без внимания Михи.

— Хочешь, я найду врачей? — Артём заботливо провёл ладонями по коленям девушки, пытаясь подарить призрачную надежду на нечто светлое в будущем, насколько это было в его силах. — Не он первый, не он последний ведь. Знаешь, сколько у меня одноклассников на этой дряни сидели?

— Он не будет лечиться, мы с ним уже говорили, — запрокинув голову, Горшенёва быстрым движением пальцев собрала на подушечках пару слезинок.

— Вер, ты не подумай, я без претензии. — Она слышала ласковую улыбку, мягкую, продирающую до хребта своей лапой. — Но поговори с ним, чтобы на свадьбе они с Анфисой оба были чистыми, ладно? Если хочешь, я сам...

— Нет! — Вера крикнула, не удержав вожжи эмоций. — Я сама поговорю, честно, только ты в это не лезь.

Потому что она знала, чем чреват подобный диалог. Исходящим на говно Мишей, как следствие, конфликтом между братом и женихом. Горшенёва хорошо изучила Тёму, а потому не сомневалась, кто из этих двоих принялся бы поджигать мосты пламенем оскорблений. Тот, у кого с юношества язык работал помелом.

— А Андрей его употребляет? — Артём аккуратно стёр дорожку слёз, стоило Вере посмотреть ему в глаза.

— Не-а, — грустно протянула девушка.

— Я так и думал, — будто подтверждая долгие внутренние рассуждения, Тёма кивнул сам себе.

Горшенёва ещё на празднике заметила, что именно к Князю расположение Артёма было особенно явным. Чаще всего парни переговаривались между собой, даже несколько раз хохотали на всю квартиру, в какой-то момент начали обсуждать машины, учитывая, что оба ездили на «корытах». Боже, то, как они засирали «Линкольн» не умещалось ни в какие рамки сатиры. Пожалуй, тот их разговор был вполне сравним с девушками, которые одевались на рынке, при этом упорно кривя лицо от «Prada».

— Эй, ты чего раскисла? — Рассмеявшись, Тёма притянул Веру к себе и сразу сгрёб в охапку. — У нас свадьба через три месяца, а ты тут слёзы льёшь. Или это из-за того, что замуж выходить не хочешь? Давай, признавайся! — Он театрально нахмурился, отстранившись, а потом с воинственным выражением лица принялся нещадно щекотать бедную Горшенёву.

— Хочу, ай! — Вера сквозь хохот и слёзы выдавливала слова, только лишь надеясь не свалиться со стула. — Пре-екрати, пожалуйста, я зады... задыхаюсь.

— Это называется пытки, Вера Юрьевна! — Он проходился пальцами по рёбрам, не сдерживая смеха, словно пищей для его счастья был вид запыхавшейся Горшенёвой с раскрасневшимся лицом и улыбкой. И ей нравилась эта черта в Тёме: он напитывался Верой. Она ведь так хотела, чтобы кому-то стало достаточно просто её присутствия рядом.

***

Крутясь перед слишком узким зеркалом, Горшенёва одёрнула кринолиновую юбку вот уже в сотый раз. Не годилось. Это платье а-ля «баба на чайнике», как выразилась Анфиса, попав точно в цель ёмким определением, никуда не годилось. Вера смотрелась в нём на пятак килограмм больше, а такого эффекта девушка определённо не добивалась. Недовольно нахмурившись так, что тонкие брови практически сошлись в одной точке, Горшенёва развернулась.

— Нет, это какой-то кошмар! — заявила она, разведя руки в стороны, как бы демонстрируя, о чём конкретно шла речь.

— Да если вот тут немного убрать... — Мама сначала обвела рукой небольшой участок подола, но с каждой секундой движения ладони становились всё более широкими, увеличивая и масштаб проблемы.

— Реально ужас, — кивнув, подтвердила Анфиса.

Горшенёва не поняла, в какой момент позвонила жене брата и попросила ту поехать вместе в магазин свадебных платьев. Вера в принципе упустила секунду, когда они с Анфисой сблизились. Наверное, в тот пропитанный интересом одной и чистой простотой второй вечер. Да, определённо, Горшенёва посмотрела на девушку под иным углом, без противной автозамены имени Анфисы на породу собаки, за разговором о свадьбе. Умение расположить к себе не входило в список качеств избранницы Михи, зато то, с какой любовью она говорила о муже, подкупало.

Здесь явственно ощущалась нехватка одного конкретного человека. Для неё даже оставили место на диване, будто в любой момент Алла могла войти в двери магазина, чуть запыхавшись. Сказать начистоту, пустующая часть дивана выглядела сиротливо и пугающе, как пустой стул на поминках. Вера звала подругу поехать вместе, конечно же, но в последние месяцы у Ситниковой каждый раз случалась одна и та же причина не встречаться: очередной синеющий с алым отливом след на лице делал Аллу «не выездной».

— Ты сама какое хочешь? — аккуратно спросила мама, оглядывая розочки на юбке с отчётливым недовольством. В их семье чересчур открытый пафос был не в ходу. Разве что Миха отличался особенной театральностью, ну так с дураков и спроса меньше.

— Без рюш этих дурацких! — Вера понизила тон голоса, следя, чтобы продавец ни в коем случае не расслышала слова покупательницы. Уж больно ревностно она отдавала каждое платье взамен прошлому неподходящему. — И я хочу хотя бы поворачиваться не по три часа в одну сторону!

— А выходи в ночнушке, — прыснула Анфиса, боковым зрением замечая вздох мамы.

— Тогда уж сразу голой пойду!

Горшенёва, чертыхаясь, подобрала в пальцы выскальзывающую ткань юбки и подняла настолько высоко, насколько оказалось возможным. Называемая подъюбником конструкция мигом отсылала девушку в Екатерининскую эпоху. Не хватало только праздновать свадьбу в Эрмитаже, ей-богу! Как назло, все пять платьев, которые девушке принесла продавец, были на подбор: огромные, с мерзкими розочками, от них уже рябило в глазах, и обязательно дополнялись уродливыми воланами по юбке. Если бы Вере принесли ещё хотя бы парочку таких, она, не задумываясь, засунула бы два пальца в рот, и все смогли увидеть её рацион за последние двенадцать часов.

— Ну я не знаю! — Мама разочарованно взмахнула руками, словно отшивала каждый стежок на этом кошмаре собственноручно. — Тебе никакое не нравится!

— Потому что нормальных нет! — вскрикнув, Горшенёва для убедительности топнула ногой.

— Тёть Тань, — Анфиса с милейшей улыбкой на лице развернулась к свекрови, аки ангел, спустившийся с небес. Её сородичи, должно быть, украшали вывеску этого магазина, — давайте вы пока сходите, подышите немного, а мы тут посекретничаем, ладно?

Будь на месте Анфисы кто угодно, мама непременно осталась бы на месте и не сдвинулась принципиально, но некоторые вещи в жизни имеют свои оговорки. Что всегда поражало Веру — желание мамы породниться с женой старшего сына. Словно ощущая незримый канат между Анфисой и Мишей, мама старалась лишний раз девушке не перечить, натурально позволяла ей всё, прекрасно понимая простейшую закономерность: её отношения с Михой напрямую зависели от взаимоотношений с Анфисой. Муж и жена — одна сатана, как говорится. В их случае это выражение принимало вовсе не фигуральный характер.

— Мне тоже выйти? — Горшенёва почти рявкнула, истерично одёрнув юбку. Её раздражало всё, но лидирующую позицию в этом списке занимала необходимость вести себя нормально, иначе появлялся реальный шанс услышать старую-добрую шарманку про нервы перед свадьбой и прочий бред. Мама с каждым новым платьем, которое отвергала Вера, списывала всё на мандраж, появившийся аж за два месяца.

— Что случилось? — привычная улыбочка Анфисы стёрлась. На её место пришло сосредоточенное выражение лица, пробирающийся внутрь взгляд и скрещенные за спиной руки, словно у заключённого.

— Всё нормально, — Горшенёва в один оборот вернулась к зеркалу, искоса посматривая за женой брата. Судя по тому, что Анфиса даже не вздёрнула плечом, слова Веры абсолютно не убеждали.

— Ладно.

Порой люди ведут себя предсказуемо. Например, Миха всегда прикрывал один глаз, когда затягивался сигаретой, а Лёха заводил руки за голову, стоило ему опуститься на кровать. Горшенёва любила замечать подобные детали в поведении окружающих, ей нравилось просчитывать дальнейшие действия наперёд, однако оставались отдельные личности, которых Вера про себя называла ребусами. Анфиса относилась к эдакому зашифрованному коду. Раскусить её не получалось, сколько бы усилий Горшенёва не прикладывала.

Вера старалась подставлять под будущий ход девушки логичные в собственном понимании вариации, чтобы после раздосадовано признать: отгадка опять вышла неверной. Вот и сейчас Горшенёва подумала, что Анфиса просто пожмёт плечами, мол, ладно, дело твоё. Знаете, так обычно выглядит признание личных границ каждого, только для некоторых разграничительные линии — всё равно, что резинка. Можно тянуть хоть до упада.

— Скажи, — лучезарно улыбнувшись, Анфиса поднялась с дивана и подошла к Вере, — ты хочешь выходить замуж?

— Чё за бред? — Корсет резко сузился, сжимая хрупкое девичье тело в тиски.

— Обещаю: этот разговор останется между нами, — Анфиса педантично расправляла воланы юбки сзади, будто не замечала, с какой частотой начала дышать Горшенёва, буквально хватая ртом воздух. — Если бы сейчас ты могла всё отменить, пошла бы за Артёма?

— Конечно! — выпалила Вера на выдохе. — Я его люблю, он меня тоже! Конечно, я хочу выйти за него замуж!

Ей стоило делать более долгие паузы между словами. Определённо, Горшенёвой недоставало парочки тягучих гласных, менее возмущённого тона и расслабленной грудной клетки. Сама того не зная, Вера сдавалась с высоко поднятыми руками, ведь правдивость ответа частенько сидит в повадках, а не издаваемых звуках.

— Значит, твоя мама права, — Анфиса приподняла плечо и отошла на пару шагов, рассматривая свадебное платье, как художник картину. — Ты просто нервничаешь, а с платьями всё в порядке.

Они обе слышали ложь в словах друг друга. Обе, к слову, не собирались произносить свои умозаключения вслух. Правда, в отличие от Анфисы, Вера попала в цугцванг. Каждое её последующее слово было предопределено предыдущим и вело к проигрышу в итоге партии. На самом деле, Горшенёва не соврала, сказав, что хотела выйти замуж. Она просто не успела ответить себе на этот вопрос честно, потому и другим ничего убедительно выдать не была способна.

— Позовёшь маму? — Вера встретилась с Анфисой глазами через зеркало. Их взгляды вопили о понимании обеих той лжи, что ещё витала под потолком магазина, однако остались растворившимися звуками в молекулах кислорода.

— Без проблем, — Анфиса кивнула и подмигнула, переняв эту привычку у супруга.

У неё оставалась от силы минута, чтобы нацепить достаточно уверенную улыбку, способную заставить маму поверить. Последнее, чего хотела Горшенёва — развивать разговор про желание выйти замуж дальше, ведь молчаливое согласие Анфисы совершенно не означало, что и мама беспрекословно примет ложь.

Дотронувшись до противной розы на одном из защипов ткани спереди, Вера шумно выпустила воздух изо рта. Дверь магазина распахнулась, впуская в помещение прохладу улицы и смех Анфисы. Время на подготовку вышло, закончив обратный отсчёт.

— А знаете, — набрав побольше кислорода в лёгкие, Горшенёва схватила юбку, приподняла и развернулась, — я что-то посмотрела сейчас и поняла: хорошее платье. Надо брать!

— Тебе же не нравилось... — Мама водила рукой по воздуху, обводя платье от подола до декольте.

— Глупости, — покрутила пальцем у виска Вера и хихикнула, сохраняя хорошую мину при плохой игре. — Наверное, ты права, нервы совсем уже мозг разъели.

— Я тоже по десять раз примеряла одно и то же платье, — вторая участница спектакля приобняла маму за плечи, звуча куда лучше Горшенёвой.

— Тогда берём? — В голосе мамы отчётливо слышалась надежда на утвердительный ответ. Видимо, не только Веру утомляла отыгрываемая зарисовка. Ну, или она устала сидеть в душном помещении магазина.

— Ага, — кивнула Горшенёва, поджала губы и постаралась растянуть их так, как делала это искренне.

Самое поганое: Вера не поверила себе ни на секунду. Приподнятые уголки губ ощущались так же фальшиво, как подъюбник платья, а уверенно расправленные плечи больше походили на вставленный между позвонков штырь. Она стояла возле зеркала в омерзительном свадебном платье, давила неправдоподобную улыбочку, кивала на причитания мамы, якобы станет самой красивой невестой в мире, чтобы после взглянуть на Анфису. В глазах у той стояли слёзы. Горшенёвой тоже хотелось расплакаться.

2016-й год

— Вы обсуждали с кем-нибудь в то время страх выходить замуж? — Сегодня Елена конспектировала необычайно много и быстро, едва поспевая за рассказом Веры.

— Нет, — фыркнув, девушка обняла подушку в новой наволочке тёмно-синего цвета. — Мне и этого разговора с Анфисой за глаза было, честно говоря.

— Как считаете, почему вы не могли поделиться своими тревогами с близкими? Мама, отец, братья? — Должно быть, на лице Князевой отразилось беспокойство относительного психического состояния Елены.

— С родителями я вообще старалась лишний раз не обсуждать личную жизнь, чтобы они не переживали, — Вера говорила негромко и медленно, вкладывая в каждое слово правильным смысл. — А с парнями, ну, знаете, говорить Михе о таком — себе дороже. Вот если Лёша всегда мог меня понять, то Миша как будто был вылепленным из другого теста.

— Объясните, что вы имеете ввиду. — Ручка психолога приняла боевое положение грифелем в бумагу ежедневника.

— Я знала его досконально, мне так казалось, по крайней мере, в тот момент, — Князева задумчиво подняла глаза к потолку, разглядывая осевшую на плафонах люстры пыль. — Он всегда начинал обороняться, даже если разговор не касался его, так что моя песня про «я не хочу выходить замуж» могла выбесить Миху за секунду.

Она помнила это чувство настолько хорошо, словно окунулась в него пару минут назад, не больше. Любая тема, заведённая, надо сказать, не только сестрой, но и любым человеком в окружении Миши, моментально окрашивалась в цвета его личного флага. Брат примерял проблемы, претензии, возмущения на себя, чтобы в окончании мыслительного процесса взбелениться. Само собой, Веру до клацанья челюстей раздражала его черта характера — считать себя центром земли, а уж в молодом возрасте и подавно.

Только много позже девушка поняла: у Михи так проявлялся инфантилизм художника. Эта особенность характера позволяла ему проживать ситуации, не оказываясь в них в реальности, и после преподносить на суд слушателей результат внутренней рефлексии. Но до этого Князевой из две тысячи первого нужно было подрасти лет эдак на десять.

— Анфиса рассказала Михаилу о ваших переживаниях? — поймав удивлённый взгляд Веры, Елена быстро дополнила. — Меня интересуют не какие-то ответы по типу «да» или «нет», а конкретно ваши ощущения в тот период времени. Может быть, вы замечали изменения в общении?

— Я думаю, ей хватило мозгов промолчать. — Вернув глаза к разглядыванию идеально белого потолка, если не считать всё той же пыли на люстре, Князева попыталась навскидку припомнить странности за братом. — Нет, она точно не рассказывала ничего, иначе он бы такой хай поднял!

— Поправьте меня, если я не права, — Елена подобралась, выпрямив спину, — но вы общались с Аллой только по телефону?

— Да, мы с ней вживую не виделись после встречи в парадной ни разу. — Подбородок задрожал, словно психолог саданула вопросом по тумблеру, от которого тряска шла в лицевую кость. Вера знала, к какой теме они подошли уже буквально вплотную, и теперь попытки, что называется, съехать не имели никакого смысла.

— Почему вы не рассказали ей хотя бы в телефонном разговоре о своих переживаниях? — Елена выжидающе склонила голову, дав Князевой время собраться.

Заходить сюда чувствовалось, как страх на кончике языка, когда за спиной в тёмном переулке отлетает сплющенная банка из-под пива, а ты в ночи возвращаешься домой одна в пятницу. На тебе ультра-короткая юбка, лифчик остался лежать в комоде, потому что осточертел за рабочую неделю. Ты ощущаешь резко сбившееся дыхание, чуть ускоряешь шаг и боишься оглянуться, проверить: ветер или бухой придурок. Вера хорошо знала кошмар этого ощущения, он преследовал её фантомно всю жизнь, начиная с девяносто третьего года.

Сейчас ей ничего не угрожало. Сидя на мягком диване с велюровой обивкой, Князева физически находилась в полной безопасности, разве что ей грозило обезвоживание от подступающих слёз, но вот внутренне... она сгибалась пополам, зарывалась липкими от крови руками в свои волосы, вопила на весь двор в унисон с приезжающей сиреной милицейской машины. Вера посмотрела на свои ладони сквозь пелену слёз и едва удержалась на месте. Она видела заливающуюся меж пальцев бордовую жидкость.

— Потому что, — Князева истерически вытерла руки о подушку, размазывая призрачную кровь по ткани, — ей и так было тяжело тогда. Гена всё чаще пил, не успевал даже толком проспаться, стал постоянно колотить её. Я не хотела надоедать своими глупостями.

— Скажите, а кто-нибудь вызывал милицию, когда Геннадий избивал Аллу? Может быть, её родители или вы? — Этот вопрос однозначно попал в цель, изменив изначальную траекторию. Он отличался от остальных тоном, которым спросила Елена. Здесь ничего не отдавало холодным желанием препарировать, добраться до сути, вовсе нет. Психолога будто бы взаправду интересовала судьба Ситниковой.

— Родители вызывали, да, — пялясь перед собой абсолютно мёртвым взглядом, произнесла Вера. — Алла говорила, что не писала заявлений, потому что не хотела навредить Гене. Я много думала об этом, если честно. Возможно, всё сложилось бы иначе, сдай она его ментам хотя бы разочек.

— Когда вы говорили с Аллой в последний раз? — Она вздрогнула. Всем телом Князева вздрогнула, волосы на руках приподнялись, холодок прошёлся от затылка до поясницы. Вот и всё. До леденящего крика в забитом людьми дворе осталась жалкая пара фраз.

— За день до её смерти, — словно под гипнозом, прошептала Вера. Елена придвинулась ближе в кресле, должно быть, понимая, что просить пациентку говорить громче — бред. — Я позвонила ей вечером, сказала, что собираюсь на следующий день приехать к родителям, забрать кое-какие вещи. Мы договорились созвониться и встретиться, если она сможет.

— Вы помните день, когда её не стало? — в тон голоса Князевой спросила психолог.

— Как будто это было вчера, — Вера выдохнула и вошла в свой личный ад.

2001-й год

Зарывшись носом в пушистый свитер, Горшенёва набрала тёплого воздуха. В последние пару дней погода радовала, лишила город ливней, разве что ночью позволяла смыть опавшие с деревьев на дороги листья, а так — благодать. Стужа потихоньку пробиралась в утренние и вечерние часы, пугала возможностью простыть при каждом вдохе, однако Вера не собралась из-за это терять такие редкие солнечные дни, просиживая дома.

— Ты реально думаешь, что я в это поверю? — Лёха сделал широкий шаг, оставляя подсохшую по краям лужу за спиной.

— Ну, а что я могу сделать? — Необычайно слабый для середины октября порыв ветра подхватил возмущение в голосе девушки. — Я же мужа не по фамилии выбираю!

— Просто признай, — не унимался Лёша, — что фамилия у него — говно.

— Да ну не прям уж... Ай! — Горшенёва мотнула головой и прикусила язык. Видимо, жизнь не терпела любых сомнений относительно фамилии будущего супруга, даже пространных.

— Не прям уж у твоего бывшего была, — будто не замечая, как сестра морщилась, продолжил Лёха. — Мартынов — куда ни шло, но Бортник — это совсем пиздец.

Вера была согласна с этим... мнением. Она сама старалась как можно реже подставлять фамилию Тёмы к своему имени, чтобы лишний раз не сеять сомнения по поводу смены после регистрации брака, но позволять Лёше так откровенно издеваться над собственным женихом — увольте. На такое пока ещё Горшенёва не подписывалась.

— Тогда всё! — Резко замерев на месте, Вера театрально топнула ногой и задрала подбородок повыше. — Я опять не выхожу замуж, ищем другого с нормальной фамилией. Пускай бьёт меня, зато паспорт не изуродует!

— Ну вот чё ты идиотничаешь? — Лёха рассмеялся, глядя на миниатюру прямо посреди двора. — Я же прос... — Хлопок двери парадной чуть дальше заткнул брата похлеще любого кляпа.

Горшенёвой понадобилось примерно секунды полторы, чтобы сопоставить, откуда раздался звук, и срастить его с картиной, для которой середина осени — чересчур поздно. Девушка выскочила на улицу ни то в коротких шортах, ни то и вовсе в трусах. На ней болталась большая футболка, судя по всему, мужская, а на ногах Вера не заметила ничего. Барышня выскочила босиком.

— Это Алла, что ли? — спросил Лёша, вовремя ухватив сестру за руку. Она почти понеслась туда, сопоставив знания о жизни подруги с происходящим.

— Ага, — Горшенёва выкручивала руку в запястье, пытаясь высвободиться и бежать на помощь. Едва ли в её силах было спасти подругу, но не попытаться она не имела права.

Следом за женой из парадной вывалился Гена. Удивительно, каким образом человек, и так передвигающийся исключительно на костылях, умудрялся оставаться в вертикальном положении, учитывая, что штормило его нехило. Вера смогла детально увидеть походку парня даже с нескольких метров.

— Убью, сука! — заорал он на весь двор. Его крик разжал пальцы Лёхи на запястье сестры, толкнул их обоих в лопатки, поджёг асфальт под ногами. Горшенёва сорвалась с места на мгновение позже брата.

Наплевав на попадающий в горло холодный воздух, от которого завтра однозначно повысится температура, не обращая внимания на брызги коричневой воды из редких луж после ночного дождя, Вера с Лёшей бежали вперёд, наперегонки играясь с кошмаром. Разумеется, в тот момент ещё никто не знал: ужас победит. Он всегда побеждает, такая уж у него суперсила.

Горшенёва видела всё быстро. Как Алла, действительно босиком, в трусах и футболке, распахнула переднюю дверь остановившейся напротив парадной белой «Девятки», как занесла ногу над порогом. Вера отчётливо уловила, как Гена успел схватить ворот футболки сзади и потянул на себя. К сожалению, Горшенёвой удалось захватить в фокус внимания и то, как Ситникова, не устояв, поскользнулась, повалилась навзничь. А потом, словно двадцать пятым кадром, перед глазами Веры вспыхивали отдельные сцены: удар затылком об асфальт, оторопевший от шока Гена. Чем ближе подбегала девушка, обогнав застывшего на месте Лёшу, тем эти двадцать пятые кадры становились ярче. Насыщеннее.

— Блять! — Чудом Горшенёва не сорвала связки, заверещав что было мочи.

Говорят, большое видится на расстоянии. В принципе, это выражение можно считать правдивым, делая скидку на отдельные исключения. Есть вещи, которые одинаково глобальны, независимо от того, стоишь ты от них в нескольких метрах, как Лёша, или опускаешься на корточки вплотную, по типу Веры. Она бы осела рядом с подругой в любом случае, ватные ноги отказывались держать девушку, но порыв стать ближе сейчас ощущался практически физической необходимостью.

— Алла, — позвала Горшенёва Ситникову, пачкая джинсы в дождевой воде. — Посмотри на меня.

Подруга перевела ничего не понимающий взгляд на Веру, и та моментально почувствовала, как под ложечкой засосало. Это был даже не страх. По чуть-чуть, медленно вокруг головы Аллы растекалась бордовая жидкость. Горшенёва отказывалась называть её кровью. В глазах Ситниковой не стояло слёз, в отличие от подруги, они были очень чистыми.

— Больно, — сморщившись, прошептала Алла.

— Потерпи немного. — Голос Веры дребезжал в такт несущемуся сердцу. Девушка подняла взгляд на Гену, который просто стоял на одном месте и дико оглядывал лежащую на асфальте жену.

Наверное, вокруг что-то происходило. Определённо, рядом с Горшенёвой и Ситниковой должно было разворачиваться какое-то действо, хотя бы потому, что хлопнула водительская дверь «Девятки», раздались женские голоса, однако это всё оставалось за пределами череды двадцать пятых кадров. Вера не концентрировалась ни на чём, обернувшись к брату и заметив у того неподдельный ужас на лице.

— Вызови скорую, — одними губами произнесла девушка. Глупость. Он уже набирал номер на громоздком мобильном, больше напоминающим кирпич чёрного цвета.

Нужно было взять себя в руки. Сейчас Вере, как никогда требовалась звонкая пощёчина, приводящая в чувства, потому что страх и чёткость действий идут вразрез. Два рваных выдоха, вид собственных трясущихся пальцев, взгляд на Аллу. Девушка собирала себя по частям, понимая: в данный момент она нужна ей.

— Холодно, — вяло пробормотала Ситникова и прикрыла глаза на секунду. Её голос врезал Горшенёвой, расставил приоритеты в нужном порядке.

— Смотри на меня, — Вера сказала громко, перекрикивая вой Гены в пустоту. Видимо, истекающая кровью жена может отрезвить не хуже капельницы. — Только не закрывай глаза, слышишь?

— Ага, — сделав подобие кивка, Алла через силу распахнула веки.

— Как тебя зовут? — Звуков скорой Горшенёва не слышала. Мужские и женские голоса за спиной перемешивались, взбалтывались, превращались в месиво.

— Очень больно голове, — Ситникова попыталась взмахнуть рукой, но её хватило лишь на слабое движение кисти.

Насколько знала Вера, людей в подобных ситуациях трогать нельзя. Должно быть, эти правила придумали умные люди, начисто лишённые умения испытывать эмоции, иначе девушка не могла объяснить, как можно оставить человека в беде, хотя бы без попытки помочь. Горшенёва подползла на коленях ближе, аккуратно приподняв голову подруги.

— Давай, вот так, — Вера сцепила зубы, почувствовав тёплую влагу по ладоням. Нечто схожее по консистенции с разбавленным водой киселём. — Как тебя зовут?

— Алла, — тяжело ответила Ситникова.

— Сколько тебе лет? — Жидкость впитывалась в джинсы. Звуков скорой не доносилось. Страх в груди давил на скелет, дробя кости маленьким молотком.

— Двад... — Алла запнулась и закрыла веки, словно сил в ней не осталось даже на пару ничтожных слов.

— Лёша, вызови скорую! — неожиданно громко рявкнула Вера. — Не смей закрывать глаза! Не смей засыпать, Алла!

Её поглаживающие по голове движения руки шли вразрез с интонацией, которой говорила Горшенёва. Она выторговала у жизни жёсткость, та крапинками проникла в связки и разрослась, аки раковая опухоль под гормональными. Вера буквально ощущала внутри себя мутацию, меняющую кротость на закалённый в огне металл.

Время тянулось предательски долго, будто бы минуты растягивались в часы, как дурацкая детская жвачка с вкладышем о том, как распознать любовь, чем та являлась. Горшенёва задавала подруге одни и те же вопросы по кругу бесчисленное количество раз: как зовут, сколько лет, номер их школы, имена одноклассников. Что-то оставалось без ответа, и Вера повторяла вопрос, щипцами вытягивая слова из Аллы. С каждым новым вздохом веки Ситниковой смыкались всё плотнее, а взгляд туманился, как если бы прямо в зрачок выпустили сигаретный дым.

— Всё будет хорошо, — склонившись так низко, что их лбы коснулись друг друга, негромко сказала Горшенёва. Она звучала фальшивее расстроенной гитары.

— Он не виноват, — Алла выпустила изо рта шёпот вместе с запрятанными по углам тела остатками жизни. Её грудь слабо приподнялась в последний раз, соединившись с гудящей на весь двор сиреной скорой помощи. Конец закрыл глаза Ситниковой, скрывая покрытую пеленой радужку, ослабил плечи, отчего те моментально распрямились, и приоткрыл рот так, словно Алла хотела сказать что-то ещё напоследок.

2016-й год

Вера слизала соль с губ, убрала прилипшие к лицу пряди, скрутила в жгут и спрятала за воротом свитера. Забавно, что Князева натурально выла на диване у психолога с самого начала рассказа, тогда как во дворе дома держалась до последнего. Удивительно работает человеческое подсознание, всё же. Оказавшись на расстоянии пятнадцати лет, смерть подруги виделась Вере куда большим пиздецом, нежели ощущалась в моменте.

— Что было потом? — Елена выдержала паузу, давая пациентке возможность передохнуть.

— Меня кто-то оттащил, — вздёрнув плечом, Князева потянулась к полному стакану воды, схватила трясущимися руками и выпила залпом. — Лёша говорил, что это был он, но я не помню, на самом деле. Потом врач скорой проверил пульс у Аллы, открывал глаза пальцами, светил там что-то фонариком, но она уже умерла.

— Вы помните, как вёл себя Геннадий? — Было заметно, что записи давались Елене довольно тяжко. Ручка не порхала над бумагой, напротив, Елена чуть ли не вдавливала стержень в несчастный ежедневник.

— Да, его я хорошо запомнила, — Вера ухмыльнулась с отвращением, вытерев рот натянутым рукавом свитера. — Он сидел на земле, держался за голову, рыдал и что-то бормотал. Если честно, я не подходила к нему, поэтому не знаю, что конкретно он там плёл. — Пара десятков секунд позволили Князевой перевести дыхание, чтобы продолжить без ненависти в связках. — Потом-то уже и милиция приехала, его быстренько забрали, нас с Лёхой начали спрашивать, чего и как было. А, ну ещё водителя такси, к которому Алла в тачку садилась, тоже стали опрашивать на месте.

— Вы были на похоронах? — Вопрос вышел ласково, практически по-матерински заботливо.

— Нет, я испугалась, что забуду её живой. — Теперешняя Вера считала принятое тогда ею решение и самым правильным, и несусветной глупостью. Трусость облепила тело девушки бордовой кровью, засохла, зацементировалась, не позволив проводить подругу в последний путь. — После похорон Шутова я всё никак не могла перестать вспоминать его в гробу, понимаете? Каждый раз, как только думала про Сеню, у меня перед глазами появлялся он в этом ящике.

— Когда вы вспоминаете об Алле, что первым приходит в голову? — Елена плавно поднялась из кресла, сняв с колен ежедневник и положив тот на сидушку. — Давайте я помогу, — ласково перехватив из руки Князевой стакан, психолог налила воду. В таком простом действии сидело невообразимое сочувствие.

— Как она выбегает из парадной и кричит, что мы ещё успеваем на зарядку перед первым уроком, — сквозь нахлынувшие рыдания расхохоталась Вера. — Она улыбается во все тридцать два зуба, хвастается новым брелоком на ключах, который привёз отец из заграничной командировки, и обещает накормить меня блинами после школы. Да, она точно улыбается.

Против воли, сражаясь с дрожащим подбородком, нехваткой воздуха, льющимися в несколько ручейков по щекам слезами, Князева приподняла уголки губ и обнажила верхний ряд зубов, как она. Ситникова никогда не улыбалась скромно, будто стесняясь, наоборот! Она светилась, напоминая собой редкое для Питера солнце, и погасла, столкнувшись с беспроглядной темнотой в лице парня, однажды проглоченного и переваренного мраком. Они оба сгорели, причём вместе. Тогда, между детской площадкой, на которой Алла умоляла подругу помочь отмазать Гену от похода на войну, и парадной, где они жили в квартире, впитавшей в себя десятки пьяных избиений. Ситникова умерла в паре метров от места, на котором ждала её Горшенёва по утрам перед школой и где впервые разрешила поцеловать себя Халявину.

Растягивая губы в улыбке, Вера посылала грёбаное любовное письмо сквозь время и смерть. Она обещала ни в коем случае не забывать одну из самых прекрасных девушек, которых Горшенёвой довелось повстречать на своём пути, и чтить память о ней в каждом вздохе. Да, некоторые вещи лучше видны на расстоянии, но парадокс заключается в том, что жизнь одинаково глобальна как впритык, так и на удалении. Впрочем, её окончание не уступает в масштабе. Повстречавшись со смертью не единожды, Вера усвоила, пожалуй, главный урок: цену жизни можно осознать лишь в окончании пути, да и то, если повезёт встретиться с ним не лицом к лицу, а так — примоститься рядышком, подглядеть украдкой за занавес.

Цена за возможность видеть, слышать, дышать слишком высока, прайс чрезвычайно завышен, однако, поверьте, оно того стоит. Горшенёва собственными глазами убедилась в этом, вымывая из-под ногтей засохшую кровь лучшей подруги, сердце которой остановилось в одну секунду. Жизнь выставила счёт и получила оплату тут же, в качестве чаевых приняв истеричную дрожь Веры, в руках у которой теплился остывающий труп.

2001-й год

— Четыре, — тамада орала громче всех, подначивая считать дальше, — пять, шесть!

— Я больше не могу, — отстранившись, прошептала Горшенёва, чуть отвернулась и вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Надо было притвориться глухими, — Артём говорил в той же тональности, что и новоиспечённая жена, стараясь не привлекать к себе дополнительного внимания.

Им обоим не нравилось всё происходящее, начиная от явного разделения гостей и заканчивая поведением тамады. Как давно они приехали в ресторан? Часов шесть назад? Да, где-то так. Всё время с момента, когда Вера с Тёмой переступили порог заведения, откусив каравай из рук мамы парня, женщина с миниатюрой Колизея на голове ставила опыт: через сколько криков «горько» молодожёны пойдут в рукопашную? Вряд ли существует единственно верный ответ, но вот Горшенёва уже находилась в одном таком крике.

— А теперь молодых, — с излишним пафосом заговорила тамада в микрофон, который казался лишним, учитывая громкость ора, — поздравят братья невесты!

— Блять, только не это, — Вера попыталась нацепить счастливое выражение лица, скрывая под маской страх. Бахнувший пару десятков рюмок Миха мог сказануть что угодно, и это пугало похлеще очередного отсчёта прожитых лет.

Банкетный зал ресторана на Петроградке вмещал по меньшей мере тридцать шесть гостей, двух молодожёнов, около двадцати букетов цветов и сотню брошенных, как бы невзначай, взглядов с разных сторон стоящего буквой «П» стола. Горшенёва кожей ощущала: своим тостом братья увеличат недовольные перешёптывания родственников и коллег Артёма в геометрической прогрессии.

Она второй раз на своей памяти видела Мишу в костюме. Этот однозначно сидел куда лучше пиджака и брюк с выпускного, да и цветом отличался. Видать, свадьба младшей сестры — достаточно весомый повод для выброса денег на ветер. Любую официальную одежду брат назвал именно так.

— Всем здрасьте, — Миха уверенно схватил микрофон, немного отодвинув влево. Так, чтобы инструмент для разжигания межсемейной ненависти оказался между ним и Лёшей. — У нас тут праздник сегодня, младшая сестра выходит замуж, ё-моё! — Помпезно подняв рюмку с водкой в воздух, братья усугубили и без того плачевное положение. Глаза мамы Артёма закатились, сделали полный оборот, а после вернулись в исходное положение с лёгкой надменностью, честное слово.

— Мы честно пытались заранее готовить тост. — Чёрт. Слова Михи хотя бы удавалось разобрать, в отличие от Лёши, который нажрался так, что лыка не вязал. — Но потом решили, что нет ничего лучше старой-доброй импровизации.

— Да, поэтому, — Миша обогнул брата, вклиниваясь в почти бессвязный пьяный бред, — сестрёнка!

— Подожди, я не договорил! — Горшенёва следила, как Лёха отобрал у Михи микрофон, покрутил в руках, кашлянул трижды и ударил по сетчатой части. На всякий случай, вдруг поломался за несколько секунд. Господи, Вера не отрывала от них взгляд, клялась себе, что не перестанет смотреть ни в коем случае, только бы не наткнуться на недовольное выражение лица свекрови. — Вера, Артём! Вам очень, о-о-очень, — Лёша специально повторил это и даже протянул, чтобы все поняли: ребятам очень, — повезло с нами! Мы с Михой никогда в беде не оставим, скажи?

— Конечно! — Кивок головы Миши смотрелся бы менее глупым, не попытайся парень безуспешно вырвать из руки брата микрофон. Как итог: аппаратура в руках младшего, старший тянется, чтобы сказать пару слов, а сестра, сидя за столом, надеется, что в ресторан с минуты на минуту попадёт метеорит. — Мы, на самом деле, ребята свойские, так что и подарок у нас от души.

Горшенёва ждала этого момента как минимум неделю. С того дня, когда узнала, что конкретно парни решили подарить. Первой её реакцией стал шок. Вера сидела на замызганном диване репетиционной базы, моргала и совершенно не отделяла растворяющийся в мозгу сон от яви. После шока наступила стадия отрицания. Запрыгнув на сидение, девушка мотала головой из стороны в сторону, махала руками, отворачивалась. Ей казалось, сон становился всё более реалистичным. Последней стадией стали слёзы. Горшенёва обнимала братьев, заливала их щёки солью, оставляя частые поцелуи, и не могла поверить в происходящее.

— Верка говорила, что ты, Тём, хорошо водишь, — Миха самодовольно переглянулся с братом, будто «работал» сейчас на него, — но машина у вас старенькая, а мы свою сестрёнку в опасности не оставим, понимаешь, да?

— Поэто-ому. — Раньше Вера не замечала у Лёхи такую сильную любовь к тянущимся гласным. Впрочем, раньше она не видела его настолько пьяным. Лёша вытащил из заднего кармана брюк автомобильный ключ с брелком и повязанным из атласной красной ленты бантом на кольце.

— Катайтесь на «Аудюхе» и помните, какие крутые у Верки братья! — Вновь тряхнув несчастной рюмкой, которая успела опустеть на половину за время импровизационного тоста, Миха довольно улыбнулся, а следом сразу влил горькую в себя. Даже без закуски. Эффектно, конечно, получилось. — Горько!

Чёрт! Горшенёва знала, что этим кончится. Все гости, словно собрались только ради этого, подхватили последнее слово Миши, как по команде. На футбольных матчах и то менее дружно скандируют кричалки заядлые болельщики. Стараясь не показывать откровенную злость, Вера с Артёмом поднялись со стульев, развернулись друг к другу и коснулись губами. Они оба лишь легонько дотрагивались, изображая страсть в рамках приличия. Горшенёва планировала после свадьбы поискать клиники по пересадке тканей, иначе им с Тёмой светило немое будущее.

— Но это ещё не всё! — Удивительно, как Лёша мог говорить, учитывая атрофированный язык, судя по речи. — Андрюха, Балу! — Наверное, не спи пьяный в стельку Яша последний час дома, и его бы позвали.

— Если опять нас заставят целоваться, — нагнувшись к супруге, зашептал Артём, — я лично устрою тут поножовщину.

— Про Бонни и Клайда слышал? — Вера посмотрела на мужа, хохотнула и подмигнула. Она уже была готова вставать за его спиной и подавать ножи, не задавая лишних вопросов.

К этому времени напиться успели не только Горшенёвы. Бодрым, но несколько нестройным шагом, в центр зала к парням вышли двое. Вот их Вера однозначно никогда не видела в костюмах до сегодняшнего дня. Балу даже на выпускной припёрся без пиджака, а сегодня аж галстук повязал на шее. Вчетвером они выглядели как «The Beatles» для бедных. Эдакая советская альтернативная версия.

— Я знаю Веру с её тринадцати лет, — начал Андрей, говоря куда яснее, чем Лёха.

— А я с пяти! — Балу привстал и дотянулся до микрофона, должно быть, не желая говорить в пустоту.

— Тём, тебе крупно повезло, — улыбнувшись как-то очень по-доброму, без ёрничества или лукавства, Князь подмигнул обнимающему супругу Артёму. — Эта девчонка — лучшее, что с тобой случилось, вот увидишь.

— Я знаю, — Тёма оставил поцелуй на темечке Веры и прижал поближе, словно драгоценность, величину которой ему только предстояло выяснить.

— Цени её! — Интонация Балу перестроилась, став нравоучительной. — У неё два брата по крови, но по факту — мы все за Верку горой!

— И чтобы наша сестра нечаянно зимой не врезалась ни в какой столб, наша часть подарка, — Андрей глянул себе за плечо и проследил за Горшенёвым-старшим, вкатывающим из дверей в зал поочерёдно четыре шины. На каждой красовался громадный красный бант, по типу того, что украшал ключи от автомобиля. Боже, эти ненормальные и папу привлекли к своему спектаклю.

— Крикнете «горько» — зарежу, — достаточно громко произнесла Вера, прочертив линию большим пальцем вдоль своей шеи. Она не блефовала, однозначно.

— За молодых! — Лёха не сказал эту фразу, ох, как бы не так. Он завопил на весь зал, будто угроза сестры чувствовалась вполне реальным лезвием возле кадыка.

Накатывающее волнами чувство нежности вдруг обхватило Горшенёву лапами, сжало со всех сторон, заключая в крепкие объятия. Практически такие же крепкие, как руки подошедшего первым к молодожёнам Андрея. От него пахло водкой, парфюмом и Алёной. Разумеется, они пришли вместе, желали в ЗАГСе крепкой любви, детишек, домашнего очага. И тогда, на длинном красном ковре рядом со столом регистратора, и теперь Вера думала: они произносили эти пожелания, исходя из собственного опыта? Потому что казалось, что да. Князь не отлипал от Алёны, а она жалась к нему весь вечер. Горшенёва не хотела замечать, но замечала.

— Вот видишь, я же говорил, что встретишь не придурка, — тихонько на ухо прошептал Андрей. — Я тебя очень люблю, Верка.

— И я тебя, — ответила девушка как будто о том же, однако совершенно о другом.

От Балу с Мишей водкой несло примерно на том же уровне, что и от Князя, зато вот Лёша превзошёл их всех вместе взятых. Если бы в загашнике конкурсов тамады скрывался тест на опьянение, Лёха остался бы вне конкуренции. Честное слово, Вере пришлось держать его в объятиях, чтобы ненароком не завалиться на стол. Он нёс какую-то чушь про братское единство, говорил, мол, они все мушкетёры, и сестра тоже. Половину слов Горшенёва вовсе разобрать не смогла, лишь кивала при каждом вздохе Лёши.

— Вот это я понимаю подарок! — К несчастью, с окончанием тоста микрофон перешёл в руки тамады, а у той за время вручения подарков, очевидно, необходимость разорвать барабанные перепонки гостей лишь увеличилась. Иначе какого хера она опять заорала?

— Балу, давай ещё накатим! — Миха ударил друга по плечу, привлекая внимание абсолютно всех поблизости. В том числе и родственников со стороны жениха.

Вера поклялась себе не смотреть в сторону мамы Артёма, не подначивать и без того расшатанные нервы, но порой даже самые сильные убеждения дают сбой. Она глянула мимолётно, нехотя, почти промазала мимо, наткнувшись на женщину, натурально пышущую недовольством. Неизвестно, как часто свекровь закатывала глаза, пока парни поздравляли новобрачных. Должно быть, непрерывно. Горшенёва знала: она не нравилась Оксане Евгеньевне. Мужу её, кстати, тоже, однако тому удавалось сохранять видимое радушие, в отличие от жены.

— Просто Монтекки и Капулетти, — склонившись к Тёме, Вера кивнула на его маму.

— Да я вижу, — Артём сказал это сквозь зубы. Поведение его семьи раздражало парня сильнее, чем надоедливый голос тамады.

Он не относился к категории так называемых маменькиных сынков. Бортник прекрасно понимал простейшую взаимосвязь, где мама, безусловно, важный человек в жизни, но детей-то родит ему не она. Придя как-то вечером домой взлохмаченным и раскрасневшимся, Тёма выпалил Вере всё то, что его полоумная мамаша верещала часом раньше на кухне своей квартиры. Наверное, Оксана Евгеньевна была не шибко умной женщиной, раз решила использовать в адрес невесты сына выражения «безродная» и «замухрышка». Это только то, что успел сболтнуть Артём, прежде чем прикусил язык.

Насколько знала Горшенёва, он предложил маме не появляться на свадьбе вовсе, дабы сохранить психику в относительном порядке, но тяга закатить глаза бесчисленное количество раз затмила нелюбовь к невестке, а потому Оксана Евгеньева сидела по левую руку от сына через одного человека и всем своим видом показывала недовольство.

— Прости, что она так себя ведёт, — всё тем же шёпотом произнёс Артём на ухо Вере.

Существовало и ещё одно обещание самой себе, которое девушка не смогла выполнить. Заходя в двери ресторана, Горшенёва запретила своей голове поворачиваться вправо и смотреть на Анфису. Естественно, дело было вовсе не в жене брата, которую Вера наспех попросила стать свидетельницей. Это место ощущалось, как занятый стул на поминках. По правую руку от Горшенёвой должна была сидеть абсолютно другая девушка. Блондинка с яркой улыбкой, тело которой осталось погребённым под тремя метрами земли на Пороховском кладбище. Вера пялилась на пустой стул и была благодарна Анфисе, усевшейся к Михе на колени. Так место свидетельницы выглядело правильным.

— Ты в это не веришь, — Бортник осторожно взял руку Горшенёвой и переплёл их пальцы, — но она смотрит на тебя сегодня.

— Я знаю, — всхлипнув, Вера украдкой вытерла выкатившуюся слезу.

Весь последний месяц девушка вопила в подушку, кусала её, порвала несколько наволочек. Она отказывалась выходить замуж, заявляя, что праздник в это время — танцы на костях. Причудливость судьбы кроется в мелочах, в едва уловимых деталях. Странность судьбы Горшенёвой скрывалась в случайно выбранной дате, единственно удобной старшему брату. Сегодняшнее утро началось для Веры не с приятных хлопот возле зеркала, в котором она разглядывала своё свадебное платье. День начал свой исток в церкви, в которую девушка зашла, ведомая чем-то изнутри. Горшенёва стояла рядом с уменьшенной копией распятого на кресте Христа, плавила свечу и ставила ту к другим, прося у Господа покоя для рабы божьей Аллы. Женщина в свечной лавке наказала просить именно этого на сороковой день. Сегодня был он.

***

Прелесть спальни в квартире Артёма заключалась не в мягком матраце или большом шкафу, в котором парень выделил Вере львиную долю. Изюминкой комнаты можно было считать крайне неудачное расположение. Свет в спальню проникал нехотя, исключительно в особо погожие дни, а уж ночью фонарные столбы не имели шанса подобраться лучами-щупальцами к кровати. Эксклюзивное разрешение подсвечивать тела, отбрасывая длинные преломлённые тени на пол и стену, оставалось за луной.

В её отблеске Вера заметила каплю пота на шее Тёмы. Девушка выгнулась. Мятая, намокшая простынь под её спиной издала скрип от съехавшей к подножью кровати ступни. Воздух больше напоминал взбитое сливочное масло, недоделанный крем для торта «Наполеон». Он был плотным, словно учащённое дыхание Горшенёвой делало обороты, подобно венчику миксера.

— Я тебя люблю, — на вдохе произнесла Вера, перехватившись на шее Артёма пальцами правой ладони, украшенной обручальным кольцом, и слизала стекающую по кадыку каплю пота.

— Я тоже, — Бортник простонал, прервав признание на нечто более значимое в данный момент, — тебя люблю.

Слова любви во время секса — пожалуй, самая главная манипуляций, которой научилась Горшенёва. Сказать по правде, Вера дёргала за нитки скорее себя, чем Тёму, и потому именно её руки ощущались марионеточными. Парню хватало смелости говорить о своих чувствах без мокрых ударов телами друг о друга, чего про Горшенёву сказать нельзя. Такие важные вещи она предпочитала озвучивать под кайфом запаха Артёма на своей коже, замешивая с кремом из вздохов и стона.

— Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — Тёма просунул руку под спину жены и прижал к себе, входя глубже.

Их секс нравился Вере как возможность действиями заменить невысказанные слова. Недавно она заметила интересный факт: раздеться и потрахаться давалось Горшенёвой куда проще, нежели сесть напротив Бортника и просто поговорить. Поцелуи прекрасно замещали рассказ о чувствах, а всё та же хрустящая простынь идеально формулировала любые мысли относительно их отношений. Раньше Вера искренне считала, что пользоваться сексом, будто дополнительным словарным запасом — прерогатива мужчин, но оказалась неправа.

— Я хочу, — Горешнёва надавила ладонью на грудь Бортника, чуть отстраняясь, — сверху.

Так она перетягивала на себя инициативу диалога. Самой выбирать глубину, ритм, движения — всё это Вера воспринимала за часть своей речи. Мама учила девушку, что в любых отношениях самым важным аспектом являлся открытый и честный разговор. В мокрых шлепках, когда Горешнёва опускалась полностью, определённо звучала искренность.

Тёма вышел, сразу же перевернувшись на спину. Вера обожала эту черта в парне — дважды ему требовалось повторять лишь о покупке хлеба в магазине после работы, но никак не во время секса. А ещё она была готова упиваться его скользящим по изгибу талии и бедра девушки взглядом. Скорее всего, разреши Горшенёвой собрать возбуждённое ожидание Бортника в колбы, она заполнила бы ими весь сервант.

— Дай руку, — Артём протянул ладонь, и Вера сразу же вложила свои пальцы в его. Кольцо поймало на себе лунный свет, приятно поблёскивая в кромешной темноте.

Рот девушки приоткрылся, выпускай немой стон наружу. Одной рукой она держалась за супруга, тогда как второй упёрлась назад и сжала в руке простынь, опускаясь сразу полностью. Это Горшенёва тоже обожала: получать сполна, не мелочиться, забирать максимум возможного. Обычно скромная Вера, которая приучила себя довольствоваться тем, что имела, не собиралась размениваться, если дело касалось удовольствия.

Она резко опускалась, прогнувшись в спине, и плавно поднималась, рисуя бёдрами восьмёрку. Отточенные движения могли однажды наскучить, но пока работали, а потому Горшенёва повторяла их из раза в раз. Тёма идеально подходил Вере во всех смыслах, включая секс. Он знал, в какой момент её силы дышали на ладан, предсказывал желания за секунду до, менял угол проникновения прямо перед тем, как об этом хотела попросить девушка.

— Вер, — сбивчиво и глухо произнёс Артём. Возможно, его голос был куда громче, однако за слоем взбитого крема Горшенёва слышала абсолютно всё будто через вату. — Вер, телефон звонит.

Боже, как он вообще услышал трель звонка? Вера могла дать голову на отсечение, что не заметила её от слова совсем. В принципе, она бы и не разобрала сказанное Тёмой, если бы его голос не нарушил заданный девушкой ритм.

— Перезвонят, — Горшенёва протараторила это, не задумываясь, просто отмахнулась от надрывающегося среди ночи телефона. Вряд ли на том конце провода её ждал оргазм, а вот тут, прямо на кровати, приподнимая бёдра и насаживая девушку ещё глубже, подбирался именно он. К счастью, звонившему хватило мозгов сбросить.

Ускорившись, словно в попытке опередить скорость звука, Горшенёва вытащила ладонь из пальцев мужа, прильнула к нему всем телом и принялась оставлять сотню поцелуев в минуту, не меньше, двигаясь так быстро, как только могла. Она чувствовала приближающееся удовольствие по закручивающейся спирали, мысленно отсчитывала секунды до того момента, когда микротоки пройдутся от пяток к пояснице, выше, захватят спину, плечи и дойдут до затылка. Вера не хотела отвечать на звонок. Она хотела кончить.

— Да, да, — сквозь поцелуи и громкие шлепки повторяла девушка. — Ещё, пожалуйста, ещё быстрее.

Артёму однозначно не требовалось повторений. Две крепкие мужские ладони обхватили бёдра Горшенёвой, опуская её на порядок резче. Он даже практически перестал выходить из Веры, лишь немного приподнимал её, чтобы в следующую секунду войти до упора.

— Блять, — процедил Бортник, остановившись вместе с новым раздавшимся звонком. — Чё-то случилось.

Да, однозначно, случилось, иначе Горшенёва не могла объяснить, какого чёрта им названивали уже дважды за пару минут в первую брачную дочь. Должно быть, планета разрушилась, а они не заметили этого за сменой позы, и теперь неравнодушный знакомый решил-таки оповестить парочку о несчастье. Менее глобальную проблему Вера отказывалась признавать весомой.

— Я возьму, — девушка приподнялась на локтях, сдерживая злость, которая вытесняла собой всё остальное. Сорванный оргазм — благодатная почва для ярости.

В другое время Горшенёва обязательно подхватила бы одеяло и укуталась им, будто в кокон, но сейчас на ткани оседал запах незавершённого секса. Совершенно голой Вера плелась в коридор, с трудом переставляя чуть подрагивающие от позы наездницы ноги, а телефон всё никак не унимался.

— Да, — рявкнула Вера, нажав на кнопку с зелёной трубкой.

— Вер, это Князь, — как правило, его голос смягчал девушку, однако даже самый приятный человек иногда выбирает отвратительное время и ловит гнев. — Прости, что набрал, я всё понимаю, но...

— Что-то случилось? — Горшенёва знала этот тон. Она уже слышала его. Так же в ночи, только тогда Вера жила с родителями.

— Я до Лёхи дозвониться не могу, он куда-то ещё поехал после ресторана, — сбивчивая речь Андрея возвращала девушку в коридор родительской квартиры, откуда она понеслась в Покровскую больницу. — У Михи опять передоз.

— Сука! — Горшенёва с ненавистью саданула по стене, будто бетонные блоки могли отрикошетить и дать пощёчину брату. — Сука, я же просила сегодня не употреблять!

Скрип кровати пришёлся на второй удар ладони о стену. Приближение Артёма выдавали ноги, которые парень еле поднимал, волоча бренное тело в коридор, где супруга сгорала, как вымоченный в бензине фитиль свечи. Вера ощущала агонию, захватывающую мозг и тело разом.

— Анфиса тоже в невменозе, — Андрей выдержал паузу, прежде чем заговорить вновь. — Вер, я у него дома, тут скорая и наркологичка. Они готовы взять его за бабки на принудительное лечение, но нужно согласие родственника.

— У него передоз, — тихо произнесла девушка, приложив ладонь к динамику трубки. Уточнение, о ком шла речь, казалось глупостью. Едва ли Горшенёва сказала это про отца.

— Я не хочу родителям звон... — Вера перебила Князя на полуслове, не дав и допустить подобную мысль.

— Не смей им ничего рассказывать, — чеканно произнесла она. Выдохнула. Ещё раз. — Я сейчас приеду, всё подпишу, что надо. Пускай забирают.

Кнопка сброса вызова должна была расплавиться, с такой силой Горшенёва вдавила её. Выходя замуж несколькими часами раньше, Вера чётко решила для себя: теперь у неё есть своя семья, для которой девушка обязана стать обязательным, надёжным элементом. Бегство среди ночи к объёбанному брату вряд ли входил в планы Горшенёвой, однако её семья состояла не только из стоящего за спиной Артёма.

— Одевайся, я пока вызову такси и поедем, — он говорил почти по слогам, будто если произнести слова быстрее, то злость не удастся замаскировать. Напрасно, впрочем, ведь она и так грохотала в ушах Веры набатом.