Шестая глава

— Я думаю, — вздохнула Князева, подбирая достаточно выверенные слова, — если бы они встретились позже или не встретились вообще, оба были бы живы.

— Расскажите поподробнее о ней, — Елена немного наклонила вбок голову.

— Она была... — прикрыв веки, Вера запрокинула голову, лишь бы не расплакаться прямо сейчас на этом диване, который уже успел впитать ни одну её истерику и проглотить пружинами. — Она была какой-то абсолютно влюблённой в Мишу. Ни до, ни после я не встречала такой любви женщины к мужчине.

— Вы восхищаетесь ею? — Князева бы не стала утверждать, что это был вопрос. По крайней мере, для неё вопросительная интонация ощущалась инородной в этом предложении. Да, Вера восхищалась ею, пускай никогда в этом и не признавалась.

— Хуже, — покачала головой девушка. — Я ей завидую. Раньше мне казалось, что я так же люблю Андрея, может, даже сильнее, но сегодня — нет. Анфиса любила Миху до смерти. Думаю, если бы ей сказали выбирать, кто умрёт: весь мир или он, она бы выбрала весь мир.

— Почему? — На удивление, Елена ничего не записывала в свой поганый блокнот, а просто слушала рассказ, словно сказку перед сном.

— Потому что он и был для неё всем миром, — пожав плечами, улыбнулась Князева.

Из глаз одномоментно потекли слёзы. Очередной раз Вера не смогла их сдержать, рассказывая о жизни брата.

1994-й год

— Почему я вообще должна с ней знакомиться? — недовольно ворчала Горшенёва, расставляя по столу сервиз для особенных случаев. Роспись цветочками по кайме тарелок едва ли видело большое количество гостей. Насколько помнила Вера, мама доставала конкретно этот набор последний раз на восемнадцатилетие Миши.

— Потому что Мишутка хочет познакомить её со всей семьёй, — мама оглянула стол, будто проверяла, достаточное ли радушие будет выказано семейным столовым серебром. — Ставь так, чтобы красный мак был посередине, — поправив тарелку, только что поставленную дочерью, задумчиво произнесла женщина. Вера закатила глаза, но две другие тарелки поправила.

— Мишутка мог бы хоть раз позвонить, — выдохнула девушка.

После того скандала, во время которого стены вполне имели шанс пойти трещинами от потолка до пола, брат и сестра не говорили ни разу. Нет, периодически они виделись, если Миша одаривал своим появлением квартиру родителей, однако Горшенёва предпочитала делать вид, что её братец прозрачный. Она просто его не замечала. Во всяком случае, уверенно делала вид.

Должно быть, со стороны даже забавно выглядели те нелепые встречи посреди узкого коридора, где разминуться буквально невозможно. Вера неловко опускала глаза, практически прилипала к противоположной стороне стены и двигалась натурально по ней, задерживая дыхание. Ей было неизвестно, что творилось на лице брата в этот момент, но после каждой такой ситуации он пулей вылетал из квартиры и старался не появляться там какое-то время.

— Сама же не подходила ни разу к телефону, когда я тебя звала, — напомнила мама, поправляя блюдо с соленьями.

— А он просил меня к трубке? — Горшенёва изогнула бровь. Она знала ответ: нет, не просил. Было бы странно, чурайся Миха ходить рядом с сестрой, зато по телефону болтать — только в путь. Он однозначно не звал её потрепаться языками.

— Вот вы такие упёртые, просто ужас! — Вздохнув, мама развела руками, не скрывая горечи в голосе. — Причём все трое: и ты, и ребята. Вырастите и поймёте, что мы с отцом не вечные, рано или поздно на тот свет уйдём, и никого ближе друг друга у вас не останется!

Вера поджимала губы, слушая мамину излюбленную в последнее время пластинку. В принципе, девушка всё прекрасно понимала, обдумывая эти слова про семью и единение холодным умом, что называется. А потом брат приходил в гости, Горшенёва жалась к стене с такой силой, словно хотела впечатать себя в узоры обоев, и уже как-то не хотелось проводить тихие семейные вечера в обнимку с братьями. Со старшим так уж точно.

— У тебя там курица не сгорит? — Вера сделала вид, будто не заметила нравоучений.

— Ой, точно! — спохватилась мама. — Бокалы достань и расставь!

— Обычные? — девушке пришлось крикнуть, ибо мама понеслась на кухню с такой скоростью, как если бы участвовала в забеге на короткую дистанцию и планировала победить.

— С ободочком!

Ну конечно. Разве могло быть иначе? Накрахмаленная скатерть, сервиз, которым пользовались, дай Бог, раза три, столовое серебро, три вскрытые банки с соленьями, чтобы было из чего выбрать, курица в духовке, несколько салатов на столе. Само собой, это великолепие требовало бокалов с ободочком. К слову, когда праздновали золотую медаль Веры, на столе стояли дежурные бокалы, не имеющие никаких украшений.

— Ещё десять минуточек где-то, — мама зашла обратно в комнату, боковым зрением контролируя, достаточно ли ровно дочь расставляла бокалы, выдохнула и улыбнулась. — Лёшенька говорил, девочка красивая.

— Значит, дура, — выплюнула Вера, поправляя скатерть, которая немного смялась.

— Почему? — Девушке не нужно было поворачиваться, чтобы узнать: мама нахмурилась. Недоверчивая с отчётливой настороженностью интонации выдавала родительницу с потрохами.

— А чё бы умная и красивая с Михой стала встречаться? — рассмеялась Горшенёва и, естественно, в награду за искромётный юмор получила недовольный вздох позади себя.

Вера понятия не имела, за какие такие заслуги можно повестись на брата. Наверное, всему виной их родство, ибо через его призму Миша был каким угодно, но точно не привлекательным. Вот Андрей — другое дело, а этот... По той же причине Горшенёва не могла понять, как Алла умудрилась запасть на Миху несколько лет назад, да так сильно, что первые пару месяцев вовсе убивалась по нему. Вроде бы даже стихи писала какие-то. Они, конечно, были ужасными и без рифмы — Вера читала несколько, однако подруга упорно называла этот бесталанный стиль «белыми стихами». Что ж, каждый сходит с ума по-своему.

Несколько раз Горшенёва допытывалась до Ситниковой, пытаясь понять: может, она чего не видит? Ну, там, качеств каких не смогла за все эти годы разглядеть. Подруга перечисляла громадный список положительных черт Михи, загибая пальцы, называя парня красивым, смышлёным, с чувством юмора, талантливым. Как правило, в такие моменты Вера кивала головой, сводила брови в скепсисе и сомневалась, про одного ли и того же Мишу Горшенёва они разговаривали.

— Хватит глупости перебирать всякие, — мама недовольно поджала губы, удерживая очередной выдох. — Ты сядешь рядом с Лёшей на стул, а ребята на диван.

— Почему это не я на диван? — Воспользовавшись моментом, пока мама осматривала ломящийся стол на наличие свободного места, Вера схватила пальцами маринованную капусту и сразу запихнула в рот.

— Вера! — Поймав на себе строгий родительский взгляд, девушка довольно улыбнулась, не перестав жевать хрустящую самодельную капусту. — Потому что Мишутка любит сидеть на диване, сама же знаешь.

— Я тоже, между прочим, — с набитым ртом сказала Горшенёва.

— Прожуй сначала, — мама нахмурилась, ещё раз лавируя глазами на заставленном вкусностями столе, чудом не напарываясь на зубцы начищенных вилок.

Их дом никогда не видел пафоса в таком объёме. Вера могла бы поклясться в этом перед любым святым, точно зная, что грех ей никто зачесть не посмеет. Обычно же именно девушки стараются понравиться семье парня, разве нет? Насколько знала Горшенёва, у нормальных людей именно так всё и было устроено. Учитывая, что Миха на нормального никак не тянул, всё это великолепие на столе становилось вполне объяснимым. Горшенёвым стоило подсобраться, построить из себя невесть что, лишь бы его эта барышня не свинтила куда подальше, а осталась рядом с полоумным Михой до конца дней.

— Пойду пока переоденусь, — негромко, будто разговаривая с самой собой, произнесла мама. — Ты тоже надень что-нибудь праздничное, — обернулась она и осмотрела дочь.

— Колпак нацеплю, — ухмыльнулась Вера. — Достаточно праздничное?

— Не дети, а горе! — Мама, качая головой, как если бы вдруг поняла, что родила и воспитала трёх всадников апокалипсиса, практически бегом ушла в спальню.

Шаркающий звук тапок о линолеум был похож на белый шум, в котором остальные звуки слышались невероятно громкими и неестественными. То, как на улице кричали дети, бегающие по детской площадке, то, как прокрутился ключ в замочной скважине — всё это напоминало сход лавины. Второе даже заставило вздрогнуть потянувшуюся к тарелке с соленьями Веру, быстро отскочить, а после притвориться, будто бы она вовсе не планировала схомячить ещё немного капустки.

— Таня, компот принесли, — крикнул папа из коридора. — Вишнёвого всего одна банка была, так что мы ещё две яблочного взяли.

— Не может быть, — судя по глухому и напряжённому голосу, мама крутилась, пытаясь застегнуть сзади на платье молнию.

— Ну правда не было больше, мам.

Вера едва не рассмеялась, как только брат вошёл в комнату. Красное лицо, взъерошенные волосы, капли пота на лбу и над верхней губой — это всё натурально выглядело как самое забавное зрелище на сегодня. Особенно чудесно в картину вписывалась паутина, зацепившаяся за плечо клетчатой рубашки.

— Куда ставить? — запыхаясь, спросил он у сестры, кивком показав на две пятилитровых банки с компотом в руках.

— Точно не на стол, — Горшенёва издевательски тянула гласные. — Мама тебя прибьёт, если скатерть измараешь.

— Запихни мне капусты, пока она не видит, — всё тем же движением головы Лёха показал Вере на чересчур привлекательный маринованный овощ и открыл рот.

— Я точно видела там две банки вишнёвого, — выходя из комнаты, тихонечко возмущалась мама. — Вера!

Должно быть, ей не понравилась эта миниатюра: стоящий с банками в руках Лёша натурально кормился с руки сестры, запихивающей ему в рот столько хрустящих соломок, сколько Горшенёва смогла зацепить пальцами. Вере не хотелось поворачиваться и смотреть на тарелку с соленьями, в которой теперь зияла дыра на месте, некогда занятом капустой.

— Он сам попросил! — искренне и с недовольством прикрикнула девушка.

2016-й год

Князева сбила в руках подушку, лежащую на коленях вот уже минут двадцать. Впервые она не следила за временем, не отсчитывала минуты до конца сеанса. Пожалуй, в первый раз Вере было хорошо вспоминать тот солнечный день за окном родительской квартиры. В носу щекотал запах обмазанной щедрым слоем майонеза куры, которую мама запекла в духовке на кругляшках картофеля, кончик языка ещё колол рассол от налитых соком помидор, практически бочковых. Приторная сладость яблочного компота и сейчас скрипела на зубах девушки. Ей было хорошо.

— Она вам понравилась? — воодушевлённо задала вопрос Елена, удивлённая отсутствием слёз у девушки напротив. Как правило, Вера в этих стенах плакала, а не улыбалась.

— Нет, — рассмеялась Князева. — Я смотрела на Анфису и думала, что Миха притащил в дом ненормальную девку.

— Почему у вас создалось такое впечатление о ней? — Короткая приписка на полях осталась в ежедневнике психолога.

— Потому что она была слишком не такой, как я, — честно сказала Вера. — Анфиса была очень свободной, понимаете? Она громко смеялась, когда Миша шутил, цеплялась за его руку, когда он что-то рассказывал, а она хотела дополнить. Мне казалось это всё таким наигранно свободным, что Анфиса становилась в моих глазах искусственной, что ли.

Елена кивала, но не так, как это делают люди, если соглашаются со сказанным. Вовсе нет. Её движения головой были чем-то вроде «да, продолжайте, вы пока не выглядите завистливой сукой», ибо Князева чувствовала себя как раз такой.

Тогда, в далёком девяносто четвёртом, Вера неуютно сжималась под очередным звонким хохотом Анфисы, посматривая на ту, словно зашуганный зверёк. Князева хорошо помнила свои ощущения от первой встречи с девушкой брата, даже слишком хорошо, так вот они были дьявольски склизкими. Именно так ощущается отторжение к человеку, непринятие его на физическом уровне.

— Вы сказали, что завидуете Анфисе, — припомнила начало разговора Елена. — В какой момент и как это появилось?

— Тогда и появилось, — Вера не моргнула, признаваясь в довольно постыдном чувстве. — Я слушала, как она смеялась на всю квартиру, и понимала, что сама никогда так не хохотала. Мне как будто было стыдно за себя. Какая-то посторонняя девушка может позволить в моём доме не сжиматься, а я боюсь лишний раз неправильно улыбнуться или посмотреть. Представляете, как сильно я ей завидовала?

— То есть, вы сравнивали себя с Анфисой? — психолог зацепилась за ту нить, которая имела все шансы распутать один из самых больших комков обиды Князевой.

— Я пыталась сравнивать, но она была так далеко, что я не могла хотя бы рядом нас поставить. Анфиса летала где-то в облаках, а я валялась под грудой собственных комплексов, — с какой-то неподдельной грустью посмотрев в стену над головой Елены, выдала на одном дыхании Вера.

1994-й год

Горшенёва плотнее прижалась к спинке стула. Её мало заботили складки на белом сарафане, который определённо смялся. Не мог лён остаться в целости, учитывая, насколько часто девушка ёрзала, пытаясь просто впечататься в лакированное дерево и не сидеть здесь, изображая увлечённую беседу.

— А как вы познакомились? — Мама же, к удивлению дочери, спрашивала с энтузиазмом. Видимо, ей действительно было дело до этой девицы с чёрными, как мазут, волосами и громадными глазами на половину лица. Вера мысленно уже раз сто пошутила, что Миха выбирал девушку максимально похожую на пекинеса. Смешнее только оказалась шутка про базедову болезнь. Благо, ничего из этого Горшенёва озвучить не решилась.

— Да после концерта... — Господи. Миниатюрная собака в человеческом обличии в очередной раз схватила брата за предплечье, посмотрела точь-в-точь как преданный питомец и буквально задохнулась собственным восхищением. Если бы сейчас высоко завязанный на голове хвост начал раскачиваться из стороны в сторону, Вера бы не смогла изобразить удивление.

— Можно я расскажу? — Миха коротко и неохотно кивнул, разрешая собаке команду «голос». — Я пришла на концерт к Мише, попросилась потом в гримёрку, и вот там мы познакомились. Миша так играл, — своими бешеными огромными глазами она явно искала, с кем разделить животрепещущее восхищение братом. Жаль, конечно, но за этим столом Анфиса могла в сообщницы взять разве что маму. — Он такой талантливый, так тонко чувствует этот мир!

Вере пришлось сдержать глаза на полпути. Буквально. Девушка ощущала потребность закатить их, выразив тем самым всё отношение к Михиной музыке. Короткий взгляд вправо уловил удивительно выражение лица папы: он одновременно пытался и улыбнуться, и поджать губы в недовольстве. Сказать по правде, это больше напоминало защемление троичного нерва, нежели приветливую улыбочку.

— А вы тоже музыкой занимаетесь? — зачем-то спросила мама. Честное слово, Вера не понимала, почему она не могла закончить разговоры на первом вопросе — как Анфису зовут. По крайней мере, самой Горшенёвой этой информации было достаточно.

— Нет, что вы, — неприятно громко рассмеялась Анфиса. — Чтобы заниматься музыкой, нужно быть очень одарённым человеком, а я обычная.

Была б воля Горшенёвой, она бы сейчас же подскочила со своего неудобного стула, подошла к девушке и торжественно пожала той руку. Это ж надо так хорошо оценивать себя! Впрочем, едва ли человек с глазами пекинеса мог выглядеть «обычно».

Резко за столом образовалось неловкое молчание. Уже седьмое с начала ужина, если Вера ничего не пропустила, а она определённо не пропустила ничего. Было так скучно, что считать неловкости оказалось самым забавным временем препровождения. Всяко интереснее, чем на пекинеса пялиться и гадать: выпадут ли у неё глаза прямо в тарелку?

— Вера, — удивительно, как её голос совершенно не напоминал собачий лай, — а Миша говорил, ты недавно поступила на экономический?

Челюсти сжались практически до боли, до треска чётко по кости. Они на брудершафт не пили и на «ты» не переходили.

— Угу, — Горешнёва запихнула в рот наколотую на вилку квашеную капусту, как бы объясняя: она бы и рада ответить, но говорить с набитым ртом — моветон.

— Как успехи? — почти с интересом спросил Миха, старательно пряча руки вниз под столом.

— А тебя это в какой момент интересовать начало? — Вера и сама не поняла, почему из неё вырвался этот рык. По инерции, на уровне инстинкта девушка не смогла ответить спокойно на вполне дружелюбный вопрос. Брат натурально протянул ей оливковую ветвь, которую Горшенёва переломила об колено. — За три месяца ты ни разу не спросил меня про учёбу.

— Ну щас спрашиваю! — Кость одной из оливок, должно быть, застряла в горле Миши, делая его голос огрубевшим и без налёта дружелюбия.

— Ве-ра, — тягуче и по слогам произнёс отец. Этот тон звучал как вой буревестника.

— Перед этой, — совершенно бескультурно Горешнёва мотнула головой в сторону Анфисы, рука которой продолжала цеплять предплечье Михи, — решил показаться нормальным братом?

— Вера, прекрати! — буревестник наращивал обороты своего ора, внедряя в голос ноты мерзких чаек. Слушать папу становилось почти невыносимо.

— Её Анфиса зовут, а не эта, — брат же словно не замечал, как над столом постепенно сгущались тучи.

Мама вздыхала и одновременно поджимала губы, не зная, к кому из детей лучше кинуться, кого есть шанс образумить. Лёха, привалившись спиной к спинке стула, крутил в руке стакан с компотом и не без удовольствия наблюдал за точечными молниями, которые метали брат и сестра друг в друга. Пожалуй, даже если бы Лёша знал, каким образом этих двоих можно остановить, не пошевелил бы и мизинцем. Уж больно интересное зрелище.

— Марш к себе в комнату! Живо! — Боковым зрением Вера заметила: отец смотрел в её сторону, значит, и обращался тоже к ней.

— Да пожалуйста! — Ножки стула с неприятным скрипом проехались по линолеуму. — Добро пожаловать, Анфиса, на тихий семейный ужин четы Горшенёвых! Приходите почаще, у нас так каждую субботу! — Напоследок она закинула в рот ещё капусты, схватив ту прямо пальцами.

— А по понедельникам поножовщина в конце, — тихо добавил Лёха. Не будь ситуация настолько паршивой, Вера бы рассмеялась, честное слово. Брат всегда идеально «добивал» любую её фразу.

Бунтарство, видимо, взявшееся из воздуха, принесённое на лацканах кожанки старшего брата, иссякло за пределами гостиной. Просто раз — и исчезло. Останься хотя бы сотая часть, Горшенёва непременно закрыла бы дверь в свою комнату с хлопком, как это любил делать Миха, однако девушки хватило лишь на показательное недовольство за столом. Эдакое несогласие, очерченное жирной границей.

Упав на кровать, Вера рывком подтащила к себе валяющуюся возле подушки книгу. Она перечитывала эту историю уже в третий раз, и вновь находила новые, до того прятавшиеся в тексте детали. При первом прочтении Горшенёва определённо не заметила, как истерически страдал Печорин после смерти Бэлы. Напротив: читая впервые, Вера буквально ненавидела Григория, который, по её скромному мнению, недостаточно правильно горевал. Хохотал чего-то, под дерево убежал. Разве так нужно оплакивать гибель любимой женщины?

Ко второму прочтению Вера позволила главному герою реагировать как угодно. Она просто решила не замечать его неправильности. Вчера же, дойдя до этой сцены в третий раз, Горшенёва вдруг поняла: Печорину действительно плохо, только не так, как этого бы хотелось Вере. Ей пришлось вдолбить себе в голову осознание, что каждый человек имеет право радоваться, страдать, да и в целом жить как угодно. Это никого не касается, кроме него самого.

***

Вера остервенело перелистнула страницу обратно. Она сидела в комнате и читала по ощущениям около двух часов, а смогла продвинуться лишь на пять страниц. То и дело девушка возвращалась к предыдущему абзацу, понимая, что всё это время бездумно бегала глазами по строчкам, в действительности же не впитывая ни одного слова, оставленного Лермонтовым для будущих поколений читателей.

— Не помешаю? — Горешнёвой резко приспичило замотать головой, сильно зажмурить глаза, ибо происходящее — не более чем морок. Может, она уснула? Это бы объяснило стоящего в дверном проёме брата, бесшумно приоткрывшего дверь. Обычно он просто влетал сюда, как к себе домой. Впрочем, эта квартира по-прежнему оставалась его домом, так что подобное поведение становилось ещё более странным и подозрительным.

— Помешаешь, заходи, — для верности Вера оставила закладку-салфетку на странице, которую нужно будет перечитать в третий раз.

— Мы уже собираемся уходить, — прикрывая дверь за спиной, вкрадчиво говорил Миша и неспешно подходил к кровати. — Я это, извиниться хотел. — Он почесал затылок, усмехнувшись. — Ну, что не спрашивал, как учёба и всё такое.

— Миш, — подобравшись, Вера села, отложив книгу в сторону, — я знаю, ты бы хотел, чтобы и я сделала что-то другое, но у меня просто не получится, понимаешь? Когда ты начинаешь кричать, мол, я просру свою жизнь на экономическом, ты говоришь как папа. Только он так обычно на тебя орал.

— Да знаю я, — Миха неловко переступил с ноги на ногу, подумал секунду, но всё же опустился на кровать рядом с сестрой. — Я ж как лучше хочу, на самом деле. Не со зла это тебе говорю.

— Понимаю. — Одна из тех оливок с переломанной ветви удивительным образом умудрилась дать отросток, выросший в новую, совсем хиленькую веточку. Горешнёва чувствовала щекочущие горло листики, и это заставляло глаза слезиться. Это, а не такая искренность разговора.

Вера посмотрела на брата, моргнула и почувствовала, как выкатилась капля. Неизвестно, чем конкретно оказались вызваны эти слёзы: его ласковой честностью или улыбкой.

— Ну сырость-то зачем разводишь? — хохотнул Миха, сгребая в охапку сестру. — Я всегда буду на твоей стороне, даже когда ору, запомнила? — уткнувшись лбом в грудь брата, Горешнёва смогла кивнуть и всхлипнуть.

— Там мама чай нали... — распахнув дверь, как будто его тут ждали, ей-богу, громко сказал Лёха, но осёкся по последнем слове. — О, вместо поножовщины у нас тут приступы нежности?

— И ты сюда иди, — выдавила Горшенёва сквозь рыдания. Она смогла слегка отстраниться от Михи, выставив в сторону одну руку в приглашении.

Шаги Лёши были куда быстрее шагов Миши пятью минутами раньше. Он очутился на кровати по другую сторону от Веры за пару секунд, обнял её, и вмиг стало так хорошо. Спокойно. Как будто эта их связка была чем-то естественным, опоясывала братьев и сестру незримой пуповиной, которая пускай и была у всех троих своя, а всё равно ощущалась одной на троих.

— Верка, загадывай желание, — заговорщицки прошептал Лёха. — Ты между двумя старшими братьями.

— Всего три минуты! — Горшенёва умудрилась вскрикнуть несмотря на продолжающиеся слёзы.

— Целых три минуты! — поддержал брата Миша и рассмеялся.

Вера не знала, кто оставил поцелуй на её темечке. В принципе, ей не было до этого никакого дела — кто-то из братьев. Самое важное, что это касание губ она почувствовала и постаралась вшить в память наряду с тройными объятиями, которые просто обязаны зацементироваться в стене воспоминаний на подкорке девушки. Она считала, подобное должно оставаться с человеком навсегда.

Сейчас, крепче сжимая вспотевшие от жара тел по бокам ладоней, Горшенёва не проводила никаких параллелей с Печориным, а стоило бы. Каждый человек в действительности имеет право и страдать, как ему угодно, и радоваться. Возможно, кто-то бы закрыл книгу и перестал читать дальше, расскажи автор о счастье, какое появилось у Веры в эту минуту, но он бы допустил ту же ошибку, которую допускала Горшенёва, читая «Героя нашего времени» в первый раз: судил бы по себе.

2016-й год

Вера обхватила себя руками, как будто могла восстановить те объятия из памяти в реальность. Впрочем, руки девушки сумели впитать в кожу ощущения рубашки Лёши и футболки Миши под пальцами, так что её поза на этом небольшом диване была вполне понятной. Братья обнимали Князеву прямо сейчас, телепортируясь через ладони из девяносто четвёртого в сегодняшний день.

— Вы вышли тогда из комнаты или остались в ней? — дав Вере немного времени, спросила Елена.

— Я бы ни за что не попустила мамин манник и чай, — хихикнула девушка. — Я вышла, посидела за столом вместе со всеми, потом даже проводила Мишу с Анфисой до дверей. Помню, как пыталась не сравнивать их пару с каким-нибудь мужчиной, который гуляет по вечерам во дворе со своим пекинесом.

— Анфиса понравилась остальной семье?

— О, Лёха всегда был от неё в восторге, — Князева натурально выпалила слова, лишь после поняв, как конкретно они звучали. — Точнее она ему нравилась первые несколько лет, пока... В общем, пока не изменились обстоятельства.

— А родители? — Буквально одно короткое слово появилось на странице ежедневника. Видимо, оно было очень важным, раз психолог оставила под ним жирную линию. Неизвестно, что конкретно она решила подчеркнуть.

— Папе она, конечно же, не понравилась, как и мне, — вспоминая натуженную улыбку отца в дверях квартиры, начала Вера. — Он назвал Анфису вертихвосткой, но знаете, это в принципе было недалеко от истины, как мне кажется. По крайней мере, до встречи с Михой, Анфиса к пуританкам не относилась.

Эта девушка взаправду выглядела так, словно могла одним взмахом смоляных волос привлечь к себе внимание любого парня, появившегося в радиусе километра. Быть может, и Лёхе она нравилась как раз по этой причине — цепляла его взгляд на себе. Князева не видела в глазах брата похоти, ничего такого, просто иногда он выглядел как человек, рядом с которым появилась целая вселенная. Ведь вселенная прекрасна. Её хочется рассматривать, несмело прикасаться, при этом прекрасно понимать, что она никогда не сможет тебе принадлежать.

— Как к Анфисе отнеслась ваша мама? — Под линией в ежедневнике появилась от силы пара строк текста.

— Не думаю, что мама была в восторге, — по-доброму усмехнулась Вера. — Она всегда больше любила девочек тихих, скромных, но Миха никогда такую не приволок бы домой, и мама это прекрасно понимала. Мне кажется, она просто приняла Анфису как данность. Если Миша был с ней счастлив, а он был, то и мама была довольна.

1994-й год

Вера хмурилась, подтаскивая тетрадь одногруппника к своей в отчаянной попытке найти, где крылась ошибка. В общем-то, она пряталась вовсе не в цифрах, помещающихся в клетках толстой тетради на девяносто шесть листов, и даже не в ходе вычисления — ошибкой можно было смело назвать сам факт поступления девушки с гуманитарным складом ума на экономический. Для неё пары стали натурально пыточными экзекуциями, а лекции преподаватели, как на зло, специально читали на своём птичьем языке.

Приложив два пальца к виску, Горшенёва вновь решила пробежаться глазами по написанному этим парнем со странной причёской, больше похожей на гнездо дрозда, решению уравнения.

— Ну что? — он попытался произнести слова без претензии, однако вышло паршиво. Вера вот уже минут сорок ни черта не понимала и ровно столько же отказывалась возвращать конспект обратно.

— Не понимаю, вроде всё было пра... а-а-а, вот оно что, — цокнув языком, девушка таки нашла, где напортачила. Если ей не изменяла память, как раз на этом этапе она задумалась, каковы шансы умереть, выбросившись из окна аудитории, расположенной на третьем этаже. — Можно я твою тетрадку домой возьму?

— Да блин, я даже не знаю, — весь его вид кричал «конечно же нет, дура». — А до дома разрешишь себя проводить?

— Ну пошли. — Складочка меж бровей стала отчётливее, чем в тот момент, когда Горшенёва сверяла написанное.

Это было странно. Они говорили за полтора месяца от силы раза три, да и то только потому, что Вера регулярно начинала витать в облаках, а повторять ей никто ничего не собирался. Этого юношу все в группе звали Корешом, но девушка старательно избегала прозвища, появившегося из ниоткуда. Вроде как кличка взяла своё начало в фамилии парня — Корешеев. Горшенёвой обращаться по имени было как-то привычнее.

— Слушай, а тут ребята обсуждали между парами, — начал он, неспешно вышагивая с Верой по уже ставшему ей родным маршруту из университета домой, — что у тебя брат поёт в этой группе «Король и Шут». Правда, что ль?

Чёрт. Она должна была догадаться по его кожанке и массивным ботинкам.

— Ага, — Горшенёва поправила съезжающую с плеча тяжеловесную сумку.

— Миха, да? — Он так оживился, даже улыбнулся, как будто Вера нечаянно рассказала, что знает местонахождение самого «жирного» сокровища на планете.

— Да, Миша, — кивнула она. — У меня ещё второй брат — Лёша, он тоже музыкой занимает...

— Мы с пацанами на концерте их были, — казалось, Кореш вообще не слышал ничего после утвердительного ответа девушки. — Вообще я люблю «Алису», «ДДТ». Нравится такая, знаешь, ну, честная музыка.

— Понятно, — Горшенёва скосила глаза, тяжело вздохнув. Тут нужно было быть идиоткой, чтобы не понять, на кой чёрт этот любитель «честной музыки» потащился её провожать, но отшить его прямо сейчас виделось Вере крайне некрасивым поступком.

Ей приходилось на ходу прикидывать варианты обходных ходов, более короткие, нежели этот. К счастью для Горшенёвой обычно и к огромному разочарованию сейчас, она довольно быстро поняла: дорога, которой сейчас шла парочка, самая быстрая из всех возможных. Ну, разве что Вере притвориться, будто она живёт вот в том доме...

— А это, ты почему на экономический пошла? — Это было тупым вопросом. Не в том смысле, что лишённым интеллектуальной составляющей, а в том, что не имел под собой никакого смысла. Судя по всему, Кореш готовился к той части беседы, где речь шла про Миху, а дальше пошёл уже сомнительного качества экспромт.

— Решила, что нужно получить серьёзное образование, — выдала заученный ответ Горшенёва — А ты?

— У меня и отец, и мать — бухгалтера, — парень говорил с неподдельной гордостью, словно эта профессия насчитывала от силы человека три. И причём все происходили из его семьи.

— Ясно. — Из-за дома впереди, как бы заигрывая, показался угол Вериного дома. Она едва не взвизгнула, заметив родные стены, ставшие в эту секунду чем-то вроде маяка. Честное слово, девушка даже шаг ускорила, надеясь как можно быстрее добраться до парадной и свалить.

— Ты тоже, как брат, музыкой занимаешься? — Горшенёва стрельнула глазами на Кореша, убеждаясь в мысли, которая проскользнула у неё несколькими минутами раньше: он действительно не слушал ничего про Лёху.

— Нет, у нас в семье по части музыки ответственные Лёша и Миха, — специально выделила первое имя Вера. Просто из вредности давила голосовыми связками.

Девушка успела за эту недолгую «прогулку» проклясть и Мишу с его песнями, и Кореша с его нездоровым интересом к одному конкретному члену семьи Горшенёвых, и саму себя за невнимательность на парах. Вот если бы она слушала всё по-нормальному, тогда не пришлось бы брать у него конспект и, как следствие, вести эту идиотскую беседу.

— Пришли, — бодро заявила Вера, добравшись до «маяка». Благо, ей хватило ума не подходить к парадной, а остановиться на углу дома. Мало ли парень решит караулить брата под дверьми. Судя по его отчаянным попыткам разузнать побольше, он вполне мог.

Пожалуй, впервые Горшенёва пожалела, что ни разу не ходила с кем-нибудь на свидания или, на худой конец, не заигрывала достаточно сильно, чтобы влюблённый юноша вызвался проводить её до дома. Сеня не в счёт, он ещё класса с седьмого таскался за Верой после уроков, пока наивная одноклассница искренне верила, будто его порывы носят исключительно платонический характер. Окажись в загашнике девушки хотя бы пара «настоящих» прогулок, она бы знала, как именно нужно попрощаться и ретироваться, не выглядя при этом некрасиво.

— Ну, спасибо, что проводил, — ковыряя носком туфель на низком устойчивом каблуке асфальт, устало протянула Горшенёва. Ей не хватало только широко зевнуть для законченности образа.

Неловкость, витающая между этими двумя, была более отчётливой, чем причина, по которой Кореш потащился провожать Веру до дома. Парень, явно не зная, куда себя деть, переминался с ноги на ногу и поглядывал за плечо. Сама же Горшенёва то и дело вздыхала, широко расправляя плечи, как будто вот так станет достаточно ясно: она хочет слинять, но не знает, как это сделать правильнее.

Вера почти сообразила гениальную отмазку, мол, у неё, на самом деле, сегодня по плану отдраить всю квартиру, приготовить ужин на роту солдат, подмести все дворы в округе, но буквально на середине мысли её прервал протяжный скрип входной двери одной из парадных. Резво повернувшись, девушка наткнулась глазами на немыслимое в своей абсурдности зрелище: тот, ради кого Кореш тащился аж от самого универа, спустился по трём ступеням, глянул на окна родительской квартиры, вытащил из внутреннего кармана кожанки пачку сигарет и прикурился.

— Опа! — заметив сестру, да ещё и с каким-то парнем, брат широко улыбнулся, чтобы в следующую секунду двинуться к парочке. Вера могла только догадываться, что испытывал Кореш рядом.

— Привет, — Горшенёва выдохнула, искоса проверив, не кренился ли парень от привалившего к нему счастья. — Познакомься, это Слава, мы в одной группе учимся.

— Здорово, — Миша поравнялся с парочкой, зажав в губах сигарету, и бодро протянул руку вперёд.

— С-слава, — обычно бойкий Кореш едва ли не блеял.

Господи. Видать, реально музыку эту их ненормальную любил.

— А можно это... ну, автограф? — Глаза парня загорелись так же, как у детей, когда родители соглашаются купить сахарную вату и мороженое, а не заставляют выбирать что-то одно.

Вера видела расплывающееся по лицу брата удовлетворение. Его невозможно спутать ни с чем другим: кривая ухмылка, вальяжная поза, приподнятый подбородок. Возможно, не стой рядом сестра, Миха выглядел бы куда скромнее, однако её присутствие делало ситуацию куда более значимой.

— Без проблем, где расписаться? — Миша бросил на сестру многозначительный взгляд, от которого глаза девушки чудом не сделали полный оборот. Ну каков позер! И ведь потом будет ещё год припоминать этот случай.

— Вот ручка, — быстро вытащив из кожаного портфеля, явно одолженного у отца, протараторил Кореш.

— На лбу расписываться, блин? Ты ж студент, тетрадку дай какую-нибудь, — рассмеялся Миша. Вера дико следила за рваными, сумбурными движениями одногруппника.

— Вер, дай, — Кореш практически вырвал у неё из руки плотно зажатую между пальцев тетрадь.

Нет, она, конечно, знала, что к исполнителям подходят за автографами, но никогда вживую этого не наблюдала. Миха, вновь обхватив губами сигарету, оставил на развороте размашистую подпись, добавив дурацкую надпись. Девушка не видела, что конкретно написал брат, но точно нечто не слишком интеллектуальное.

— Спасибо, — выдохнул Кореш, до этого державший диафрагму в статичном положении. — Классная музыка у вас, мы с пацанами ходили как-то на концерт, очень понравилось!

— Приходите ещё, — не без бахвальства сказал Миха.

— А ты чё припёрся? — Вере пришлось задать вопрос достаточно громко, чтобы брат за звенящей в ушах славой расслышал вопрос.

— Да мусик попросила помочь ей банки в гараж утащить, — отмахнулся Миша.

Как правило, они редко называли маму именно «мамой». В основном, все трое детей Горшенёвых использовали «мусик», особенно, когда настроение располагало. Чаще всего это прозвище выдавал как раз Миха, считающий слово «мама» чересчур грубым.

— Ладно, я это, пойду уже, — Корешу, не вовлечённому в семейный сленг, было крайне неуютно, судя по неловкому шагу назад. Он лишь протянул вперёд руку, наверное, желая напоследок опять коснуться руки «небожителя». — Был рад познакомиться.

— Ага, давай, Слава, — хмыкнув, Миха проследил за неловким кивком Кореша Вере, и как парень спешно засеменил дальше по дороге.

— Ещё и конспект забрал! — тихо буркнула себе под нос девушка. — Ты должен мне денег теперь, кстати! — Горшенёва тонким пальцем ткнула точно в грудь рассмеявшемуся брату.

— За что это? — затянувшись сигаретой, спросил Миха.

— А я ему заплатила за этот спектакль с автографом. Тебя решила порадовать, а то вас же никто не слушает.

Она держалась добрых пять секунд, прежде чем её смех соединился с хохотом брата. Некогда обидная фраза стала чем-то вроде местечковой внутренней шутки. Теперь уже было глупо отрицать: их странные песенки под невозможно громкую музыку взаправду пользовались популярностью. Как минимум среди будущих экономистов.

— Я на днях ещё забегу, мусик попросила ей помочь диван передвинуть. — Миша щелчком отправил окурок в сторону. — Ты в субботу дома будешь или на свиданку пойдёшь? Смотри, парень явно в музыке разбирается, такого упускать нельзя!

— Боюсь, он от меня получил, что хотел, — отсмеиваясь, Вера подалась ближе и обняла брата на прощание.

— Тогда до субботы, — подмигнул он, поправил загнувшийся ворот, а после двинулся к углу дома, за которым вот уже лет двадцать стояла остановка. Пожалуй, не на столько популярный ещё была их группа, раз Миха продолжал ездить на общественном транспорте.

Широко улыбаясь, словно в этом мире все проблемы решались одним коротким разговором со старшим братом, Вера развернулась и уже практически пошла к парадной, как вдруг вдалеке заметила две фигуры, одна из которых была ей до боли знакома. Хрупкая девушка с длинными белокурыми волосами держалась за руку с парнем головы так на две её выше. Горшенёва его не знала.

С такого расстояния невозможно было рассмотреть черты лица, насколько симпатичным был тот юноша, но кое-то Вера заметила: он лучезарно улыбался и был похож на «Дядю Стёпу». Первым порывом девушки оказалось драпануть к подруге, разузнать всё про этого парня, сошедшего со страниц детских стихов, однако это выглядело бы, по меньшей мере, странно. Вряд ли Алла решит закончить прогулку и перемыть кости «дяде Стёпе» прямо при нём. А потому Горшенёвой пришлось глубоко вдохнуть, полностью выдохнуть, войти в свою парадную, подняться в квартиру и ждать. Она решила дать подруге ровно час, чтобы после набрать по красному катушечному телефону и разузнать всё в мельчайших подробностях.

2016-й год

— Вас обидело то, что Слава ушёл сразу, как получил автограф? — Елена спросила вполне серьёзно, готовая к любой реакции в качестве ответа.

— Немного, — смущаясь, Вера поправила край толстовки. — Мы с ним потом очень даже неплохо общались, несколько раз на концертах встречались. Ну вообще, он мне не нравился, так что его поступок не прямо-таки задел меня.

— А парень, который стоял с Аллой, это тот самый молодой человек? — Князева знала, ещё когда только сболтнула про подругу с юношей возле парадной, уже точно знала: вопроса не избежать.

— Да, это был Ге... — В горле запершило. Словно его имя аккуратно раздирало стенки горла, ибо не соскальзывало с языка Веры за последние тринадцать лет ни разу. Она просто забыла, как его произносить. — С Аллой тогда стоял Гена. Это было их первое свидание.

— Если абстрагироваться от того, что случилось позднее, — мягко заговорила Елена, — как бы вы его описали? Насколько я поняла по предыдущим нашим беседам, вы довольно неплохо общались.

— До всего случившегося он был замечательным, — было видно, с каким трудом Князевой давались эти слова. — Весёлый, общительный. Знаете, есть такие люди, которые приходят в новую компанию, и все хотят быть поближе к ним? Вот тот Гена был из таких людей.

Она не просто так выделила «тот». Вера действительно умудрялась делить в своей голове Гену на два периода: до катастрофы и после. Парень из времени «до» мог просто посмотреть тебе в глаза и одним взглядом пообещать, что впереди случится нечто очень светлое. Он сам весь светился, подобно яркой ночной звезде. Но вот из «после» обычно прятал глаза, неотрывно пялился в пол, молчал и заливал в себя рюмки водки одна за одной. От него не исходило никакого света, только липкая, непроглядная тьма. Князева всеми силами эти годы пыталась отодрать ту тьму от образа Гены хотя бы в своей памяти, однако каждый чёртов раз оказывалось, что это было попросту невозможно. Вера сама срастила звезду с мраком.