Тридцать вторая глава (2 часть)

Вика поднялась в квартиру и скинула на пол пальто. Она даже не разувалась. Теперь девушка поняла, почему в тот самый вечер Лавров сидел в ботинках. Когда дальше — пустота, какой смысл думать о чистоте полов? Как хорошо, что они с Косом опаздывали, оставив лекарства на столе лекарства. Всё под рукой, ничего искать не надо.

Это выворачивало наружу. Заставляло Поспелову закидывать в рот маленькие кругляшки один за одним. Делать глоток воды и снова закидывать. Оно щупальцами проникало ей в мозг, впрыскивало в самый центр серную кислоту, заставляя ту шипеть, пениться и плавить нервные волокна.

Безысходность.

Внутренняя пустота заполнялась медленно, постепенно. То абсолютно физически: горстью таблеток да жадными глотками воды, стекающей с губ на подбородок. То морально: безразличием к тому, что будет дальше. Ко всему, на самом деле. В резервуаре почти не осталось свободного места, когда Вика вдруг поняла: никому лучше не станет. Ну, возможно, Маше, но это лишь подстёгивало не доставлять ей такого удовольствия.

Быстрый бег в туалет, к унитазу. Рывком открыть крышку, упасть на колени. Два пальца в рот. Немного ими пошевелить, вызывая рвотный рефлекс. Как хорошо, что Поспелова редко делала минет. Стенки горла и язычок всё ещё очень чувствительные. Быстро убрать пальцы, вцепиться в холодный фаянс одной ладонью, второй отодвигая от лица волосы.

Чтобы не испачкаться.

Что-то светло-зелёное начало выливаться под отвратительные звуки, которые обычно сопровождали вечера, если Вика борщила с алкоголем. Масса выходила вперемешку со странной пеной и остатками ресторанного салата. Много воды.

Ещё раз два пальца в рот, когда спазмы прекратились. Блевать уже нечем, а потому она просто согнулась пополам из-за сокращений диафрагмы и сплюнула густую слюну. Из глаз покатились слёзы. Не от страха за жизнь. Конечно, из-за него. Ей жарко, она вся красная. И безумно, до чёртиков пугает вполне реальная возможность умереть на холодной плитке возле унитаза. Нужно будет хотя бы уйти в комнату, что ли. Лечь как-то посимпатичнее.

***

Он рывком распахнул незапертую дверь и переступил порог. Такой плотный запах отчаяния. Просто кошмар. Казалось, сейчас Пчёлкин мог взять ложку, вставить её в воздух, зачерпнуть немного. Он взглядом мазал по стенам и незамысловатой обстановке этой квартиры. Парень был в ней лишь один раз, не планируя больше возвращаться. На круглом столе лежали какие-то мятые фантики. Ноги отказывались подниматься, совершать хотя бы подобие шагов. Витя сглотнул и медленно, через силу заставил себя ступить вперёд. Фантики превратились в блистеры. Пустые блистеры от таблеток. Блять. В глазах забегали искры. Или это полопались сосуды?

— Вик? — крикнул Пчёлкин и услышал слабые вздохи откуда-то сбоку.

— Я, — ей чертовски сложно давались слова, — в туалете.

— Блять!

Она сидела на полу. Руки раскиданы в разные стороны, затылок прислонён к стене. Грудь Поспеловой вздымалась редко и отрывисто. Это вполне походило на обычное недомогание, если бы не блуждающий взгляд полузакрытых глаз.

— Сколько таблеток ты выпила? — Витя схватил её за подбородок, заставляя смотреть на себя.

— Я не знаю, — ответила девушка и прикрыла веки.

Пчёла вытащил мобильник, тут же начав судорожно набирать номер, забитый под кодовым именем «Айболит».

— Алло? Борис Моисеевич? — крикнул в трубку Витя, параллельно шлёпая Вику по щекам. — Виктор Пчёлкин беспокоит.

— О, Виктор Павлович, — протянул врач, зевнув, — добрый вечер.

— Это вряд ли, — процедил парень сквозь зубы. — Девушка наглоталась таблеток, что делать?

— Она в сознании? — тон доктора моментально изменился, стал серьёзным. Советовать Пчёлкину вызывать скорую — абсолютно бессмысленное занятие. Не тот род деятельности у звонящего.

— Ну так, — пальцами открывая девушке глаза, ответил Витя. — не особо.

— Я на работе, везите её срочно.

— Щас буду, — кивнул Пчёлкин, словно доктор мог его видеть.

— Только быстро, может не доехать.

Засунув трубку в карман пальто, Витя подхватил девушку на руки. Она стала какой-то совсем лёгкой, будто жизнь уже ушла и осталось только тело с костями да мышцами. Пчёла даже не стал пытаться искать ключи, закрывать дверь. Последнее, что его сейчас волновало: не спиздят ли у Поспеловой из квартиры кольца. Да если она выкарабкается, он ей сотню новых купит. И машину. И платья. И что она только захочет, лишь бы выжила.

Витя мчался так быстро, как ездят обычно сапёры. Когда не знаешь, сколько осталось времени до взрыва. Он сейчас и сам был одним из них. В его машине полулёжа сидела тикающая бомба, обещая вот-вот детонировать.

Тик-так. Бум!

Только бы успеть. Все проводки уже перерезаны, ничего не помогает. Обратный отсчёт начался, но Пчёлкин понятия не имел, что показывал таймер, ведь он без чётких цифр. Поспелова всегда их ненавидела, прогуливая алгебру. Её дыхание — это ещё одна секунда до того, как автомобиль разнесёт в клочья. А Витя сидел внутри. Прикованный по рукам и ногам. Много лет.

— Вик, — позвал Пчёлкин, держась за руль одной рукой, а второй сжимая ладонь Поспеловой.

— А? — слабо ответила она, еле приоткрывая побелевшие губы.

— Не закрывай глаза.

— Спать хочется, — её голос был таким тихим, что разобрать сказанное оказалось практически невозможно.

— Блять, не смей закрывать глаза! — прикрикнул Витя. — Сколько тебе лет?

— Двадцать четыре, — кивнула девушка, цепляясь пальцами за его ладонь, как за самое ценное в жизни. Как за саму жизнь.

— Как твоя фамилия?

— Поспелова. — Организм устал. Не справился.

— Какой номер школы у нас был? — Пчёлкин ждал ответ секунд пять, прежде чем повернуться к ней лицом. — Вик? — Она лежала, откинувшись на подголовник и закрыв глаза. — Вика? — Витя дёрнул её руку, и ладонь девушки выскользнула. — Блять, нет, пожалуйста!

Он опять схватился за её ладонь, сжал настолько сильно, словно Вика могла очнуться от переломанных пальцев.

— Не умирай, Поспелова! Не вздумай умирать!

Пчёлкин уже видел здание больницы, но слишком расплывчато. В глазах стояли слёзы от одной только мысли, что бомба взорвалась. Он не успел. Таймер, видимо, сработал.

— Идиотка, господи, какая же ты идиотка! — заорал Витя. — Живи, блять, живи!

Он припарковался у самых ступеней приёмного отделения. Было плевать на скорые, которые, очевидно, не смогут подъехать, да и на других пациентов тоже. Сейчас для Пчёлкина главной задачей являлось вытащить неподвижно лежащую на переднем сидении автомобиля без каких-либо признаков жизни Поспелову и переложить на носилки, с которыми уже стояли у входа в больницу три человека в белых халатах.

— Как давно она без сознания? — спросил Борис Моисеевич, прощупывая пульс девушки.

— Я не знаю, — ответил Витя, сглатывая страх, — минут пять.

— В реанимацию, срочно! — крикнул доктор. — Пульс прощупывается, но очень слабый.

— Она должна выжить, — сквозь зубы произнёс Пчёлкин, отпуская руку Поспеловой и переводя взгляд на врача.

— Я ничего не могу гарантировать, — Борис Моисеевич вздохнул на грани обречённости.

— Если она умрёт, — парень ткнул пальцем в сторону носилок, — я разнесу здесь всё нахуй.

— Мы сделаем всё возможное. — Доктор развернулся на пятках и ушёл делать то, что хорошо умел. А умел он вытаскивать с того света.

***

Шесть часов. Шесть грёбаных часов Пчёлкин сидел на подоконнике больницы, беспрерывно выкуривая сигареты одну за другой. Ему успели позвонить Белый, Фил и Кос раза по три каждый. Он рассказал им про лежащую в реанимации Поспелову, отказавшись вдаваться в детали. К слову, друзья сами не слишком горели желанием разузнать подробности. То, с каким бешеным взглядом Пчёлкин вылетел из ресторана, стало всё ясно.

Маша звонила примерно тысячу раз. Сначала он не брал трубку. Потом сказал, будто у него дела. Когда она позвонила в последний раз, Витя натурально заверещал, приказав ей отъебаться и лечь спать. Он прекрасно понимал: Трусова ни в чём не виновата. Виновных в этой ситуации было двое. Эти двое находились в стенах, пропитанных запахом лекарств и смерти, но именно сейчас вопрос Маши «Это всё из-за неё, да?» заставил Витю сорваться с цепи.

Да, из-за неё. И из-за него. Они как две частицы, только неправильные. Пчёлкин и Трусова являлись разнозаряженными частицамию а потому, согласно законам физики, должны были притягиваться. Вот только нет. Вопреки всему, Витю тянуло к одноименнозаряженной. К такой же, как он сам. К Вике. Его бы притянуло, будь между ними бетонная стена. Хоть целый мир.

Когда Борис Моисеевич вышел из реанимации, парень почувствовал то, что обычно называют «сердце в пятках». Он отмерял шаги врача длинной в вечность и пытался взглядом определить вердикт.

— Она пришла в себя, — на выдохе сказал доктор.

— К ней можно? — спросил Пчёлкин, выбрасывая очередной окурок в открытую форточку.

— Вы же всё равно зайдёте, — усмехнулся врач. — Она очень слаба пока что.

— Я понял, — Витя кивнул и двинулся в сторону палаты.

— Виктор Павлович, — окликнул Борис Моисеевич, — она звала вас в бреду.

Я тоже. Каждую минуту, когда её не было рядом, звал. И жил в бреду.

***

Было очень жарко. Вика лежала в абсолютно белой, похожей по оттенку на первый снег палате и трогала свои заледенелые пальцы. При этом в венах бежало нечто, близкое по температуре к крутому кипятку. Говорят, перед смертью от обморожения людям становится адски жарко. Видимо, она стояла в шаге от смерти.

Вика знала, что это он, за секунду до того, как открылась дверь. За мгновение до того момента, как она увидела его бледное лицо и испуганный взгляд, бегающий по её телу. Поспелова снова на больничной койке. Опять причиной этому стали их отношения. Правильно говорят, будто любая история циклична. Их так точно.

— Нахуя ты это сделала? — Пчёлкин аккуратно закрыл дверь, сделав пару шагов в палату.

— Живот болел, с дозировкой переборщила, — ухмыльнулась Вика. Дразнить разъярённого хищника — плохая идея. В её случае — самоубийственная.

— Ты, блять, вообще своей головой думаешь? — Витя шептал, однако его тихий голос бил по перепонкам. Они натурально лопались. — Хотя бы иногда?

— Не ори на меня. — Он не орал. Просто ощущалось это именно так.

— Нет, я буду орать, — парень повысил голос, отвернувшись, не в силах смотреть на Поспелову, — потому что ты нихуя не выкупаешь. Ты, блять, подумала хоть о ком-то кроме себя?

— Да, — кивнула она.

— Пизда! — Пчёлкин взорвался, но всё ещё не поворачивался к ней. — Ты вообще понимаешь, что со мной бы было, если бы ты умерла?

— Ну, очевидно, список гостей на свадьбу пришлось бы переписывать, — девушка пожала плечами, продолжая провоцировать разъярённого хищника.

— Я тебя ударю. Клянусь, я тебе сейчас врежу.

Витя тёр глаза подушечками пальцев. Было трудно. Было так, сука, трудно сдерживаться. Ему хотелось её придушить. За всё то, что она сделала, допустила хотя бы мысль, будто без неё станет лучше. За то, что поверила, будто он реально может жениться и отпустить её насовсем.

— Давай, мне не впервой, — напоминание о том, как в прошлый раз он рассматривал избитую Вику, раскрошило последнее самообладание в парне.

— Да я бы сдох нахуй, если бы тебя не было. Понимаешь ты это или нет? — Пчёлкин в два шага оказался рядом с Поспеловой, нависая сверху. — Я бы вскрылся в ту же минуту.

Витя был зол. Впервые она так отчётливо видела, что причиной этому стала сама. Казалось, его злость собиралась на кончиках пальцев, капала ей на плечи, стекая ниже по коже. Проникала в поры и подстегивала её собственную ярость. Вика готова была убить его прямо сейчас за всю ту грязь, которую он вылил на неё, заявляя о своём решении жениться на Маше.

— Ты, сука, думаешь, тебе одной херово? — Пчёлкин схватил её за подбородок и грубо дёрнул наверх, заставляя смотреть в глаза. — Считаешь, только тебе больно? — он продолжил, наклонившись к уху девушки. — Я люблю ебанутую истеричку, которая меня ни во что не ставит и пытается с собой покончить. Кому из нас ещё хуже, а, красавица?

— Поцелуй меня, — на выдохе произнесла Поспелова.

Только когда он притянул её к себе, Вика поняла, насколько сильно ей этого не хватало. Патока разливалась по венам, замедляя работу мозга и ускоряя сердце, которое сейчас трепетало, подобно мотыльку, подлетевшему к свету.

Этот поцелуй был на вкус как месть. За все эти годы. За каждый шрам на их сердцах. Витя терзал её пересохшие губы, кусал, зализывал раны. Она проводила языком по его зубам, притягивая ближе к себе ослабшими руками. Этот поцелуй был на вкус как признание.

— Я тебя люблю, Поспелова, — прошептал Пчёлкин и, взяв лицо девушки в ладони, продолжил целовать так, будто слов было недостаточно. Словно ещё могли остаться сомнения.