16

Поцелуй с Пэйтоном не приведет ни к чему хорошему. Но я слишком слаба, чтобы противиться. Эд Малдер весь вечер испытывал на меня прочность и еще раз доказал, что каждая встреча с ним лишь пустая трата времени. Из-за него теперь мои нервы на пределе, а в животе плещется коньяк. К тому же Пэйт очень привлекательный. Его лицо, словно высеченное из камня, может остановить поток машин. Его широкие плечи и атлетически сложенное тело могут вызвать автокатастрофу с участием десяти машин. Так что если вы за рулем и вдруг заметили Пэйтона Мурмаера, вы в смертельной опасности. Я смотрю на его губы. Они не пухлые, но нижняя губа полнее верхней. Не буду врать, когда эти губы прикоснулись к моим на том концерте, мне захотелось большего. Я хотела настоящего поцелуя. И по-прежнему хочу. Хочу ощутить его на вкус, услышать звуки, которые он будет издавать, когда мой язык проскользнет в его рот. От предвкушения у меня учащается пульс.

— Один поцелуй, – сдаюсь я. — Одного тебе покажется мало.

Этот его дерзкий взгляд неимоверно возбуждает меня. Мне нравятся такие парни. Прямолинейные, решительные и уверенные в себе. Альфа, но не из тех альфа-самцов, которые только и делают, что стремятся во всем контролировать тебя. В самоуверенности Пэйтона нет высокомерия, а лишь четкое осознание того, кто он есть и чего хочет. Наверное, поэтому я с такой легкостью простила ему его поведение за ужином. В некоторой степени (хотя ладно, больше, чем просто «в некоторой») мне нравятся дерзкие и самонадеянные парни, и я ценю мужчин, которые умеют добиваться желаемого. Этим и отличаются Пэйтон и, например, Майк Холлис. Холлис тоже уверен в себе, но он никогда не станет пересаживаться ко мне и говорить, что хочет поцеловать меня. Холлис будет ждать, пока я сама поцелую его. И почему я сейчас думаю о Холлисе? Я провожу пальцами по бедру Пэйтона и поднимаю руку к его груди. У него такие рельефные мышцы, что я чувствую их дразнящие изгибы даже через рубашку. Стоит мне погладить его, и в его глазах вспыхивает пламя. А когда мои пальцы останавливаются на его ключице, он тяжело сглатывает, и его кадык дергается. Я слабо улыбаюсь.

— Все нормально? — Все хорошо. Со мной все хорошо. – Пэйтон откашливается.

Моя рука достигает своего пункта назначения – его невероятно красивого лица. Я провожу подушечкой большого пальца по его нижней губе. Пламя в его глазах вспыхивает еще ярче. В считанные секунды его рука запутывается в моих волосах, и вот уже его ладонь лежит на моем затылке. Он притягивает мою голову к себе и прижимается своими губами к моим, и это тот поцелуй, которого так долго не было в моей жизни. Тот, который начинается как медленный ожог, как мягкая встреча губ и легкое, как перышко, движение языка. Как затишье перед бурей. Пэйтон разжигает пламя дразнящими поцелуями, издав стон, проникает глубже, и огонь поглощает нас. Его рот горячий и голодный, но нет противного ощущения, что мне хотят облизать лицо или проглотить меня целиком. Он контролирует каждое движение, это в меру настойчивый, в меру жадный поцелуй, полный страсти. Идеальный. Я издаю стон. Не могу ничего с собой поделать. Пэйтон усмехается мне в губы и отстраняется.

— Ты хорошо целуешься, – хрипло говорит он. — Ты тоже неплох.

И мы снова набрасываемся друг на друга, ненасытно целуясь, и я даже бровью не веду, когда слышу через музыку пронзительный свист. Пусть смотрят, сколько им влезет. Принесите им попкорн. Та девчонка в туалете, что так расхваливала язык Пэйтона, была права на все сто. Это что-то умопомрачительное. Я ощущаю себя будто в раю. Его большая теплая ладонь сжимает мое бедро. Мне хочется забраться к нему на колени и заставить забыть его, как дышать, но мы в баре, и мы полностью одеты. И только то, что мы находимся в общественном месте, удерживает меня от очень большой глупости. Я, тяжело дыша, отрываюсь от него. Его удивительные глаза смотрят на меня. Такие темные, как коньяк, что мы пьем. Теперь я понимаю, почему женщины сходят по нему с ума. Я делаю жадный глоток коньяка и вздрагиваю, когда Пэйтон забирает у меня стакан. Мозолистые пальцы задевают мои костяшки, и по мне пробегают мурашки.

— Это мой! – негодую я, когда он допивает мой коньяк. — Мы закажем еще. — Не самая хорошая идея. – Звук моего голоса похож на хруст гравия, и мне приходится откашляться. Дважды. – Мне пора. Он кивает. — Ладно. Я заплачу. Я показываю на два пустых стакана. — Кстати, это будет считаться свиданием. Он смеется низким, сексуальным смехом. — И не мечтай. Это не свидание. Я по-прежнему изображаю твоего парня. — Да неужели? Значит, и наши поцелуи тоже были ненастоящими? — Нет, это никакое не свидание. – Пэйтон непреклонен. – Но нам пора бы уже определиться с датой. Когда ты свободна? — Никогда. — Как насчет завтра? Два вечера подряд? Он спятил? Я никогда ни с кем так не встречалась! — Вау! Не терпится увидеть меня снова? — Да, – признается Пэйтон, и мое сердце предательски замирает. – Ну так что? Завтра? Я сдаюсь так же быстро, как рушится карточный домик. — Хорошо. Но я не потащусь снова в Бостон. За эту неделю я провела здесь столько времени, что на всю жизнь хватит. — Я выберу что-нибудь поближе к Гастингсу, – уверяет меня Пэйтон. – У меня будет машина Джастина, за тобой заехать? — Нет, ни в коем случае! – Ни за что на свете я не позволю Пэйтону появиться на пороге дома моего отца, чтобы забрать меня на свидание. – Если только, конечно, ты не хочешь умереть. Он усмехается. — Я надеялся, что ты откажешься, но так как я джентльмен, то все равно должен был спросить. Тогда заплачу за такси. — Я не нуждаюсь в твоей благотворительности, – насмешливо заявляю я. — Тебе просто нравится все усложнять, правда? — Угу. – Я роюсь в сумочке, ища кошелек. — Хочешь, еще поцелуемся на дорожку? – В голосе Пэйтона столько надежды! Как у маленького мальчика, который хочет получить подарок. — Нет уж. В его глазах вспыхивает дьявольский огонек. — А как насчет минета? — Очень мило, что ты предложил, но у меня нет пениса.

От смеха Пэйтона у меня закипает кровь. Он такой глубокий и хриплый, что мне хочется записать его, чтобы потом послушать, когда захочется. Боже, что за нездоровые, безумные идеи? Вот и тревожные звоночки. Я начинаю получать слишком большое удовольствие от общения с этим парнем, и это беспокоит меня. Очень. * * * — Ты вчера поздно вернулась. – Недовольно приветствует меня отец, когда следующим утром я вхожу в кухню. – Задержалась на вечеринке, полагаю? Я открываю дверцу холодильника, чтобы он не увидел, как я закатываю глаза. — Я вернулась домой около полуночи, пап. В пятницу. И мне пришлось бегом бежать на одиннадцатичасовой поезд, чтобы успеть вернуться в полночь. Так что для меня «вечеринка», – я поворачиваюсь к нему и показываю кавычки, – закончилась в одиннадцать. В пятницу. — Ты уже слишком взрослая, чтобы дерзить мне. — И я слишком взрослая, чтобы меня отчитывали за мою личную жизнь. Мы же уже говорили об этом. Ты сказал, что не будешь читать мне лекции. — Нет, это ты об этом говорила. А я не произнес ни слова.

А вот папа не стесняется закатывать глаза прямо мне в лицо. Он проходит мимо меня в клетчатых штанах, шерстяных носках и пуловере с логотипом хоккейной команды Брайара. Отец останавливается перед навороченной кофеваркой, которую ему подарила тетя Шерил на прошлое Рождество. Я даже удивлена, что он ею пользуется. Обычно папе плевать на всякие технические прибамбасы, если только, конечно, речь не идет о каком-нибудь ультрасовременном хоккейном инвентаре или экипировке.

— Хочешь чашечку? – предлагает он. — Нет, спасибо.

Я залезаю на один из табуретов у кухонного островка. Ножки у него неровные, и он качается подо мной, пока не обретает равновесие. Я открываю маленькую упаковку йогурта и принимаюсь за него, а папа стоит у мойки и ждет, пока сварится его кофе.

— Тебе не обязательно было ехать на поезде, – ворчит он. – Могла бы взять мой «Джип». — Ничего себе! Мне снова позволено водить твой драгоценный «Джип»? Я-то думала, что он для меня под запретом после того случая с почтовым ящиком. — Так и было. Но сколько уже времени прошло с тех пор? Два года? Будем надеяться, с тех пор ты поумнела и научилась нормально водить машину. — Будем надеяться. – Я проглатываю очередную ложку йогурта. – Но я была не против прокатиться на поезде. Так у меня было время почитать учебник и просмотреть все основные моменты игры. Значит, в эти выходные у вас благотворительный матч?

Папа кивает, но он явно не в восторге от этого. В этом году Комитет Первого дивизиона решил, что в этот уикенд каждая команда проведет по благотворительному матчу, вместо того, чтобы сразу начать сражаться в финальных матчах. Игры будут проводиться различными обществами помощи больным раком, и все собранные средства с продажи билетов и аренды пойдут в фонды этих обществ. Конечно, это великое дело, но я знаю, что папа и его команда с нетерпением ждут финальных игр. — А что с финальными матчами? Вы готовы? Снова кивок. Но отцу каким-то образом удается вложить в него всю свою уверенность. — Будем готовы. — «Кримсон» будет непросто победить. — Да. Непросто. – Ох уж папа, мастер поговорить. Я выскребаю остатки йогурта из баночки. — В этом году они классно играют, – замечаю я. – Они очень, очень хороши.

И не только в хоккее. Пэйтон Мурмаер, например, одарен и в других областях. В искусстве поцелуя. И в том, как возбудить меня. И… Так, мне нужно перестать думать о нем, сейчас же. Потому что теперь все мое тело приятно покалывает, а я все-таки с отцом говорю.

— Ты ведь понимаешь, что ничего страшного не случится, если ты скажешь что-нибудь хорошее про Гарвард? – говорю я ему. – Пусть ты на дух не переносишь их тренера, но это не значит, что вся команда такая же ужасная. — Некоторые игроки очень хороши, – признает отец. – А некоторые, хоть и хороши, но предпочитают играть грязно. — Как Джастин Уэстон. Папа снова кивает. — Этот парень играет крайне грубо, и Педерсен поддерживает его. – Он произносит фамилию Педерсена ядовитым тоном. — Каким игроком он был? – с любопытством спрашиваю я. – Ну, Педерсен. Папино лицо вытягивается, и его широкоплечая фигура мигом напрягается. — Что ты имеешь в виду? — Ты же играл с ним в Йеле. Вы были товарищами по команде на протяжении как минимум пары сезонов, верно? — Верно, – сдержанно отвечает отец. — Так и каким игроком он был? – повторяю я свой вопрос. – Агрессивным нападающим? Применял много грубых силовых приемов? Играл грязно? — Грязно, как сама грязь. Я никогда не понимал его стиль игры. — И теперь ты отрицательно относишься и к его тренерской работе. — Да. – Папа делает глоток кофе и смотрит на меня поверх чашки. – Хочешь сказать, ты относишься положительно? Я обдумываю свой ответ. — И да, и нет. В том смысле, что есть грязный стиль игры, а есть грубый стиль игры. Многие тренеры поощряют своих подопечных играть грубо, – замечаю я. — И это тоже неправильно. Слишком много насилия. Я не могу удержаться, чтобы не рассмеяться. — Но ведь хоккей – один из самых жестоких видов спорта! Парни катаются по льду с острыми лезвиями на ногах и с огромными клюшками в руках. Они то и дело врезаются в борт площадки, падают, им в лицо попадает шайба… — Вот именно! В этом спорте и без того хватает насилия, – соглашается папа. – Так зачем еще больше? Играй чисто, играй достойно. – Его челюсти крепко сжимаются. – Но Дэрил Педерсен ничего не знает ни о чистой игре, ни о достоинстве. Отец по-своему прав. Думаю, что так или иначе я не смогу выяснить, насколько неблагородно ведет себя Педерсен. В этом сезоне я видела всего пару матчей с участием Гарварда, так что мне трудно судить, насколько грязно играют его парни. Зато я знаю, как целуется Пэйтон. Это считается? — Чем сегодня займешься? – меняя тему, спрашивает папа. — Мне нужно закончить статью для курса по производству новостей, но, наверно, этим я займусь позже. А сейчас мне пора к Мэриан. — В субботу утром? — Да, она хочет, чтобы я помогла ей разобрать вещи в шкафу. — Я не понимаю женщин. — Да уж, мы чертовски своеобразные. С этим не поспоришь. — Я кое-что слышал про эту твою Мэриан, – добавляет отец, и на его лице появляется фирменное хмурое выражение. Я тоже хмурюсь. — Она моя хорошая подруга. — Ее брат говорил, что она сумасшедшая. — Ну, да, есть такое, не буду отрицать. Она немного странная, излишне эмоциональная, но забавная. Тебе лучше не верить всему, что говорит Дин. — Он сказал, она сожгла свой колледж. Я ухмыляюсь ему. — Учитывая, что университет Брауна по-прежнему на своем месте, думаю, можно предположить, что Дин преувеличил. Я соскальзываю с табурета. — Мне пора одеваться. Еще увидимся! * * * Час спустя я лежу на кровати Мэри, скролля ленту в телефоне. Надо сказать, я очень быстро утомилась наблюдать за тем, как подруга примеряет каждую вещь из своего шкафа и красуется в ней передо мной.

— Пат! – возмущенно кричит она мне. – Не отвлекайся! Я откладываю телефон и сажусь. — Может, хватит? Это какой-то дурдом! Ты только что перемерила четыре белых кашемировых свитера. Они совершенно одинаковые. И выглядят абсолютно новыми!

Мэриан начинает читать мне лекцию о том, чем «Прада» отличается от «Гуччи», а «Гуччи» от «Шанель», но я останавливаю ее, потому что, клянусь богом, если она скажет еще хоть одно слово про «Шанель», я не выдержу. Эта девица просто одержима модой и, если ее не притормозить, будет говорить об этом часами.

— Я все понимаю, это дизайнерские свитера. Но смысл генеральной уборки в том, чтобы избавляться от вещей, а ты пока так ничего и не выбросила.

Я тычу пальцем в маленькую стопочку одежды у кровати, которую Мэриан собирается отдать в дар и которая состоит из двух футболок, пары джинсов и одного кардигана.

— Мне тяжело расставаться с вещами, – обиженно заявляет подруга, перебрасывая волосы через плечо. — У тебя есть целая гардеробная в Гринвиче! И еще одна на Манхеттене! — Есть, ну и что? — Да то, что никому не нужно столько одежды, Мэриан! Я обхожусь небольшим количеством вещей, которые постоянно чередую. — Ты носишь только черное, – парирует она. – Конечно, легко сочетать одежду, когда вся она черная. Ты не запариваешься по поводу моды: надела черную рубашку, черные штаны и черные туфли, накрасила губы красной помадой, и все! Ты готова! А вот мне черный не идет. В нем я похожа на поклонницу БДСМ. Мне нужны цвета, Патриция! Вся моя жизнь пестрит красками! Я яркая личность… — Ты сумасшедшая, – перебиваю я ее. — Я не сумасшедшая. — Нет, сумасшедшая, – соглашается со мной бойфренд Мэриан, входя в комнату.

Под татуировками на руках Фитца перекатываются мышцы, когда он обнимает Мэриан со спины и наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Ненавижу вас обоих, – ворчу я. – Вы так омерзительно счастливы. Идите милуйтесь где-нибудь в другом месте! — Прости, Пат, но мы не собираемся прятать нашу любовь, – говорит Мэриан, покрывая поцелуями щеку Фитца и издавая при этом громкие чмокающие звуки, от которых меня тошнит. Ну, не совсем, но я притворяюсь, будто меня сейчас стошнит, потому что она ведет себя по-дурацки. — Чем вы тут занимаетесь? – Фитц смотрит на меня. – Я даже не знал, что ты здесь. — Ты спал, когда приехала Пат, – отвечает Мэриан. – Мы разбираем вещи в шкафу. Хочу отдать в дар кое-какие вещи. Фитц смотрит на шкаф, потом на маленькую стопочку у кровати. — Круто. Вы только что начали? Я фыркаю от смеха. — Мы занимаемся этим уже больше часа! И за один час она решила отдать только одну футболку! — Там не одна футболка, – протестует Мэриан.

Услышав наши голоса, в комнату вваливается Холлис и плюхается на край кровати. На нем спортивные штаны и майка, и своей голой ногой он сбивает жалкую стопку отложенной на благотворительность одежды, но даже не замечает этого.

— Как здорово? Ты решила устроить для нас показ мод? А когда будет нижнее белье? Фитц, скажи своей девушке, что мне срочно нужно увидеть демонстрацию нижнего белья в качестве компенсации за нанесенный ею моральный ущерб. — О чем это ты? – спрашиваю я его. Я сижу в изголовье, и Холлису приходится извернуться, чтобы посмотреть на меня. — Мэриан рассказала мне, что вы, засранки, устроили. Я принимаю озадаченный вид. — Эта маньячка, которая преследует меня, – подсказывает Майк. – Теперь мне известно, что это вы подговорили ее. — Она тебя не преследует, – возражает Мэриан — Ты издеваешься? – Холлис смотрит на нее дикими глазами. – После того свидания она звонит мне каждый божий день! — Вы ходили на свидание в четверг, – напоминает ему моя подруга. – Это было буквально два дня назад. А значит, она позвонила тебе дважды. Уймись уже! — Дважды? Черт, да если бы так! Она звонит мне как минимум три раза в день! — Да, и каждый раз ты отвечаешь на ее звонок, – не уступает Мэриан. – И болтаешь с ней по часу, а иногда и больше. — Я болтаю? – Он вцепляется обеими руками в свои волосы. – Это она болтает! Эта девчонка вообще не затыкается! — Я так полагаю, мы говорим о Рупи? – едва сдерживая смех, подаю я голос. — Конечно, мы говорим о Рупи! – рычит Холлис. – Она безумная, вы это понимаете? Вы уверены, что она не сбежала из какой-нибудь психлечебницы на Бали? — Бали? – переспрашиваю я. — Она сказала, что ее мама оттуда. Какая-то кинозвезда с Бали. — Болливудская звезда. – Мэриан хихикает. – Имеется в виду вся Индия, а не Бали. — Ох. – Подумав над этим, Холлис качает головой. – От этого мне не легче. У нее все равно не все дома. — Как прошел ужин? – спрашиваю я его. Он разворачивается, чтобы бросить на меня сердитый взгляд. Я невинно хлопаю ресницами. — Не очень хорошо? Его лицо мрачнеет. — У нее рот весь вечер не закрывался, а когда мы прощались, она даже не дала мне себя поцеловать! — Погоди-ка, ты хотел ее поцеловать? – встревает Фитц. Он прислонился к краю письменного стола Мэриан. Его девушка тем временем снова зарылась в шкаф, перебирая вешалки. — Именно так я и сказал, Колин, – заносчиво отвечает Холлис. – То, что она сумасшедшая, еще не значит, что я не могу хотеть поцеловать ее. — Классно, – говорю я ему, – оказывается, в глубине души ты настоящий романтик. Он по-заговорщицки двигает бровями. — Эй, магазинчик Холлиса все еще открыт. Можешь заскочить, когда захочешь, Хольман. — Спасибо, я пас. Так что, значит, никаких поцелуев? — Именно! – негодует Майк. – Видите ли, она не целуется на первом свидании. Она заставила меня ждать до третьего! Фитц корчится от смеха. — Погоди секунду, – завывает он. – Ты собираешься снова отправиться с ней на свидание? Я фыркаю. — Больше двух раз? — Не думаю, что у меня есть выбор, – стонет Холлис. – Судя по всему, во вторник я веду ее в кино. Фитц кивает. — Здорово! По вторникам билеты за полцены. Вам стоит посмотреть новый марвеловский фильм. — Я не хочу смотреть никакой новый марвеловский фильм, придурок! Я вообще никуда не хочу идти с этой девицей. Она слишком маленькая для меня, слишком меня раздражает и… – Он испуганно замолкает и засовывает руку в карман своих штанов. Достав телефон и посмотрев на экран, Холлис становится белым, как мел. – Боже, это она. — Ты сохранил ее номер в своем телефоне? – спрашиваю я. — Она это сделала! Посреди ужина схватила мой телефон, создала новый контакт и сохранила себя как «Рупи», добавив к имени смайлики! Вашу мать, теперь она в моем телефоне с сердечками вместо глаз! Я валюсь набок, сотрясаясь от беззвучного смеха. Фитц, забавляясь происходящим, качает головой: — Ты же знаешь, что можешь изменить контакт?

Но Холлис уже отвечает на звонок. Он едва успевает сказать «привет», как из телефона начинает литься возбужденное щебетание. Мы с Фитцем ухмыляемся друг другу. Понятия не имею, что там говорит Рупи, но она тараторит, как из пулемета, и объятый ужасом Холлис – это, скажу я вам, бесценное зрелище. Давно меня так не развлекали.

— Но я не люблю романтические комедии, – жалобно произносит он. Снова щебетание. — Нет. Я не хочу смотреть кино. Если ты хочешь провести со мной время, то давай пойдем куда-нибудь еще и потрахаемся. Следуют пронзительные крики. Я сворачиваюсь в калачик в припадке истерического хохота. — Ладно, фиг с тобой! Мы пойдем смотреть это идиотское кино, но тогда тебе лучше поцеловать меня, Рупи, и не вешать лапшу на уши про поцелуи на втором свидании, потому что если бы на твоем месте была бы какая-нибудь другая девушка, мы бы уже трахались!

Весь остальной мир перестает существовать для Майка Холлиса. Он поднимается с кровати и выходит из комнаты. Из коридора доносится его возбужденный голос.

— Никакой я не сексуально озабоченный! У меня не было секса с тех самых пор, как я встретил тебя. Я смотрю на Фитца. — Неужели правда? — Думаю, да. Но если честно, его и до этого нельзя было назвать королем секса. Он много говорит, но на самом деле куда более избирателен, чем хочет казаться. Мне с трудом верится, что у него было столько девушек, сколько он говорит. — О, ну конечно, нет, – доносится из шкафа приглушенный голос Мэриан. – Сердцеед из него еще тот! — Он хоккеист, – отвечаю я. – Хоккеистам и не нужно особо напрягаться. Фанатки всегда рады их видеть. — У вас есть планы на вечер? – спрашиваю я. – Представляю, как папа будет наседать на команду на этой неделе, так что, наверное, это ваш последний шанс расслабиться? — Это точно, – говорит Фитц. – И я не знаю, мы, наверное, просто… Он смущенно пожимает плечами. Перевод: они собираются провести весь вечер в кровати. — А ты? – спрашивает он. — Скорее всего, буду тусоваться дома, – вру я. — Правда? Повторного свидания с парнем из «Тиндера» не будет? – присоединяется к нашему разговору Мэриан и бросает в кучку одежды два выцветших свитшота. — Что за парень? – спрашивает Фитц. — Пат вчера была на свидании. О котором, кстати, так мне ничего и не рассказала. — Да нечего рассказывать. Мы не понравились друг другу, и я больше никогда его не увижу. Меня начинает настораживать, с какой легкостью ложь сходит с моего языка. — Мы бы пригласили тебя провести вечер с нами, но будем очень заняты сексом. Фитц тяжело вздыхает. — Детка. — Что? В ответ он лишь качает головой. — Все нормально, – широко улыбаясь им, говорю я. – Все равно у меня целая куча домашки. — Звучит очень захватывающе, – поддразнивает меня Мэриан. Ох, если бы она только знала!