Глава 28

    ЧОНГУК. Треск вырывает меня из раздумий. Официант вернулся и, наклонившись над столом, зажигает вторую свечу. Первая пылает ровным пламенем, а деревянный фитиль усиливает звук горения.Паника, подобно приливной волне, поднимается внутри, грозя снести меня с лица земли. Приступ внезапен, как это всегда и бывает. Борюсь с нехваткой воздуха, пытаясь подавить физическую реакцию, но я уже привык вести эту внутреннюю борьбу, сохраняя внешнее спокойствие. Отвожу взгляд от пламени и отчаянно пытаюсь вспомнить, на чем мы остановились, но в голове пустота.    — Скажи это, — начинаю я.    Подавляю порыв сбежать, спастись. По коже ползут мурашки, на затылке выступает холодный пот.Лалиса смотрит на свечи, потом снова на меня. Подносит бокал к губам и делает большой глоток — слишком большой для вина такого качества. Пытаюсь сосредоточиться на том, как она крутит ножку между пальцами, не ставя бокал на стол.    — Я не виновата, — неуверенно говорит она.    Мое тело сопротивляется приказу сохранять спокойствие. Сжимаю руки в кулаки под столом, впиваясь ногтями в чувствительную кожу ладоней, заставляя мозг сосредоточиться на этой боли.    — Скажи так, будто сама в это веришь, — стиснув зубы, бросаю я.     Всегда удивляюсь, насколько ровно мне удается говорить в такие моменты. К счастью, не думаю, что она может понять, что происходит у меня внутри.Я в шаге от того, чтобы вонзить нож в еще не зажившую рану на руке. Кажется, только такая сильная боль сможет отвлечь настолько, чтобы сидеть здесь и делать вид, будто внутри не творится полный разгром.    Лалиса игнорирует меня. Что-то неуловимое мелькает в ее взгляде, и она разом опустошает весь бокал.Морщится, глотая горькую жидкость, затем неуклюже вытирает рот тыльной стороной ладони, размазывая красную помаду по щеке.Карие глаза пристально следят за моей реакцией, когда она переворачивает бокал и накрывает им одну свечу. Ее ладонь ложится на дно бокала, вдавливая его в столешницу и перекрывая кислород, пока пламя медленно не угасает.Одновременно с этим она смачивает языком кончики большого и указательного пальцев и тянется ко второй свече.     Подаюсь вперед, когда Лалиса сжимает горящий фитиль, но она никак не реагирует. Огонь гаснет так же легко.Закончив, она хватает подсвечники, разворачивается и швыряет их в стену. Они разбиваются, разлетаясь десятками фрагментов воска и стекла.Наблюдаю за ней, и странность этих действий заглушает панику.    — Если тебе не нравится запах лаванды, ты могла бы просто попросить официанта заменить их, — говорю я, стараясь придать тону нотку юмора.    Но в моем теле происходят резкие изменения. Напряжение резко покидает меня, будто его вытянули наружу. Сердцебиение замедляется, мысли утихают, и меня охватывает умиротворение, словно прежнего чувства тревоги никогда и не существовало. Вместе с этим возвращается и ясность сознания.    — Ты не обожглась? — беру ее за руку и осматриваю пальцы. Мы оба игнорируем легкие нотки маниакальности в моем голосе. Большими пальцами стираю следы сажи, с облегчением обнаруживая, что ее кожа не покраснела и не покрылась волдырями. — Тебе следует быть осторожнее, — порицаю я. — О чем ты только думала?    Долгие мгновения Лалиса просто смотрит на меня.Ее пристальный взгляд молчаливо блуждает по моему лицу, с неестественной легкостью разбирая меня на части. Постепенно ее глаза смягчаются, чего я никогда не видел прежде.    — У меня посттравматическое расстройство, Чонгук, — я не отвечаю, и она добавляет: — Ты думал, я не пойму, что с тобой происходит? — ее пальцы смыкаются вокруг моих. Она крепко сжимает их, будто не может отпустить. А может, это я цепляюсь изо всех сил? — Ты думаешь, я тебя не вижу?    Сердце подпрыгивает к горлу.    — Не знаю, о чем ты говоришь, — пытаюсь отдернуть руку, но она продолжает удерживать ее в своих.    — Пирофобия, — говорит она.    Я напрягаюсь.— Нет.    — Да.    Рычу: — Перестань, Лалиса.    Но она, не дрогнув, продолжает: — Ты боишься огня.    Я резко вскакиваю. Дверь открывается, и появляется официант.    — Убирайся, — взрываюсь я.     Тот бледнеет и вылетает из зала, захлопнув за собой дверь.Лалиса даже не оборачивается, не обращая внимания, что нас прервали. Я мечусь, как загнанный зверь, а она подходит ближе, вовсе не испугавшись моего выпада.    — Я заподозрила это, когда Рокко дразнил тебя зажигалкой, заставляя меня танцевать. Он использовал ее, чтобы сдержать тебя, не дать вмешаться. А на прослушивании ты строго запретил мне использовать пиротехнику в танцевальном номере, — объясняет она. — Но только сейчас, увидев твою борьбу, я поняла, что это настоящая фобия, а не отвращение, — она тянется к моей руке, которой я с ожесточением рву волосы, и осторожно опускает ее между нами. Я смотрю на наши соединенные руки, пораженный тем, что она способна успокоить меня одним лишь прикосновением. — Так что, да. К черту эти свечи.    Осознание того, что она сделала это, чтобы помочь мне, медленно доходит до меня. Виной тому все еще рассеивающийся туман в голове, не позволяющий быстро переваривать информацию.Она выжидающе смотрит на меня, но я не могу заставить себя признать правду.    — Ты могла пораниться, — медленно говорю я. — Больше не проворачивай подобного дерьма.    — Нет.    Перевожу взгляд на нее.— Нет?    — Нет, — спокойно повторяет она.    — Лиса...    — Если в клубе снова начнется стрельба, ты позволишь мне стоять там, не попытавшись снова спасти?    Воспоминание о том, как она застыла в ужасе в разгар перестрелки, яростной вспышкой проносится в голове. Новая волна гнева зарождается в животе.    — Конечно, нет.    — Тогда нет. Пока ты делаешь это для меня, я буду делать это для тебя, — открываю рот, чтобы возразить, но она прерывает меня тихим шепотом. — Я никогда не стану судить какую-либо часть тебя, Чонгук, особенно эту, и никогда никому не расскажу, — она кладет руку мне на сердце и смотрит в глаза, затягивая в тревожные глубины собственных. — С тобой все в порядке? Твое сердце все еще бьется так быстро.    Смотрю на нее, плененный красотой. Не внешней, хотя это неоспоримо, а тем великолепием, что сокрыто внутри.    — Это потому, что ты прикасаешься ко мне, cara.    Она мягко улыбается, а затем спрашивает: — Ты знаешь, что спровоцировало эту фобию?    Ее взгляд такой искренний, что подталкивает открыть секрет, о котором известно лишь немногим.Глаза Лалисы темнеют, когда я начинаю расстегивать рубашку, медленно обнажая мускулистую грудь. Она отступает и снова садится за стол.    — Знаю, что прошу от тебя откровенности и честности, хотя сама этого не делаю. Знаю, что прошу поделиться, хотя сама отказываюсь. Это нечестно, признаю. Ты не обязан отвечать, если не хочешь, Чонгук, но не нужно отвлекать меня сексом...    — Ты хотела знать, почему я ненавижу своего брата? — перебиваю я.    Она моргает.— Да. -Вытаскиваю полы рубашки из брюк и срываю ее с плеч.    — Вот еще одна причина.    Поворачиваюсь, впервые показывая ей свою спину.Воцаряется потрясенная тишина.Она занимает мучительно долгие секунды, а затем раздается резкий скрежет стула о деревянный пол, наверняка оставивший глубокие царапины. Я тяжело сглатываю, гадая, не собирается ли она убежать от отвращения.Но через мгновение чувствую ее за спиной. Ее пальцы неуверенно касаются изуродованной шрамами кожи.    — Что это? — тихо спрашивает она, ужас сквозит в каждом слове.    — Дело рук моего брата.    Пальцы Лалисы дрожат, когда она проводит по длинному вертикальному рубцу, началу большой буквы «Р», выжженной у меня на спине.    — Он... — кажется, она не может закончить предложение, поэтому делаю это за нее.    — Он заклеймил меня.    Позади раздается сдавленный звук, и я ненавижу то, что она меня жалеет. Ее пальцы повторяют контуры буквы вверх, через лопатки, вправо, туда, где она петляет вниз и тянется влево, а дальше вновь виляет вправо. «Р» покрывает почти всю спину.    — Он настоящий художник. Не спешил, — язвительно говорю я. — Годы пыток самыми разными инструментами: сигаретами, сигарами, лезвиями, кочергами, раскаленными прутьями — всем, чем можно прижечь. Больше всего он любил сигары. Кожа часто воспалялась, и он наблюдал, как я неделями мучаюсь от боли.    — Т-твой отец...    — Отец помогал, — с горечью усмехаюсь. — Такие пытки не сошли бы с рук, случись все без ведома родителей. А им было все равно. Рокко — наследник, я — запасной. Я был в его власти, и он мог практиковаться, когда хотел. Он жег меня, раны залечивались, и он делал это снова. Так продолжалось до тех пор, пока он не убил Сюзанну, и я, наконец, не ушел из дома, — рука Лалисы скользит по изуродованной плоти без страха. И эти прикосновения разрушают многолетнюю ненависть, которую питал к своему уродству. — Я мог бы сбежать, но, в конце концов, он победил. Страх огня живет во мне, сколько бы я ни старался его подавить. Это постоянное напоминание о том, что он все еще имеет надо мной власть.    От ее молчания сводит живот. Хотел бы я видеть ее лицо.    — Ты говорила, что шрамы не пугают те...    Лалиса перебивает меня, не дав договорить: — Я убью его, — шипит она у меня за спиной, и в ее словах столько яда, что мне требуется секунда, чтобы поверить, что это она их произнесла.    Поворачиваюсь и понимаю, что то, что принял за жалость, являлось гневом. Он яростно и неукротимо пылает в ее взгляде, такой сильный, что мне чудится, будто я вижу это живое пламя в ее глазах.Ее ярость кажется всепоглощающей, намного превосходящей ту, что, по моим ожиданиям, она могла бы испытывать из-за меня.Но за этим гневом я вижу еще и осознание нашей схожести. Нас обоих преследует боль, меня — физическая, ее — душевная.Ее шрамы может и не видны, но это не значит, что их нет. Мы два сломанных фрагмента, которые никогда не должны были совпасть, но каким-то образом это произошло и начинает казаться странно идеальным.Обхватываю ладонями ее лицо и стираю большим пальцем размазанную помаду на щеке.    — Его жизнь — моя, cara.    — Лучше надейся, что у меня не появится такой возможности, потому что, если она будет, обещаю, я убью его сама.    На этот раз мой смех вызван весельем. Но я тут же трезвею, замечая решительное выражение ее лица. Она абсолютно серьезна.    — Это моя вина, что Сюзанна умерла. Я должен был уйти до того, как он причинил ей боль, а не позволять усугублять...    — Тебе было восемнадцать! — вмешивается она.    — Я совершил ошибку, — мой взгляд становится жестким, а ладони крепко сжимают ее лицо. — Но я не повторю ее снова с тобой, cara mia. Я уже предупреждал тебя держаться от него подальше, но ты не слушала, а теперь ты знаешь, на что он способен. Держись от него подальше, Лиса. Подальше от его кабинета. Ты видела, что он сделал с собственным братом, а если он поймает тебя, то не просто убьет, он будет пытать тебя и наслаждаться каждой секундой, и на этот раз меня не будет рядом, чтобы спасти тебя.    Сердце замирает в груди при мысли о том, что Лалиса попадет в лапы Рокко и будет страдать от его рук. Ярость, какой я никогда не знал, захлестывает меня, перед глазами красная пелена, а в руках жажда крови, которую нужно утолить.    — Обещай, что не пойдешь к нему, — требую я. — Обещай, что будешь держаться подальше.    Лалиса поднимает руку и сжимает мою ладонь и, крепко держа, обещает: — Я буду держаться от него подальше.    Ее глаза смотрят глубоко в мою душу, убеждая в клятве, которую она дает, и умоляя поверить. Прижимаюсь к ее губам в обжигающем поцелуе с послевкусием вишни.Отрываясь, мы улыбаемся друг другу, словно не знаем, что она только что солгала.​