ГЛАВА 18

ТОМ

Я не хочу быть здесь.

Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть здесь.

Я должен быть дома с Луизой. Она не должна быть на работе, а я не должен быть здесь. Какого хрена я здесь делаю? Почему я здесь?

Я не хочу быть здесь.

Это единственные слова, которые крутятся в моей голове, пока доктор Престон рассказывает мне о наших последних нескольких сеансах логопеда. Он показывает мне пирамиду моего прогресса, и я уже на полпути к вершине. Учитывая, что я был в самом низу, когда впервые пришел к нему несколько недель назад, я делаю успехи, даже если это не всегда ощущается.

— Хорошо, когда ты впервые пришел, мы прошли через то, с чем ты больше всего боролся, и поставили несколько небольших целей, и поскольку мы не совсем их достигли, давай попробуем другой подход. Мы говорили о более коротких предложениях и более простом произношении. Вместо более длинных предложений, я думаю, нам стоит добавить слова с большим количеством слогов, некоторые более сложные слова, которые не обязательно будут крутиться на языке, а также поработать над твоей уверенностью в себе. Я слышу твою нервозность. Старайся не сосредотачиваться на том, что я сижу перед тобой.

Голос в моей голове хочет сказать ему, чтобы он прекратил указывать мне, что делать — это незрелая импульсивная реакция, которую я не могу допустить. Он помогает мне и, в свою очередь, помогает моим отношениям не только с Лизой, но и с окружающим миром.

Доктор Престон примерно отцовского возраста. У него мягкий голос, и почему-то мне не хочется его душить, когда я лажу со словами. Он не смеется, даже не кажется смущенным моими ошибками.

Он делает заметки и радуется, когда я рассказываю о различных подходах, которые мы будем использовать.

Но он воспринимает меня как эксперимент.

Как и Луиза. Она подбадривает меня на каждом шагу, но я знаю, что она пробует разные вещи. Разные режимы приема лекарств, и она даже хочет, чтобы мы ели в определенное время. Я до сих пор не понимаю, почему она стала такой сосредоточенной на моем психическом состоянии.

Я в порядке.

Я вглядываюсь в слова на столе передо мной. Мы работаем над предложениями из пяти слов и словами из двух слогов. Он пытается поощрить меня к чтению, к попыткам озвучить слова, я знаю, что это будет трудно, но иногда я задумываюсь и не могу их произнести. Я слышу их в своей долбаной голове так четко, но никогда не могу произнести их внятно.

Слово "разочарован" даже не описывает того, что я сейчас чувствую.

Он печатает на своем ноутбуке, а потом смотрит на меня. Жаль, что у меня вспыльчивый характер и я ненавижу то, как он на меня смотрит — мне нужно, чтобы он меня исправил.

— Можешь прочитать первую строчку?

Мой взгляд снова падает на бумагу, и я облизываю губы, но не могу. Что-то останавливает меня. Будто мои голосовые связки исчезли, и я не могу произнести ни одного звука.

Я смотрю на него, чувствуя, как тепло ползет по моим щекам. Мне не должно быть стыдно, но когда он снова начинает напевать и печатать, я начинаю волноваться.

Он, наверное, пишет о том, какой я идиот — как двадцативосьмилетний парень пытается говорить, черт возьми? Я умею. Я умею читать, писать, я умею говорить, но почему-то иногда не могу.

— Вы больше нервничаете, чем на прошлой встрече. Что-то изменилось?

Так. Все. Вся моя жизнь.

Я пялюсь на него — хочу сказать, что я, блядь, выиграл, что я получил девушку, и она наконец-то выбрала меня, но я не только не могу сформировать проклятые слова, я еще и не до конца в них верю.

У меня в голове стоит улыбка Луизы. А потом грусть застилает ее глаза и омрачает счастье — она еще не полностью моя. Еще не полностью. Я это чувствую.

Она выжидает своего времени, прежде чем снова сможет уйти.

Мое сердце колотится, а пальцы сводит судорогой, поэтому я бросаю бумагу на стол логопеда и откидываюсь на спинку кресла.

Необходимость позвонить Луизе напоминает мне о телефоне в кармане, но я должна попробовать сделать это самостоятельно.

Когда я пришел сегодня утром, у меня хорошо получалось, но это длилось всего десять минут, прежде чем все пошло наперекосяк, и все внутри меня заползло под долбаную кровать и прячется там.

— У тебя есть кто-то, кому ты мог бы почитать? — он надевает очки и проверяет свои документы.

— Дети, кому ты мог бы почитать сказку на ночь? Нахмурившись, я смотрю на него, не моргая — он знает, что у меня нет детей. Я все равно качаю головой. Бедные дети не продержались бы и недели, будь я их отцом.

— Партнер?

Затаив дыхание, я смотрю на него еще долгую секунду, прежде чем медленно киваю.

— Отлично. Это, должно быть, то, что тебя так взбодрило. Что я хочу, чтобы ты сделал дома, так это сел со своим партнером и почитал. Или ты можешь записать свое чтение на диктофон и прослушать его. Ты поймешь, какие слова даются тебе труднее, и сможешь над ними поработать. Воспринимай это как небольшое домашнее задание.

Я снова киваю и опираюсь локтем на подлокотник стула, прижимаю кулак к виску. Он рассказывает мне еще несколько упражнений, распечатывая листы бумаги, и я жестикулирую в ответ.

— А ваш партнер общается на языке жестов? — спрашивает он, снова печатая на своем ноутбуке.

Несколько секунд я моргаю, но потом глубоко вдыхаю.

— Да. — тихо говорю я.

— Она терпелива с тобой?

Мои глаза сужаются. Что это за вопрос? Луиза — одна из немногих людей, которая всегда была терпелива со мной. Даже когда мы были детьми и я был безумно одержим всем, что касалось ее.

Она выучила для меня язык жестов. Она чертовски старалась — часто она показывала неправильно, но поскольку она произносила слова, я мог исправлять движения ее рук.

Семья Мейсона наняла кого-то, кто научил его, чтобы он мог говорить со мной.

Папа научился легко, но я думаю, что он делал это только для того, чтобы видеть, что я говорю с младшей сестрой. Он никогда не любил, когда я был рядом с ней. Затем мама позаботилась о том, чтобы весь дом был обучен, чтобы я чувствовал себя частью этого процесса.

Что, черт возьми, пошло не так? У меня была семья, которая на самом деле заботилась обо мне — неужели они заметили, как я вел себя с Луизой, и решили, что я недостаточно хорош для них? Я их напугал? Они терпели меня только из-за Луизы? Когда я был подростком, мне неоднократно говорили о том, как я смотрю на нее, что я переступаю черту как старший брат.

Они хотели, чтобы я сдержался. Они не выбросили меня вон, как другие семьи — они оставили меня, несмотря на мои проблемы.

Если бы я чуть не убил своего отца, считали бы меня их сыном?

Выбрал ли я свою одержимость сестрой вместо любящей семьи? Я сделал их такими, какие они есть. Отец ненавидит меня из-за меня. Мама ненавидит меня из-за меня. Мы сломаны из-за меня. Луиза собирается бросить меня из-за меня.

Я качаю головой и щипаю переносицу. Глупые мысли, которые никогда не получат ответа. Даже если я пойду к родителям, они пошлют меня к черту. Луиза хочет, чтобы я наладил отношения с ними, но я думаю, что она забывает, как сильно они меня презирают, и обманывает себя, думая, что мы все сможем вернуться к нормальной жизни.

Мама с папой никогда не смирятся с тем, что их сын трахает их дочь.

Нет, не трахает. Мы вместе. Луиза Каулитц — моя девушка.

Улыбка растягивает мои губы, и я вытираю рукой рот, чтобы скрыть ее, когда замечаю, что доктор Престон наблюдает за мной с любопытством.

— Как тебе лекарства?

Я поднимаю плечо. Все новое. Я чувствую себя так же.

Вранье. Чувствую непонятную тяжесть на груди и бомбу внутри, готовую взорваться. Наши родители не примут нас, и Луиза уедет. Я снова потеряю способность говорить, и она уедет. Я облажаюсь в чем-то и она уедет.

Я не знаю, как сделать так, чтобы она осталась.

Может, вернуть ее обратно в подвал?

— У вас довольно высокая доза. Есть ли какие-то побочные эффекты?

Луиза должна понять, что она может найти себе лучшую судьбу, чем я — бывший заключенный, безработный, едва могу говорить, не говоря уже о негативной реакции наших родителей. Она рассказала о нас своим друзьям? Она стыдится меня?

Бля, у меня голова болит, когда я постоянно об этом думаю.

— В записях твоего терапевта указано, что он направил тебя на дальнейшую диагностику, в частности, на некататонический синдром шизофрении. Что ты чувствуешь в связи с этим?

Мой глаз дергается. Он мой логопед. И всё. Какого черта он пытается говорить со мной об этом дерьме?

Может, я смогу посадить его в подвал без всего этого сексуального дерьма — я заставлю его заткнуться, запихнув ему в рот его собственный член, и заставлю его попытаться говорить.

Руки сжимаются в кулаки. — Я не могу этого сделать.

Я только что ответил себе вслух? Черт возьми.

Может, я действительно теряю самообладание. Он напевает.

— Можешь рассказать мне, каково это, когда ты чувствуешь, что ускользаешь?

Будто я могу убить кого-то, даже не моргнув — убивал, и сделаю это снова, не колеблясь.

Мир подставил меня. Мои родители подставили меня. Если бы моя мама не начала употреблять наркотики, а папа не покончил с собой, я, возможно, не был бы таким, какой я есть сейчас.

Я был бы достаточно хорош для себя и для Луизы.

Терапевт говорил со мной о моем детстве. На первом приеме он спросил меня:

— Что у тебя забрали?

Все.

Они забрали все.

Мое сердце бешено колотится, а лоб покрывает пот.

Он снова печатает, щелкает языком и воспринимает мое молчание как ответ.

— Здесь еще одна записка о направлении на групповые терапевтические сеансы. Я запишу некоторые места. Было бы хорошо побыть среди людей с подобными проблемами. Может, найдешь себе друга.

Что? Второй? Этот мудак сейчас серьезно?

Мне не нужен долбаный друг. У меня есть Луиза. У меня были друзья, но они исчезли, когда меня арестовали — они даже не пытались остаться, так какой смысл искать друга? Я не какой-то ребенок с багажом и потребностью в социализации.

У меня был человек, которого я считал лучшим другом. Я до сих пор не нашел в себе смелости посмотреть, где он и что делает, просто из-за стыда за то, что вычеркнул его из своей памяти.

— Ладно. — говорит он, зная, что я больше не собираюсь ничего отвечать.

— Я думаю, что было бы очень полезно читать то, что я предложил. Даже по десять минут в день.

Увидимся здесь через три дня. Сходите на одну из тех встреч.

Мой телефон жужжит в кармане, и мне не терпится, чтобы все это уже закончилось, чтобы я мог написать Луизе сообщение и забрать ее домой. Лежать с ней в постели — это мое безопасное место, и оно мне чертовски нужно сейчас.

Перед тем, как отвезти ее на работу сегодня утром, она снова попросила меня пойти с ней на свидание — я, конечно, сказал "нет". Нам не нужно снова притворяться, что мы подростки, и вести себя так, будто наши миры не вращаются друг вокруг друга.

Когда наш следующий сеанс назначен, я беру домашнее задание и прячу его в карман, а затем беру шлем. Я разблокирую телефон и вижу, что сообщение не от Луизы; это оповещение о том, что некоторые из моих лекарств готовы. Дорога до аптеки занимает пять минут. Это просто вниз по дороге от здания суда, где Луиза работает с мамой.

Я удивлен, что не получил от нее ни одного сообщения с жалобами на маму или еще какой-то ерундой за то, что она не только сорвала свадьбу, которую планировала, но и не появлялась на работе в течение последней недели.

Маме не понравится, что мы вместе, но черт с ней.

Если Ксандер захочет что-то сказать, я его тоже пошлю к черту.

Я паркую мотоцикл возле аптеки, открываю сиденье и начинаю искать список лекарств, которые я должен забрать. Луиза сказала мне отмечать те, которые я должен взять, чтобы ничего не забыть.

Оказавшись внутри и ожидая, мои пальцы дергаются, то постукивая по подлокотникам кресла, то переплетаясь на коленях, пока я жду, когда фармацевт назовет мое имя. Уже три, а Луиза заканчивает работу через час.

Пожилая женщина продолжает смотреть на меня. Ее взгляд скользит по моим рукам, скривившись на татуировку, затем переходит на шею и красный след от Луизы, которая приставала ко мне прошлой ночью. Она что-то шепчет своей маленькой подружке, и они обе пялятся на меня так, будто я какой-то отвратительный кусок дерьма, с которым они никогда раньше не сталкивались.

Почему они смотрят на меня? Я же ничем не отличаюсь от половины населения. У меня нет татуировки на лбу с надписью "пошел на хуй". Я не хмурюсь и не показываю никому свое пренебрежение. Я молчу, как всегда, а они все равно смотрят на меня так, будто я собираюсь зарезать их или украсть их кошельки.

Они качают головами, а я сжимаю руки в кулаки.

Будет ли волновать Луизу, если я убью двух бабушек? Возможно, мне удастся сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай, или они просто исчезнут без следа, и следствие вернется ко мне.

— Каулитц. — Окликается голос, привлекая мое внимание. Она просит меня подтвердить дату рождения и адрес. Я изо всех сил пытаюсь произнести слова, а бабушки за моей спиной сетуют на мою медлительность. Мне хочется заехать им кулаком в лицо, но я сдерживаюсь и беру полиэтиленовый пакет, наполненный несколькими бутылочками с разными таблетками.

Я не знаю, что означает половина из них, но Луиза знает. У нее есть устройство с днями недели, каждая секция которого заполнена разными таблетками. Определенные из них нужно принимать в определенное время дня, и в одной из наших боковых комнат есть доска, на которой она отмечает, когда я глотаю таблетки.

Она организована и одержима, а я, как старший брат, который хочет угодить сестре, делаю, что мне говорят, и принимаю эти проклятые таблетки.

Луиза не ответила на мое последнее сообщение. Я уставился в телефон, пока бросаю таблетки в хранилище под сиденьем.

Я: Такая властная младшая сестра.

Я набираю еще одно.

Я: Я сейчас поеду за тобой.

Она будет спорить со мной, что не сядет на мой мотоцикл, но я заставлю ее сесть, даже если придется сбить ее с ног и посадить напротив себя, а моя рука просунется между ее ног, пока она без сознания, чтобы нащупать ее голую киску.

Я качаю головой — мне больше не нужно этого делать.

Засовываю телефон в карман и направляюсь к зданию суда. Она еще не закончила, но я всегда ждал, чтобы увидеть ее лицо, даже если она не знала, что я там. Мы вместе ходили на работу, вместе возвращались домой, а потом я прокрадывался к ней ночью и...

Я вздыхаю про себя. Мне нравилось делать все это. Это давало мне острые ощущения, смешиваясь с контролем и долбаной властью. Я скучаю по тому, как прятался, охотился и наблюдал за ней, когда она не знала, что я там. Но когда она рядом со мной, мне намного лучше.

Потерянная часть меня больше не потеряна, когда я с младшей сестрой.

Я достаю сигарету, затем кладу шлем между ногами, балансируя на мотоцикле. Я подкуриваю и затягиваюсь. Пока я жду через дорогу, на меня палит солнце.

Проходит десять минут, и солнце садится за дома.

Тридцать минут.

Час. Она уже должна была выйти.

Два часа, и наступает ночь — луна оседает между крышами вдали, а облака расходятся, и из них начинает моросить мелкий дождь. Он намокает мои волосы, мою одежду, но я продолжаю ждать.

Я хмурюсь, когда большинство рабочих расходятся. Обычно она выходит с двумя старшими женщинами, улыбается им, а затем направляется в свою квартиру. Но две старшие женщины ушли, а моей сестры нигде не видно. В свою квартиру она тоже не пошла бы — теперь она живет со мной.

Зажигая еще одну сигарету и прикрывая ее от дождя ладонью, я нетерпеливо постукиваю пальцем по ручке, проверяя телефон на наличие новых сообщений. Пытаюсь позвонить, но меня ждет только ее голосовая почта.

Я бросаю шлем и сигарету на землю и перехожу улицу, едва не попадая под машину, но она вовремя подает звуковой сигнал и сворачивает в сторону, пока я полностью сосредотачиваюсь на главной двери.

У нее нет причин опаздывать, если только она не пытается проверить электронную почту. Но что, если тот мудак, за которого она должна была выйти замуж, там?

Что, если он похитил ее?

Я думал, он все еще в Канаде в командировке? Я старался следить за ним так, чтобы Луиза не заметила моей новой навязчивой черты — следить за каждым его шагом. Он все еще трахается с другими, несмотря на то, что собирается жениться.

Учащенное сердцебиение толкает меня вперед, пока я не достигаю входа, но прежде чем я успеваю дернуть дверь, она почти бьет меня по лицу, и моя мама замирает, как олень в свете фар, с широко раскрытыми глазами и в полном шоке.

Она такая же высокая, как я, в своих туфлях на каблуках, ее губы раздвинуты, седые волосы развеваются по лицу. Очки прикрывают ее челку, спадающую на лоб.

Женщина, которая вырастила меня.