Глава 25

После душа Чонгук вытирает нас обоих полотенцем и ведет обратно в постель. Он переворачивает меня на бок и крепко прижимает к своему теплому телу, закидывая свои ноги за мои и защитно изгибаясь вокруг моего позвоночника. Его грудь широкая и твердая, прижатая к моей спине. Его губы нежно касаются моего затылка.

Он шепчет: - Спи.

Измотанная, я сразу засыпаю.Мне снится война.Я бегу по ночному разбомбленному городу, мимо молчаливых, огромных руин зданий, разбитые окна которых смотрят на меня, как тысячи мертвых глаз. Небо затянуто густым черным дымом, который обжигает и душит мои легкие. Далеко вдали раздаются беспорядочные очереди автоматической стрельбы. Дорога, по которой я иду, - это бесконечный отрезок потрескавшегося черного асфальта, заваленный обломками и телами. Я спотыкаюсь о них, когда бегу, рыдая, подошвы моих босых ног окровавлены...Я пробегаю мимо группы солдат, которые направляются в противоположном направлении. Их мундиры изорваны. Их лица измазаны грязью и залиты кровью. Все они ранены в разной степени, хромают или кровоточат от ужасных ран, лица перекошены от боли или пусты от истощения. Они игнорируют меня, все, кроме одного, который обращается ко мне, спотыкаясь, когда проходит мимо.- Возвращайся, - кричит он, глядя через плечо в ту сторону, куда я направляюсь. - Ты умрешь, если пойдешь этим путем.

Он качается дальше.Я игнорирую его предупреждения, потому что иду к свету.Это безопасность, мягко сияющий белый свет сразу за подъемом на дороге впереди. Это убежище. Я чувствую его.Поэтому я продолжаю бежать, легкие горят, в ушах раздаются крики плачущих детей и церковные колокола.На вершине подъема я резко останавливаюсь. Слабая и запыхавшаяся, я смотрю на мужчину, стоящего посреди дороги. Он окружен сияющим шаром белого света. Кажется, он исходит из него самого, пронизывает его кожу и излучается из глубины его прекрасных голубых глаз.

- Привет, дорогая, - улыбаясь, говорит Чонгук, - Я так рад, что ты нашла меня. Теперь ты в безопасности. Ты дома.

Я всхлипываю с облегчением и падаю на колени... и тут я замечаю пистолет в его руке.Подняв руку, он направляет пистолет прямо на меня.Он все еще улыбается, когда нажимает на спусковой крючок.

***Я вскакиваю на кровати, слепая от ужаса, мое сердце колотится. Судя по свету, уже полдень.Я одна.Дрожа, я прижимаю руку к своему колотящемуся сердцу. Сон казался таким реальным. Я все еще чувствую запах дыма и вижу мертвые тела. Хотя я уже много лет не верю в Бога, я перекрещиваюсь на груди.Затем падаю на спину и лежу так, пока не смогу снова дышать. Пока оглушительный шум выстрела не стихает в моих ушах.Окна открыты. Ветерок шепчет сквозь шторы, мягкими волнами заполняя их складки. Ленивый ветерок взъерошивает края листа желтой бумаги в клеточку, лежащего на тумбочке у кровати, прижатый авторучкой. Я подхожу, беру бумагу и читаю.⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀"Записывай, что ты чувствуешь. Все, что ты чувствуешь - о Париже, о жизни, обо мне - отныне и до сентября. А когда уедешь, оставь это, чтобы я не остался наедине со своими воспоминаниями. Оставь и мне свои воспоминания, чтобы я знал, что все это было на самом деле, когда ты уедешь. Чтобы я знал, что ты не была просто красивым сном."⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀Бумага дрожит в моих руках, но эта дрожь вызвана не кошмаром и не ветром из окна.Я прижимаю письмо Чонгука к груди и закрываю глаза, а потом просто сижу какое-то мгновение в тишине, позволяя эмоциям пройти сквозь меня, как внезапный морской бриз, пенистая ярость, которая, как ты боишься, может перевернуть тебя, но которая в конце концов успокаивается под солнечным небом и спокойной водой.

Один из немногих моих терапевтов, который действительно помог мне, как-то сказал мне, что люди совершают ошибку, думая, что переживание эмоции означает, что вы должны что-то с ней делать. На самом деле, вам совсем не нужно ничего делать со своими эмоциями. Вы можете просто признать их, когда они появляются - о, посмотрите, эта старая сука Зависть снова вернулась - и идти заниматься своими делами.По ее словам, именно цепляние за эмоции вызывает страдания.Мудрый выбор - отпустить их и дышать.

"Просто почувствуй меня. Просто почувствуй меня и дыши."

Вспоминая слова Чонгука, сказанные мне, когда я в панике убежала в туалет в ресторане, я чувствую себя лучше. От его записки мне тоже стало легче, хоть в груди и сжало.По крайней мере, похмелье имело хорошие манеры, чтобы исчезнуть.

Я встаю, одеваюсь и иду в библиотеку, желание писать такое же сильное, как и любая зависимость. Я беру ручку, продолжаю с того места, где остановилась на желтом блокноте, и пишу, пока тот не заполнится. Тогда я начинаю новый.Я не останавливаюсь, пока не слышу птичий щебет. Когда я оглядываюсь вокруг, то с удивлением осознаю, что писала прямо сквозь смерть одного дня к золотому, пахучему рождению другого.

***После перерыва на сэндвич и сон, я снова за столом, забыв о мире. Когда свет начинает превращаться из желтого в фиолетовый, а руку сводит судорогой так сильно, что почерк становится неразборчивым, я откладываю ручку и отталкиваюсь от стула, морально истощенная, но с орлом, взлетающим в моей груди.Ничто не может сравниться с тем кайфом, который я получаю от того, что исчезаю в своем воображении.

Не заботясь о редактировании, я сканирую все написанные страницы в компьютер и отправляю их Эстель по электронной почте.Когда она отвечает без каких-либо комментариев, кроме знака вопроса, я проверяю то, что прислала. Затем снова сканирую все страницы - на этот раз правой стороной вверх.

Наливаю себе бурбон и засыпаю лицом вниз на кухонном столе.Через минуту или год звонит домашний телефон. Он звонит и звонит, пока я не могу поднять свою большую тяжелую голову, которая каким-то образом набрала тысячу фунтов с тех пор, как я закрыла глаза.

- Алло?

- Куколка. Это Эстель.

- Ты прочитала страницы?

- Да, прочитала.

Ее тон удивительно нейтральный. Когда она больше ничего не говорит, я вглядываюсь в свой бокал бурбона, стоящий там, где я его оставила на столе. Там остался дюйм янтарной жидкости. Я смотрю на окна, замечая, что уже ночь. Какого черта. По крайней мере, я не буду пить днем. Я доливаю остаток бурбона в стакан, затем направляюсь к шкафу с выпивкой, потому что чувствую, что до конца этого разговора мне понадобится бутылка.

- Я здесь не становлюсь моложе. Просто скажи мне, что ты думаешь.

- Я бы сказала, но не могу найти нужных слов.

Она не саркастична, это я точно знаю. Ее голос задумчивый и немного удивленный.- Позволь мне помочь тебе: рукопись невероятна.

Ее тон становится сухим. - Не сломайте руку, похлопывая себя по спине, мисс Манобан.

- За исключением того, что я права. Разве нет? - Мне не нужно спрашивать. Я уже знаю, что эта книга - лучшее, что я когда-либо писала.

Вместо того, чтобы согласиться со мной, Эстель издает звук раздражения. - Я не могу это продать, Лиса.

Откручивая крышечку от бурбона, я наливаю себе хорошую порцию. - Странно, учитывая, что это твоя работа, и ты лучшая в этом деле.

- Ты знаешь, что я имею в виду, куколка.

- Боюсь, тебе придется объяснить мне по буквам. Я пишу непрерывно уже миллиард лет. Мой мозг сейчас похож на говяжий фарш.

Эстель вздыхает. По ту сторону провода раздается шелест бумаги. Я знаю, что перед ней лежит моя распечатанная рукопись, и представляю ее за столом в большом угловом кабинете с видом на Центральный парк, а в пепельнице у локтя тлеет испачканная губной помадой сигарета Virginia Slims, хотя курение в здании уже много лет как запрещено.

- Лиса, ты училась в Колумбийском университете. У тебя степень магистра английской литературы.

- Английского языка и компаративистики, - поправляю я, раздраженная ее ненужным ударением на каждом втором слове. - С дополнительной специализацией по креативному письму.

Она игнорирует меня. - Ты выиграла много, много престижных литературных премий.

- Не Пулитцеровскую. И не Нобелевскую.

Она снова игнорирует меня, потому что теперь я выгляжу смешной. - Твои коллеги - самые уважаемые современные писатели.

- А как насчет Хемингуэя? Как, по-твоему, я с ним сравниваюсь?

Я не уверена, связано ли ее молчание с тем, что я поставила ее в тупик, или она пытается решить, пьяна ли я. - Ты действительно хочешь услышать ответ?

- Да. У меня мазохистское настроение.

- Ладно, тогда. - Ее стул скрипит. Я слышу, как она затягивается сигаретой, потом выдыхает. - Ты гораздо более многословна, чем Хемингуэй.

Помню, Чонгук говорил мне, что Хемингуэй не одобрил бы, как я говорю такими длинными предложениями и кривлюсь.

- И твой стиль гораздо более женственный, чем у него.

- Женственный? Ты хочешь сказать, что у меня видно мою вагину?

Она разозлилась. - О, прекрати, ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ради Бога, кирпичная стена более женственна, чем Хемингуэй. Мне продолжать, или ты предпочитаешь сидеть здесь и жалеть себя?

Я бормочу что-то о том, чтобы продолжать, и глотаю еще бурбона.

- Больше всего общего с папой Хемингуэем у вас есть в темах ваших произведений.

Я навострила уши и выпрямляюсь в кресле. Этого мне еще никто никогда не говорил. - Что именно?

- Бесполезность войны. Красота любви. Святость жизни. Борьба, которую мы все ведем, чтобы найти смысл в жестоком, враждебном мире, который хочет нас убить.-Это мне льстит, но Эстель продолжает говорить.- Вот почему ты можешь оценить мой полный шок, когда я нашла на первой странице твоей новой рукописи вуайеристическое описание пары, занимающейся куннилингусом.

Я улыбаюсь. - А, это.

- Да, это. С каких это пор ты пишешь эротику?

- Это не эротика. Это история о том, как двое незнакомцев влюбляются.

Она фыркает. - Влюбляются и трахаются, как кролики. Ты посчитала количество сексуальных сцен в том, что ты мне уже прислала? К концу книги пенис бедного героя будет стерт до нитки!

Я спокойно говорю: - Собственно, так он и умрет. Героиня трахает его член, и он истекает кровью до смерти. Конец.

Она громко вздыхает, но я вижу, что она не злится и даже не особо разочарована мной. Иначе она бы кричала. - Возможно - я говорю только возможно - я могу разослать его и посмотреть, клюнет ли кто-нибудь.

- Да! - кричу я, вскакивая со стула и тряся кулаком в воздухе, - Эстель, ты лучшая!

- Я не закончила.

Ровный тон ее голоса сдувает меня, как воздушный шарик. - Почему это звучит плохо?

- Потому что я сделаю это только при условии, что ты используешь псевдоним для этой книги.

Я шмыгаю носом. - Зачем мне псевдоним? Даже если это эротика, то это литературная эротика. Многие уважаемые писатели писали эротику. Коллетт, Джон Апдайк, Филип Рот...

- Не надо давать мне список, - резко перебивает Эстель, - Я хорошо знаю историю жанра. Я хочу сказать, что твоя читательская аудитория состоит преимущественно из образованных, замужних женщин с интеллектом выше среднего, которые ожидают от тебя определенного типа романа... такого, который не включает шестьдесят семь случаев использования слова киска в первой половине.

Я говорю: - Боже, интересно, кто же те сто пятьдесят миллионов людей, которые поглотили Пятьдесят оттенков серого и его продолжение?

Через мгновение Эстель отвечает: - Не знаю, куколка, но если нам повезет, мы узнаем.

Моя улыбка растягивает мое лицо так широко, что становится больно. - Эстель, ты лучшая.

Она бормочет: - Либо так, либо я сошла с ума. - Потом, нормальным тоном:- Придумай себе псевдоним, который хочешь использовать, и я отправлю его на обход. У тебя уже есть название?

До этого момента не было, но оно пришло мне в голову мгновенно. - До сентября.

Она издает звук одобрения. - Отлично. Я свяжусь с тобой, как только получу какой-то фидбэк. И Лиса?

- Да?

Ее тон теплый. - Ты права. Рукопись невероятная.

Не говоря больше ни слова, она бросает трубку.Я решаю, что это надо отпраздновать. Только я еще не забыла о своем недавнем похмелье и не настроена создавать новое, поэтому не могу просто сидеть дома и пить бурбон всю ночь.Надо куда-то выйти. В мир.Туда, где есть люди.

Когда эта мысль пугает меня, я решаю позвонить Чонгуку, чтобы узнать, свободен ли он.Его линия звенит и звенит, но он не берет трубку. У него также нет голосовой почты, что я пытаюсь не считать странным, но в глубине души считаю. У кого нет голосовой почты?Мой разум мгновенно выдает мне список:⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀- Заключенные- Амиши- Собаки (хотя у кошек, вероятно, есть)- Комнатные растения- Анархисты- Шесть коренных племен каменного века Андаманских и Никобарских островов

- Хватит! - громко говорю я пустой кухне. - Пойди и купи себе ужин.

Я же в Париже, в конце концов. В Париже не каждый день есть возможность ужинать.Разве что если ты здесь живешь, но ты знаешь, что я имею в виду.

Я принимаю душ, одеваюсь и отправляюсь бродить по улицам, чтобы остановиться в одном из очаровательных тротуарных кафе, которые населяют каждый уголок города. В квартале от многоквартирного дома я нашла жемчужину с голубыми навесами и парой белых миниатюрных пуделей, дремлющих в плетеной корзинке перед входной дверью.Чувствуя себя авантюристкой, я заказываю шампанское к эскарго и ненавижу и то, и другое. Я заказываю жареные бараньи голени с розмарином и картофелем daphinois, сопровождаемые олд-федом и гарниром с чувством вины за маленького ягненка. Десерт - это что-то настолько сладкое, что я почти впадаю в кому. Затем, сытая и довольная, я возвращаюсь в квартиру с мыслью прочитать еще несколько страниц перед сном.

Этот план рушится, когда я открываю входную дверь и вижу, что Чонгук и мой бывший муж стоят в гостиной, глядя друг на друга в грозном молчании, как будто они вот-вот вытащат оружие.