Глава 4

В этот вечер он больше меня не насилует, что служит небольшим утешением.В подвале становится темно, так темно, что все вокруг меня исчезает. Глазам требуется много времени, чтобы привыкнуть и разглядеть очертания Чонгука, примостившегося напротив и прислонившегося к своей трубе. Должно быть, уже далеко за полночь, значит, сегодня понедельник – а это значит, что если люди до сих пор не подозревают о нашем исчезновении, то скоро начнут. Я редко звоню на работу, сказываясь больной, и уж точно никогда не пропадаю. Это непременно удивит и встревожит моих коллег и начальство.А Чонгук – уважаемый сотрудник профсоюза, занимающийся дорожным строительством. Он работает в первую смену. Люди определенно начнут задавать вопросы, когда он сегодня не появится.Чонгук скользит ногами по полу, привлекая мое внимание, несмотря на то что я его толком не вижу. Я слышу, как он вздыхает, пытаясь устроиться поудобнее.– Ты не спишь?Его голос – утешение. Я и не подозревала, что нуждаюсь в нем.– Ага.Я раскачиваюсь вперед-назад, слегка постукивая затылком по трубе и пальцами босых ног по полу. Когда Эрл привел меня обратно из туалета, я сбросила туфли. Перерыв, к сожалению, оказался недолгим – он затолкал меня в крошечную уборную, сунул в руки огромную футболку, от которой пахло им, и приказал мне переодеться. Я вылезла из своего изорванного платья и заменила его белой футболкой, сделала свои дела, почистила зубы розовой зубной щеткой, которую он оставил для меня, и несколько минут спустя вышла к нему в коридор. Он протянул мне сэндвич с индейкой и стакан воды и сказал, что у меня есть три минуты, чтобы поесть. Он засек время.Затем потащил меня обратно в подвал, пристегнул наручниками к столбу и проделал то же самое с Чонгуком.С тех пор он не возвращался.Я щурюсь сквозь пелену темноты, пытаясь разглядеть очертания Чонгука. Похоже, что он сидит лицом ко мне, вытянув ноги. Интересно, видит ли он меня лучше, чем я его? Я прокашливаюсь и облизываю верхнюю губу.– Я солгала тебе, – говорю я ему, мой голос хриплый от слез, воплей и жажды.Чонгук что-то тихо мычит, а затем отвечает:– Насчет чего именно?– Я бы не предпочла остаться одной.Наступает долгая пауза. Оглушительная тишина.Я покусываю внутреннюю сторону щеки, гадая, ответит ли он когда-нибудь. Мне не на чем сфокусировать взгляд, поэтому я просто смотрю в темную бездну и жду.В конце концов Чонгук вздыхает.– Тот факт, что он накормил нас и дал воды, немного радует. Это значит, что он собирается еще какое-то время подержать нас.Я бросаю взгляд в его сторону, застигнутая врасплох сменой темы. Хотя меня это вполне устраивает. Я бы предпочла не погружаться в чувства, обиды и историю отношений. Мне просто хочется, чтобы он это знал. По какой бы то ни было причине… Мне хочется, чтобы он знал.Я киваю, хотя он и не может меня видеть.– Наверное. Но он все равно собирается нас убить, я в этом уверена.– Может быть. Но по крайней мере у нас есть несколько дней, чтобы что-то придумать. Нам нужен план.План. Что можно придумать здесь, в подвале, связанными и прикованными к стене?Мысли разбредаются, и я не могу не вспомнить о последнем нашем совместном «плане». Два года назад моя мать назначила нас обоих ответственными за вечеринку-сюрприз в честь двадцать восьмого дня рождения Наëн. Ей хотелось, чтобы она выдалась особенной.Это была первая ошибка моей матери: она думала, что из нашей с Чон Чонгуком совместной работы может получиться что-то особенное.– Что такое?Я вздергиваю подбородок при звуке его голоса, прорывающегося сквозь мои грезы.– Что ты имеешь в виду?Мне кажется, я вижу, как он пожимает плечами.– Ты притихла. Обычно это означает, что ты глубоко задумалась или придумываешь изощренное оскорбление в мой адрес.Я смотрю прямо на него, и почти уверена, что мы оба беззастенчиво друг на друга пялимся. Но поскольку наверняка сказать невозможно, взгляд не отвожу.– Я думала о том хаосе, который мы устроили на вечеринке Наëн пару лет назад, и о том, что любой наш совместный план вряд ли хорошо сработает.Его смех пугает меня, потому что он искренний. Я этого не ожидала.– Ты определенно приложила руку к приглашениям, – сообщает он мне, как будто мы не поднимали эту тему миллион раз.– Врешь. Ты никогда не признаешься, верно? Я специально назначила тебя ответственным за приглашения, потому что ты больше знаком с ее окружением. Кроме того, на мне уже висели кейтеринг, торт и диджей.– Я отвечал за алкоголь. И был явно перегружен ответственностью, а потому испытывал массу стресса.Я скептически вскидываю брови.– Мне все еще непонятно, почему твоя мама просто не позволила нам создать мероприятие в Facebook, как делают большинство, – заканчивает Чонгук.В ответ я стону и закатываю глаза. Хотя на нашу вечеринку никто не пришел, потому что кто-то забыл разослать приглашения, у нас все равно выдался незабываемый вечер китайской еды навынос и фильмов ужасов у камина. На моем лице расползается ностальгическая улыбка.– По крайней мере, она смогла отпраздновать этот год, прежде чем… – Мой голос срывается, и я отвожу взгляд. Беззаботная атмосфера рассеивается, и к нам возвращается реальность нашего положения. Я подтягиваю ноги к груди и прижимаюсь щекой к коленям. – Я собираюсь попытаться уснуть. У меня такое чувство, что все, уготованное нам завтра, морально меня истощит.Я содрогаюсь при воспоминании об Эрле у меня между ног, крадущем мою веру в человечество. Я уверена, что свет в моей душе полностью погаснет, если когда-нибудь наступит конец этому кошмару. Нет пути назад к моему прежнему «я».Мои слова оставляют в воздухе холодок дурного предчувствия, и Чонгук шепчет мне в темноте:– Спокойной ночи, Лиса.У меня перехватывает дыхание.– Спокойной ночи.Мимо протекают минуты. Я их считаю.Шесть минут и тридцать пять секунд.Здесь слишком тихо, а значит, что мысли в моей голове слишком шумные и неспокойные. Мозг отказывается отдыхать, но я совсем его не виню. Я проглатываю свою гордость, еще сильнее утыкаясь лицом в колени.– Чонгук?– Да?Я облизываю губы и закрываю глаза. Поверить не могу, что прошу его об этом, но в темноте легче быть уязвимой… а еще когда тебе нечего терять.– Можешь мне спеть?Живот сводит от волнения, и я задаюсь вопросом, не слишком ли интимна моя просьба.Чересчур смело. Возможно, я прошу слишком многого от того, кто мне даже не друг. Но раньше меня уже убаюкал звук его хриплого голоса, поющего мою любимую песню, а я отчаянно нуждаюсь в нескольких часах покоя. Мне нужно хотя бы во сне сбежать из этой клетки.Несколько мгновений Чонгук молчит, и я переживаю, что он собирается игнорировать мою просьбу. Отшить меня. Я уже решаю извиниться и пойти на попятную, сказать ему, чтобы он забыл об этом, но он наконец отвечает:– Есть пожелания?Меня окутывает облегчение, и тело расслабляется.– Можешь снова спеть «Hey Jude», если хочешь. Это моя любимая.– Знаю, – тихо отзывается он.Он знает? Мы никогда раньше не обсуждали друг с другом наши любимые песни. Меня никогда не интересовали никакие его предпочтения, и я предполагала, что это взаимно. Но, наверное, когда ты знаешь человека пятнадцать лет, нравится он тебе или нет, ты обязательно подметишь какие-нибудь детали.Когда его голос прорезает темноту и прогоняет тишину красивой мелодией, я почти мгновенно погружаюсь в себя. Это что-то знакомое. Что-то прекрасное. Что-то хорошее, за что я могу зацепиться, впитать в себя и раствориться. Уткнувшись в колени, я напеваю строчки вместе с ним, пока сон в конце концов не берет верх и не уносит меня прочь.Мне снова снится океан.Вода плещется у моих ног, притягивая меня, словно магнит. Манит своей глубиной и таинственностью. Соблазняет своей живительной силой.Я прыгаю в воду.И уплываю прочь.Не успеваю я опомниться, как лицо начинает ласкать луч света, и я просыпаюсь. Шея затекла и болит, и я почти кричу от боли, когда поднимаю голову с колен. Я инстинктивно пытаюсь поднять руку, чтобы помассировать затылок, но наручники тут же звякают о трубу и отказывают мне в этой привилегии – зловещее напоминание о моем затруднительном положении.О моем аде.Я наклоняю голову из стороны в сторону, затем приоткрываю веки и вижу, что Чонгук наблюдает за мной из своего угла с едва заметной улыбкой на губах. Я корчу кислую рожицу.– Ты наблюдал, как я сплю?В ответ он пожимает плечами, от чего цепи позвякивают.– У меня уж точно нет дел поважнее, – язвит он. Его странная легкая улыбка не исчезает.Странно ее видеть, учитывая нашу ситуацию. Я не думаю, что способна улыбаться – по крайней мере, пока с меня не снимут цепи, и я не буду свободна.Но… наступит ли когда-нибудь эта свобода?Я отгоняю гнетущие мысли, выпрямляю ноги и потягиваюсь, морщась от протеста затекших мышц. Пол под моими босыми ногами холодный и твердый, что усугубляет дискомфорт. Я поднимаю глаза на Чонгука. Его улыбка исчезла, но во взгляде все еще сквозит мягкость, пока он за мной наблюдает.– Как тебе спалось? – спрашиваю я у него. Я уже знаю ответ, но не знаю, что еще сказать – наш ассортимент тем для разговора довольно скуден.Ждешь ли с нетерпением сегодняшний перерыв на горшок? Готов наблюдать, как меня насилуют? Как думаешь, как скоро найдут наши тела?Я съеживаюсь от собственных нездоровых мыслей и сглатываю, отгоняя их прочь.– Не так хорошо, как тебе, – отвечает Чонгук. В его глазах проскакивает огонек, отблеск улыбки, по которой я уже скучаю. – Ты дрыхла, как убитая.– Еще и слюнки пускала, да?– Твой секрет в надежных руках.Я почти улыбаюсь. Почти. Но вместо этого опускаю подбородок, поджимаю губы и смотрю на свои нежно-розовые ногти на ногах. Мы с Наëн в пятницу после работы сделали педикюр, готовясь к вечеринке на выходных. Я понимаю, что сегодня ее настоящий день рождения. Моя сестра, скорее всего, обнаружит, что два ее самых любимых человека пропали… в ее день рождения.С днем рождения, сестренка. Я купила тебе Fitbit.Интересно, читает ли Чонгук мои мысли, потому что он склоняет голову набок, изучая меня почти с нежностью.– Она с нетерпением ждала сегодняшнего рожка с мороженым, – говорит он мне, и в его голосе слышатся странные нотки.Слезы обжигают мне глаза и текут по щекам. Я прикусываю губу. Мы с Наëн всегда отмечаем наши дни рождения рожком мороженого в кафе в центре города. Мы обмениваемся нашим тайным рукопожатием, делаем селфи перед входом и съедаем мороженое, сидя на качелях в соседнем парке. Эта традиция родом из детства, когда еще наши родители водили нас в кафе. День рождения Наëн в ноябре, поэтому часто мы сидим на заснеженных качелях и кутаемся, как эскимосы, ловя странные взгляды прохожих.Но нам это нравится.И нет другого места, где бы я предпочла сейчас оказаться.Я шевелю пальцами ног. От воспоминаний по щекам тихо скатываются слезы. Я стираю их плечами и пытаюсь сделать успокаивающий вдох.Чонгук все еще, словно в кино, наблюдает за моими эмоциями.– Ты получишь свой рожок мороженого. Обещаю тебе.Я не знаю, почему он так добр ко мне. Это смущает и сбивает с толку, и я не знаю, как реагировать. Мы созданы для борьбы – стальных мечей, тяжелых доспехов и слов, которые жалят и проливают кровь. Ослабить бдительность – ужасно похоже на капитуляцию.Не зная, что сказать, я просто бросаю на него хмурый взгляд.Чонгук побежденно опускает глаза на шиферно-серый пол. Когда он снова решается на меня посмотреть, огонек в его глазах потух, сменившись витавшей внутри этих четырех стен растущей безнадежностью.– Здесь, внизу, я тебе не враг, Лалиса. – Его слова обретают непривычное влияние, потому что продолжают меня обезоруживать.– Я не умею видеть в тебе кого-то другого, – признаюсь я.Он смотрит на меня пристально, не дрогнув, заставляя меня отвести взгляд. У него снова загораются глаза, и он отвечает:– Потому что это весело.– Нет.Во мне снова просыпается инстинкт защиты, и я благодарна за это. Потому что так легче.Удобно.Не весело.– Какая же ты лгунья, – повторяет он. – И упрямица.Я прищуриваюсь, глядя на него, и стискиваю зубы до скрежета, как обычно бывает перед боем с Чон Чонгуком. Скрещиваю ноги в лодыжках и прислоняюсь спиной к трубе.– У тебя определенно извращенное представление о веселье, – парирую я.Чонгук проводит языком по небу и набирает воздух в легкие, готовясь уложить меня на лопатки. Я почти чувствую, как его кинжал вонзается мне в грудь. Он склоняет голову набок, голубые глаза сверкают.– Помнишь, как в город приехал мой приятель из колледжа и хотел пригласить меня куда-нибудь выпить? Ты сказала ему, что я был тайно в него влюблен.Вот черт.– Потом ты подсунула мне гребаную Виагру перед нашим уходом, и мне пришлось весь чертов вечер в баре прикрывать салфеткой свой стояк. Но я почти уверен, что парень это заметил, потому что с тех пор я ничего о нем не слышал, и он удалил меня из друзей на Facebook. – Чонгук ястребом наблюдает за моей реакцией. – Ты не можешь мне сказать, что тебе не нравилась эта хрень.Проклятье. Я полностью выдаю себя, когда мои губы растягиваются в улыбке. Это моя первая улыбка за последние дни. Уже не знаю, злиться и нападать на него или продолжать улыбаться.Но Чонгук уже убежден, что победил.– Так и знал.Я отворачиваю голову в сторону, пытаясь скрыть улики, но ущерб уже нанесен. Он видит меня насквозь.Нас прерывает отвратительное вторжение.Тук. Тук. Тук.Стук ботинок отдается по всему телу еще до того, как их хозяин достигает подножия лестницы. Я поднимаюсь на ноги, в то время как сердце протестующе колотится в груди. Я уже дрожу – трясусь от страха. Чонгук медленно встает, его взгляд все еще прикован ко мне, но в нем нет той игривой искорки, которую я видела всего несколько секунд назад.Я хочу ее вернуть.– Доброе утро, малыши, – здоровается с нами Эрл, одетый в нечто вроде черного рабочего поло, которое едва заправилось в брюки, обтянув большой живот. – Как поживает мой котенок? – Взгляд его темных глаз перемещается на Чонгука. – И грязный пес.Я с трудом сглатываю.– Мы хотим вернуться домой.Из его глотки вырывается хриплый смех, и на лицо летят брызги слюны.Я сдерживаю рвотный позыв.– Вы дома. Теперь я ваш хозяин, – говорит Эрл, как только приступ веселья проходит. – Котенок готов играть?Нет, нет, нет.Эрл расстегивает пряжку ремня и наступает на меня с тошнотворным, полным похоти взглядом. Я начинаю медленно пятиться, отбрыкиваясь и качая головой в знак протеста.– Ты больной ублюдок… Тебе это никогда не сойдет с рук! – кричит Чонгук, дергаясь на цепях вперед. На его шее вздуваются и пульсируют вены. – Когда я отсюда выберусь, то превращу тебя в кучу собачьего дерьма, если ты еще раз дотронешься до нее. Я обещаю тебе это!Эрл издает смешок, ничуть не обеспокоенный угрозой.– Не ревнуй, песик. И до тебя очередь дойдет.Какого черта? Я резко поворачиваю голову в сторону Чонгука, вдруг подумав, что он тоже может подвергнуться мерзкому надругательству Эрла. О боже. От этой мысли у меня сводит живот.– Сделай со мной то, что тебе хочется. Оставь ее в покое.От слов Чонгука узел нервов внутри меня затягивается еще сильнее. Почему этот человек бросается ради меня на растерзание волкам?Он меня ненавидит. Я его ненавижу.Но у меня нет времени разбираться в этой путанице, потому что Эрл задирает подол моей футболки и ласкает мою обнаженную грудь своими потными ладонями.– Нет… пожалуйста, – шепчу я. Мой голос слабый, а борьба тщетна. Тело все еще отчаянно и изо всех сил противится прикосновениям Эрла, но в конце концов я обмякаю и цепенею, ища глазами Чонгука.Чонгук разговаривает со мной точно так же, как и в прошлый раз.– Смотри на меня, Лиса. Сосредоточься на мне. Все это не реально. Есть только я и ты.Я снова погружаюсь под воду и позволяю себе утонуть.– Мне холодно.Солнце садится, и наш единственный источник света начинает гаснуть. Холод пробирает до костей. Я не знаю, то ли дело в моей обнаженной коже на холодном цементе, то ли действительность острыми сосульками вонзается в тело и замораживает кровь в венах.Уверена, что причина и в первом, и во втором.Я лежу, прислонившись к трубе, вялая и парализованная. Последние сорок восемь часов, наряду со всеми предстоящими долгими, полными дурных предчувствий часами, наложили на меня свой отпечаток. Я морально истощена.И очень-очень замерзла.Чонгук тоже выглядит бледным и изможденным, но он весь день разговаривал со мной, рассказывая всякие истории и пытаясь поднять мне настроение. Я обнаруживаю, что в присутствии его альтер эго мои защитные каменные стены рушатся.Он смотрит на меня с сочувствием, пробегая взглядом по моим голым ногам. Мышцы на его челюсти напрягаются.– Я говорил правду, – сообщает он мне, его тон угрожающий и жесткий. – Я вытащу нас отсюда. И собираюсь убить его за то, что он с тобой сделал.Не знаю, что ответить на такое смелое обещание, поэтому натягиваю фальшивую улыбку, которая не касается моих глаз.– Ты действительно думаешь, что мы отсюда выберемся? – робко спрашиваю я.– Уверен в этом.Я понимаю, что Чонгук никак не может знать наверняка и говорит так только для того, чтобы обнадежить меня, но позволяю словам проникнуть сквозь трещины в моей броне. Я цепляюсь за них со всей оставшейся силой.Не успев ответить, я вижу, как Чонгук начинает скидывать обувь. Одна кроссовка за другой, он помогает носком левой ноги высвободить правую. Затем наоборот. Сняв обувь, он подталкивает ее ко мне и остается в носках.– Они, наверное, воняют, как шкафчик в спортзале, но зато теплые. Должно немного помочь.Наши взгляды встречаются, и мы на мгновение застываем. Между нами ощущается незнакомая нежность. Я поджимаю губы, мой взгляд мечется между кроссовками и смущенным выражением лица Чонгука.Он одаривает меня улыбкой, очень ласковой, и я удивляюсь. Такие эмоции в нашей ситуации даются нелегко.– Я бы отдал тебе и носки, если бы у тебя был способ их надеть.Может, именно это и видела моя сестра все время.«Он не так уж плох, Лиса. Просто дай ему шанс. Он порядочный парень».Раньше я смеялась Наëн в лицо, потому что Чонгук никогда не показывал мне свою «порядочную» сторону. И я никогда не понимала почему.«Потому что это весело».«Это безвредные козни, в этом все мы».«За тобой не заржавеет отомстить, Лалиса».– Спасибо, – говорю я. А день клонится к закату, и солнечный свет гаснет.В тот вечер я засыпаю, встревоженная и потерянная, поверженная и использованная.Но крошечный огонек надежды все еще теплится во мне. Запрятанный очень глубоко, он упорно пытается пробиться на поверхность.Но, прежде всего, мне тепло.