7 часть

проснулась я неожиданно — без звонка, без криков из коридора, без гудков и хлопков дверей. просто — проснулась.

солнце било сквозь занавеску лениво и неохотно, оставляя на полу тусклые прямоугольники, будто кто-то забыл выключить лампу в другом мире.

я моргнула, зарылась лицом в подушку, помолчала с минуту, прислушиваясь к звукам квартиры — всё было тихо. подозрительно тихо.где руслан с его звонками? где голос льва в трубке, с вечной шуткой наперевес?

я протянула руку к прикроватному столику, схватила часы — почти полдень.приподнялась на локтях, почувствовала, как спутанные волосы щекочут плечи.ладно. это даже приятно. иногда тишина — как подарок.

поднялась с постели медленно, по-утреннему рассеянно.пошла в душ — вода была горячей, как надо, и обволакивала кожу будто мягкой вуалью.

стояла под струями долго, с закрытыми глазами, будто смывала не только сон, но и всё, что накопилось.

выйдя, закуталась в полотенце, подошла к окну, приоткрыла.ветер был тёплым, уличным, пах чем-то живым — пылью, цветами, весной.

я достала из коробки свою сигарету — ту самую, утреннюю.затянулась.

дышать стало легче.как будто в этот момент мир на секунду подстроился под меня.

потом — зеркало.немного туши.

чуть подправить брови.волосы — расчёска, пальцы, щепотка лака. волны легли мягко.я прищурилась — вроде, ничего.та, что мне нужна сегодня.

открыла шкаф, бросила на кровать несколько маек — нет.нет.нет.потом нашла тот самый топ — белый, на тонких лямках.обтягивал аккуратно, но не вызывающе.

под него — синие джинсы, чуть потертые на коленях.сидели плотно, будто шили по мне.и сверху — кожаная куртка.чёрная.та, в которой я чувствовала себя неуязвимой.

уже в прихожей, застёгивая куртку, я услышала шаги витиного рода.он появился, как обычно, резко и без предупреждений.глаза — сосредоточенные, губы плотно сжаты.чуть нахмурен.вид у него был… напряжённый.

— витя, — кивнула я ему, — ты где был?

он бросил на меня взгляд, короткий, но цепкий, как щелчок пальцами:

— на работе.  дела были.

— какие? и чего ты... такой?

он явно не хотел разговаривать.как будто боялся, что если скажет слишком много — я пойму что-то, чего он скрывать не умеет.он махнул рукой, будто отгонял комара:

— не важно. слушай… у подъезда тебя ждут.

я прищурилась, чуть наклонив голову:

— кто?

витя пожал плечами, будто это не имело значения, и, проходя мимо, бросил:

— руслан и какой-то парень.

я сдвинула брови:

— какой парень?

— не знаю. по виду не дебил.разберёшься.

он уже собирался уходить, но я остановила его у двери:

— вить… ты точно в порядке?

он впервые за всё утро посмотрел мне прямо в глаза.внутри — тревога.но не та, что паника, а та, что глубокая, сдержанная, как у человека, у которого за спиной что-то важное.

— нормально всё, — выдохнул он.

и ушёл.быстро.словно боялся, что если останется ещё хоть на секунду, я спрошу что-то по-настоящему опасное.

я осталась в прихожей одна.на мгновение — никуда не спеша.сделала вдох.потом — быстро кинула в карман телефон, ключи.привычно щёлкнула замок.

и вышла из квартиры.

оказавшись на улице, я сразу заметила знакомые силуэты — лев стоял, чуть ссутулившись, с руками в карманах куртки, а рядом — руслан, вечно что-то жующий или перекладывающий в ладонях. они оба переглянулись, когда я подошла, и я сразу почувствовала, как в воздухе висит что-то невысказанное.

— ну, привет, — кивнула я.

— ну ты даёшь, — усмехнулся лев, — думал, опять будешь краситься до вечера.

— я вообще-то вовремя, — фыркнула я, приподняв бровь.

— ну да, как всегда, на грани, — вставил руслан, скользнув по мне взглядом. — но сегодня красивая.его голос прозвучал немного тише, почти тепло, и я уловила ту интонацию, которая всегда заставляла губы дрогнуть в полуулыбке.но не сегодня.

мы тронулись по направлению к центру — всё так же, как всегда.шаг в шаг.я между ними.лев шёл чуть впереди, иногда оборачивался. руслан — сбоку, чуть позади, как будто по привычке прикрывал.

улицы были залиты солнцем, асфальт тёплый, припухший от пыли и чьих-то шагов.дети где-то вдали играли в мяч, по дворам перекликались бабки, сверху с балкона кто-то курил, и пепел падал медленно, как снег.

— слушайте, — неожиданно сказал лев, поправляя ворот, — мне тут слух прошёл…цыгане на нас зуб точат.

я перевела взгляд на него:

— серьёзно?

— ну да. мол, мы торгуем рядом, а делиться не хотим.им, видите ли, не нравится.вчера кто-то из них на базаре прям в спину плюнул, прикинь.а один вообще подошёл — "слышь, парень, время щёлкать клювом закончилось".

руслан нахмурился, по голосу сразу стало ясно, что его это не просто задело — внутри будто что-то сжалось.

— а если они не просто словами?а если в дело пойдут?нас же трое.

я молчала.мне не нравилось, как это звучит.всё это — не первый раз.но всегда тревожно.в такие моменты ты чувствуешь себя будто на льду — он вроде крепкий, а вроде трещит под ногами.

лев фыркнул, засунул руки глубже в карманы и ухмыльнулся, не поворачивая головы:

— да цыгане — это понты голимые.они будут до последнего языком чесать, а как запахнет жареным — сразу в кусты.проверено.пугать они мастера, а действовать — кишка тонка.

руслан ничего не ответил, просто посмотрел на меня.и я тоже ничего не сказала — только пожала плечами.будет видно.

мы дошли до точки, разошлись по своим местам.работа шла как всегда — лениво, вяло, но уверенно.люди проходили, торговля капала, иногда звучали обрывки разговоров, редкие перешёптывания, чьи-то голоса на рынке.но всё это было как сквозь стекло — отдалённо.я всё думала о том, что сказал лев.и о том, как это может аукнуться.

а потом всё закончилось, как и должно было.мы свернули, сложили, подсчитали.попрощались со львом — он сказал, что заскочит к вечеру к кому-то, не уточняя к кому.я кивнула.и мы с русланом снова пошли по знакомому маршруту, вдоль заборов, мимо старых подъездов и машин с пыльными окнами.

руслан молчал какое-то время, потом неожиданно вспомнил:

— ты не забыла, что у моей матери сегодня день рождения?

— нет, конечно, — кивнула я. — я помню.во сколько мне прийти?

он чуть улыбнулся, посмотрел на меня, задержав взгляд.глаза у него были спокойные, но в глубине теплилось волнение — как у того, кто ждёт, что всё пройдёт хорошо, но боится сглазить.

— мама просила, чтобы ты пришла пораньше.на кухне помочь, всё такое.ну, часов к пяти.

— хорошо, — кивнула я. — я буду.

мы дошли до моего дома, и он, как всегда, остановился на пару шагов от крыльца.не любил прощаний с пафосом.я тоже.мы просто переглянулись.

— увидимся вечером, — бросил он.

— да.увидимся.

и я забежала домой.

уже дома я поняла, что вити и след простыл.пусто.тишина в квартире была какой-то особенно чужой — не уютной, не домашней, а резкой, как будто в лицо хлопнули чем-то ледяным.ни ботинок у двери, ни его деловых рубашек, развешанных на вешалке.как сквозь землю провалился.

я медленно прошла по коридору, на секунду заглянула в его комнату. постель аккуратно застелена, окно приоткрыто, на столе пустая чашка.значит, был.но, как всегда, исчез без предупреждения.

— на работе бедный, как всегда, — пробормотала я себе под нос, скривив губы.

иногда мне казалось, что он так специально — чтобы не слышать ни вопросов, ни моих уколов, ни просто человеческого: "где ты был?"а может, ему и правда было легче вот так — мимолётом, по касательной, без обязательств.чёрт его разберёт.

я резко выдохнула, оттолкнула мысли. времени было мало.

прошлась в душ — быстро, почти по-мужски. тёплая вода стекала по телу, смывая дневную усталость.перед зеркалом чуть подкрасила губы, чёрной тушью провела по ресницам, повела плечами, разминаясь, как перед выходом на сцену.

надев белую кофточку, немного сползающую с плеч, я поверх натянула чёрное платье — короткое, на узких лямках.оно село на мне, как влитое, обрисовывая фигуру — строго, но не вызывающе.волосы собрала в небрежный пучок, оставив несколько прядей у лица.взгляд скользнул по отражению.нормально.даже хорошо.

в чёрную сумку — привычно и быстро: сигареты, коробок спичек, телефон и ключи.на автомате.всё на автомате.

перед тем как выйти, я ещё раз оглядела квартиру — ни одного звука.вити нет.ну и ладно.

дверь захлопнулась за спиной.двор уже тонул в вечернем свете — в окнах загорались лампы, дети скакали через скакалки, где-то щёлкала музыка, и пахло жареной картошкой из соседней квартиры.я шагала быстро, каблуки чётко стучали по плитке.по дороге заскочила в ларёк, купила коробку дорогих, обёрнутых в золотистую бумагу конфет.маленький жест.но важный.всё же день рождения у тёти флоры.

дверь открылась почти сразу после стука — будто она уже стояла на пороге и ждала меня.тётя флора, как всегда, крепкая, прямая, но с теплотой в глазах.

— ой, лика, — выдохнула она и сразу обняла меня так, как будто мы не виделись месяцами, — ну проходи, проходи, моя красавица.

я сдержанно улыбнулась, сунула ей в руки коробку:

— вот, тебе.по дороге взяла. вкусные, я проверяла.

она прыснула, поцеловала меня в щёку:

— ну кто ж так воспитан? с пустыми руками к нам не ходят, да ещё и с подарками. ай, лика, ты мне как дочка, честное слово.

я молча кивнула.от этих слов внутри что-то дрогнуло — что-то светлое, грустное.словно кто-то чужой давно хотел это услышать.но не слышал.

на кухне всё уже кипело.пахло укропом, жареными грибами, чем-то кислым, сладким, домашним.большая кастрюля булькала на плите, на столе стояли миски с салатами, нарезка, лимонад, бокалы.

— на, — тётя флора сунула мне полотенце, — помоги мне с мясом. его надо нарезать, а потом на сковороду. ты ж умеешь?

— умею, — фыркнула я, уже доставая нож. — не такая уж я бесполезная.

— вот и славно, — улыбнулась она, — а то с моими-то — один только руслан в кухне помогает, а эти два…руки бы им поотрывать.

я хмыкнула:

— петя всё такой же вредный?

— вредный — это мягко сказано.ворчит, бурчит, вечно чем-то недоволен.я ему говорю: "петя, ты бы хоть женился уже, раз такой нервный".а он мне: "мне и так хреново, зачем мне ещё и это?"

мы рассмеялись, почти одновременно.и в этот момент всё стало легко.будто я не в гостях, а у себя дома.

разговоры лились свободно — о ерунде, о погоде, о соседях.мы обсуждали какую-то женщину из второго подъезда, смеялись над тем, как руслан однажды перепутал сахар с солью и испортил целую кастрюлю каши.время шло быстро, а кухня всё больше наполнялась голосами.

в какой-то момент зазвонил дверной.тётя флора вытерла руки, пошла встречать гостей.а я осталась — переворачивать мясо на сковороде.в груди было ощущение тепла.спокойствия.принадлежности.словно я здесь — не чужая.словно я — часть этой семьи.

и пусть это ощущение временное, я его запомню.потому что оно настоящее.

спустя какое-то время мы всё приготовили.в кухне больше не пахло суетой, только пряным мясом, запечёнными овощами, уксусом и чем-то сладким, вроде ванили или корицы — что-то там флора борисовна добавляла в свой торт.всё вокруг гудело, как улей.гости приходили по одному, парами, с коробками, пакетами, с заливистыми поздравлениями.в прихожей — груда обуви, шарфы, пальто.в кухне и в комнате — смех, стук посуды, быстрые шаги.

руслан и юра метались между кухней и залом, подхватывали всё на лету:— лика, это куда?— мам, эти вилки в ящик или сразу на стол?— подержи, я сейчас сбегаю за хлебом.

я смотрела на них и едва сдерживала улыбку.оба будто соревновались, кто быстрее угодит матери.и, что смешно, оба делали это с искренним азартом.

лаша, отец руслана, высокий и крепкий, с массивными руками и тяжёлым взглядом, всё время крутился вокруг флоры борисовны — будто унюхал, что у неё праздник.он молчал, но его взгляд был цепкий.временами он что-то ей шептал на ухо, от чего флора морщилась, махала рукой или фыркала сдержанно.а иногда — и это удивляло — смеялась.настоящим, живым смехом.

генрих павлович оказался настоящей находкой — внимательный, вежливый, аккуратный.он молча следил за моими движениями, и стоило мне взять блюдо в руки — тут же подходил, мягко говорил:

— позвольте, лика, я отнесу.— осторожно, там горячее.— давайте, я за салатом схожу, а вы пока передохните.

впервые за долгое время я чувствовала себя не той, что всегда держит контроль, а просто... обычной.рядом с ним было легко.никаких лишних слов, никакой навязчивости.просто помощь.и тишина, в которой можно дышать.

в углу комнаты уже сидели несколько соседок — пожилые женщины, весёлые, ярко накрашенные, с пронзительными голосами.одна из них рассказывала, как выгоняла голубей с балкона, другая смеялась, показывая, как подскользнулась на лестнице.они пили чай с тортом и хихикали, как школьницы.и всё это было настолько по-домашнему, что у меня сжалось что-то внутри.где-то глубоко.вот оно — настоящее, живое.семья, как она есть.

дверь открылась резко.в квартиру шагнули петя и его отец.

я почувствовала, как напряглись плечи.всё же — это петя.

первым шёл отец — крупный, с тяжёлым подбородком, строгими глазами.я не помнила его имени.может, и не знала никогда.но лицо — запомнилось.уголовник, так говорили.суровый, мрачный.но почему-то — к нескольким людям он был другой.мягкий.почти добрый.и среди этих "немногих" почему-то оказалась и я.

мы встречались взглядами — коротко, почти неуловимо.он кивнул.я тоже.слов не нужно было.

а вот петя...всё так же.та же сдержанность, те же колкие глаза.он подошёл к матери, обнял её крепко, почти торопливо.что-то сказал ей на ухо — я не услышала.потом повернулся, мельком окинул меня взглядом.чужой.отстранённый.просто посмотрел — без слов, без тени на лице.и прошёл мимо.

я пожала плечами.ни холодно, ни тепло.

просто...петя.такой, как он есть.

я вернулась к кухонному столу, на котором стояло ещё три блюда, не вынесенных в комнату.взяла одно, обернулась к флоре борисовне:

— куда эти баклажаны?

— на середину, рядом с мясом, — сказала она, не оборачиваясь, продолжая резать зелень, — и, лика, я тебе скажу… хорошо, что ты сегодня пришла.

я кивнула.не глядя.потому что вдруг — слишком тепло стало внутри.и не хотелось, чтобы кто-то это увидел.

спустя ещё какое-то время мы включили музыку, начали танцевать.всё вокруг ожило — будто кто-то одним движением сорвал с вечера усталость.взрослые, молодые, шумные, уставшие — все вдруг смеялись, двигались, хлопали в ладоши.стол скрипел под тяжестью еды, бокалы цокались, на полу скапливались фантики от конфет, а где-то на заднем фоне трещал радиоприёмник, ловя то музыку, то чьи-то речи, но никто не обращал внимания.

меня тянуло в гущу этого сумасшествия — в круг, где крутились люди, где смеялись соседи, где флора борисовна что-то напевала, подняв руки, будто в театре.я то и дело кружилась рядом с русланом — он шутил, поднимал меня за руки, вертел в такт, при этом успевая кричать кому-то за спиной:— юра! ну-ка, иди сюда, покажи, как ты вальс танцуешь!и тут же, ко мне:— лика, ты так улыбаешься, будто влюбилась.

я только смеялась в ответ и крутилась дальше.вечер был как вспышка — быстрый, тёплый, яркий.

потом отец пети тихо подошёл к флоре, обнял её, что-то негромко сказал — по губам можно было прочитать "спасибо" — и ушёл.я только мельком глянула ему вслед.и вдруг…почувствовала.что-то изменилось.в ритме, в воздухе, в ощущении рядом.

я резко остановилась.музыка всё так же играла, кто-то засмеялся, кто-то хлопнул дверцей шкафа.но у меня внутри — щёлк.как тень, проскользнуло.

я окинула комнату взглядом.

руслан — вот он, болтает с юрой.лаша, флора, соседки, генрих павлович… все были.

петя.его не было.

мгновенно — словно под кожей что-то затрепетало.я вышла из зала.сердце колотилось странно — не из-за тревоги, а из-за той пустоты, что вдруг образовалась, как будто человек, которого не замечаешь — вдруг исчез, и ты это остро почувствовала.

в коридоре было тише.полумрак.лампочка над дверью тускло мигала.

и прямо у входа в зал…он сидел.на полу.согнутый, будто схлопнувшийся внутрь.петя.

в руке — телефон.голова опущена.плечи вздрагивали.он плакал.настоящими, глубокими слезами — беззвучно, но так, что всё в нём будто стонало.

я застыла.он не видел меня.не замечал.он что-то бормотал себе под нос — тихо, несвязно.почти как ребёнок, который сам себя укачивает, чтобы не сорваться.

сердце в груди забилось громко.такое я не видела никогда.никогда.даже представить не могла, что этот чёртов петя… такой.

я тихо подошла, присела рядом.

— петя, — позвала.он не ответил.не шевельнулся.глаза — в экран.пальцы судорожно сжимают корпус телефона.

— петя… ты слышишь?

ничего.только губы продолжают что-то повторять.слов я не понимала.бормотание.какая-то несвязная мантра.

я смотрела на него — и вдруг чётко поняла.ему больно.не просто грустно.не плохо.ему больно.так, что, кажется, он уже не различает, где он, с кем он, кто рядом.

я колебалась секунду.а потом просто — потянула его за одежду.не нежно.резко.в какой-то панике, будто если я не вытащу его сейчас, он провалится куда-то.

он дёрнулся.резко.почти с яростью.

рука — наотмашь, почти толчок.

но в следующую секунду он поднял глаза.увидел меня.замер.грудь его ходила взад-вперёд.взгляд — испуганный, растерянный.на лице — слёзы, злость, растерянность.всё сразу.

и вдруг он не стал сопротивляться.

не произнося ни слова, он поднялся.я поддерживала его под локоть — не зная зачем, просто… чтобы быть рядом.

мы медленно пошли в его комнату.я чувствовала, как он дрожит.или мне казалось.или я сама дрожала.

в комнате было темно.я хотела включить свет — он отрицательно качнул головой.

он сел на кровать.положил телефон рядом.обхватил голову руками.

— петя… что случилось?

он что-то говорил.я пыталась слушать.но не понимала.голос — сбивчивый, невнятный, с хрипами.слова — как будто чужие, чужие и ему самому.

и я просто стояла.рядом.не уходила.не трогала.не говорила.

только была.здесь.с ним.

— отца… убили… — выдавил из себя петя.

словно воздух в комнате вдруг сгустился, стал вязким, будто я погрузилась в болото.меня ударило током — резким, болезненным, настоящим.я даже не сразу поняла, что он сказал.а когда поняла — не поверила.

убили?.. кого?.. его отца?..

я смотрела на петю, будто он был совсем другим человеком.не тем грубым, вспыльчивым, сжатым в кулак парнем, что проходил мимо меня в коридоре с холодным взглядом.а каким-то… чужим.осиротевшим.сломанным.

но… он же был тут.буквально только что.улыбался флоре борисовне.стоял с прямой спиной, как будто пытался держаться, не показать никому лишнего.и вот — его нет.всё.

я вдруг поняла, что у пети был шок.он не плакал сейчас.он просто был… пустой.словно всё, что внутри, выгорело до тла.как у раненого, который ещё не осознал, что его пронзили пулей.

я не знала, что сказать.и знала, что никакие слова не помогут.ничего не вернёт.ничего не смягчит.

но я знала одно — есть способ…способ хоть немного успокоиться.хоть что-то дать телу, рукам, разуму.я сунула руку в сумку.пальцы нащупали пачку сигарет.я достала её молча, без слов.вытащила одну — протянула пете.он посмотрел на меня так, будто впервые увидел.взял.вторую я взяла себе.щёлкнула спичкой.медленно.просто чтобы что-то делать.

и мы закурили.тихо.не глядя друг на друга.дышали этим горьким дымом, будто в нём было спасение.будто это давало нам какую-то фиксацию на реальности.

комната была полутёмной.дым плыл к потолку, цеплялся за шторы.дым от сигарет резал глаза, но мы не моргали.мы просто сидели.рядом.в этой тишине было что-то интимное.что-то человеческое.очень настоящее.

я слышала, как он дышит.слышу, как глухо потрескивает бумага.где-то на кухне, далеко, всё ещё играла музыка.неуместно весёлая.но здесь, в этой комнате…всё было по-другому.здесь было горе.тяжёлое, мокрое, настоящее.

мы сидели молча.и выдыхали.напряжение из тела медленно выходило вместе с дымом.это помогло?я не знаю.может — немного.вроде.надеюсь.

и вот мы — два человека, каждый со своей тенью — просто сидим рядом, в темноте, молча делим одну правду на двоих.а внутри меня пульсирует только один вопрос:

что теперь будет с ним? что будет со мной? что будет с нами?