БОНУСНАЯ ГЛАВА: ПЕРВЫЙ ЛЕД

Три года спустя.

Раннее субботнее утро. В пустом ледовом дворце пахло холодом и свежезалитым льдом. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, отражаясь в идеально гладкой, зеркальной поверхности.

Кирилл стоял у борта, сжимая в руках самые маленькие коньки, какие только смог найти. Белые, с оранжевыми вставками, они больше походили на игрушечные. Его сердце колотилось с той же частотой, что и перед его первым в жизни серьезным матчем.

На лавочке сидела Тори, закутавшись в плед, с двумя термосами в руках. В одном — кофе для них, в другом — какао для «главного участника». Ее лицо озаряла мягкая, понимающая улыбка.

— Готов, тренер? — тихо подмигнула она ему.

— Пока не знаю, — честно признался Кирилл, проводя ладонью по затылку. — Кажется, я больше ее волнуюсь.

В этот момент дверь из раздевалки открылась, и на лед вышла… нет, выехала Машенька. Одетый в розовый комбинезон и синий шлем с рисунком единорога, она сидела на четвереньках и с энтузиазмом пыталась оттолкнуться руками ото льда.

— Папа, я как тюленчик! — радостно прокричала она, и ее звонкий голосок разнесся эхом по пустым трибунам.

Кирилл не смог сдержать смеха. Он подошел, взял дочь за подмышки и осторожно поставил на ноги. Лезвия коньков предательски заскользили.

— Вот так, солнышко. Держись за меня.

Маленькие пальцы в перчатках впились в его тренировочную курку с силой, которой он от нее не ожидал. Лицо Маши стало сосредоточенным, бровки сдвинулись, точь-в-точь как у Тори, когда она работала над чертежами.

— Не боись, — прошептал он, медленно пятясь и ведя ее за собой. — Папа держит.

Первый круг по периметру зоны дался с трудом. Ноги Маши разъезжались в разные стороны, и она повисала у него на руках, доверчиво и полностью отдавая ему свой вес. Но с каждым метром ее хватка становилась чуть увереннее.

— Смотри, мама, я летю! — пискнула она, не отрывая взгляда ото льда под ногами.

— Я вижу, родная! Ты моя чемпионка! — крикнула ей в ответ Тори, доставая телефон, чтобы запечатлеть этот момент.

Кирилл ловил каждое движение дочери. Он видел не просто ребенка на коньках. Он видел, как закладывается фундамент. Не обязательно чемпионской карьеры — нет. Любви к льду, к этому особому чувству свободы и полета, которое он сам знал с детства.

— А теперь попробуем отпустить на секундочку? — предложил он, приседая перед ней.

Личико Маши стало серьезным. Она кивнула, сжав губы. Кирилл ослабил хватку, продолжая держать руки наготове в сантиметре от нее.

Машенька сделала один неуверенный, скользящий шаг. Потом второй. Проехала сама полметра, качаясь, как пингвиненок.

И в этот миг она подняла на отца сияющие, полные восторга глаза.

— Папа, я могу!

В этих глазах не было страха. Была чистая, безудержная радость открытия. Та самая искра, ради которой и живут все тренеры и все спортсмены в мире.

— Конечно, можешь! — голос Кирилла дрогнул. Он поймал ее, подхватил на руки и закружился после льда, а ее счастливый смех звенел, как самый лучший в мире гол.

Потом они втроем пили какао на лавочке, и Маша без остановки рассказывала маме, как она «летела быстрее всех».

Дверь дворца скрипнула. На пороге стоял Сергей Егоров. Он пришел, как обычно, без предупреждения, в дорогом пальто и с портфелем.

— Дедушка! — Машенька сорвалась с места и, забыв про коньки, побежала к нему, по-прежнему скользя и переваливаясь.

Сергей поймал ее, и строгое лицо его расплылось в улыбке.

— Ну что, хоккеистка растет? — спросил он, бросая взгляд на сына.

— Пока просто человек, который не боится льда, — мягко ответил Кирилл, обмениваясь с Тори понимающим взглядом. — Это главнее.

Сергей Егоров поставил внучку на пол, достал из портфеля не документы, а маленького плюшевого медвежонка в свитере цвета хоккейной формы «Волчьей стаи».

— Для моей самой сильной девочки, — сказал он.

Машенька обняла игрушку, а потом обняла дедушку за шею.

Кирилл смотрел на эту картину: на свою сияющую дочь, на улыбающуюся жену, на отца, который наконец-то научился просто быть дедушкой. Он чувствовал, как что-то теплое и невероятно прочное наполняет его изнутри.

Лед был чистым, день только начинался, а его стая была в сборе. И это было самое большое счастье, которое только можно представить.