ГЛАВА 21: НЕВИДИМЫЕ РАНЫ

Камеры Волкова стали их тенью. Они фиксировали всё: изматывающие тренировки, летучки в раздевалке, даже короткие перерывы на обед. Первое время команда кривлялась перед объективами, пытаясь казаться бравой и раскованной. Но скоро эйфория прошла. Постоянное ощущение, что на тебя смотрят, делало их движения скованными, а улыбки — натянутыми.

Хуже всего приходилось Кириллу. Каждое его слово, каждый взгляд тут же анализировались и комментировались. Операторы ловили моменты, когда он, оставаясь один, закрывал глаза и с силой тер виски, или как его пальцы непроизвольно тянулись к больному плечу после особенно жесткого столкновения на льду.

Они с Тори почти не оставались наедине. Любая их беседа, любой взгляд мгновенно становились достоянием камер. Однажды вечером, когда они вдвоем разбирали спортивный инвентарь, Тори, устав от этого цирка, резко развернулась к оператору.

— Может, хватит? Дайте нам хотя бы пять минут без вашего объектива!

— Тори, не надо, — тихо остановил ее Кирилл. — Таковы условия.

— Но это невыносимо! — прошептала она, уже отвернувшись от камеры. — Они снимают, как ты ешь, как ты спишь на ходу... Они хотят заснять твой срыв!

— Пусть снимают, — его голос прозвучал устало. — Пусть все увидят, во что он превратил нашу жизнь.

«Он» — это отец. Сергей Егоров не исчез. Его молчание было громче любых угроз. Он действовал точечно и безжалостно. В один прекрасный день выяснилось, что все близлежащие гостиницы на время турнира в Праге «внезапно» забронированы анонимными лицами. На следующий день главный тренер сборной России, старый друг Егорова-старшего, «случайно» обмолвился в интервью, что «талантливым молодым игрокам не стоит размениваться на студенческие турниры, теряя драгоценное время».

Каждый такой удар Кирилл принимал на себя, и Тори видела, как он сжимается все сильнее. Он стал молчаливым, резким. Его шутки исчезли, а на тренировках он требовал от команды невозможного, рыча на малейшую ошибку.

Команда начала роптать.

— Что с ним? — ворчал Федорцов после одной из таких тренировок, с силой швыряя коньки в сумку. — Словно сам черт вселился. Мы же выкладываемся!

— На него давят, Дима, — тихо сказал Влад Самсонов. — Со всех сторон.

— А на нас, выходит, нет? Он не один в этой лодке!

Этот ропот дошел до Кирилла. В тот вечер он пришел в их каморку, где Тори доделывала дизайн походных аптечек для команды, и без слов схватил ее за руку, потянув за собой.

— Куда мы? Камеры... — попыталась она сопротивляться.

— К черту камеры! — рявкнул он, и потащил ее по темным коридорам к запасному выходу.

Он привел ее на пустую, темную трибуну ледовой арены. Только аварийные огоньки освещали идеально гладкий лед внизу.

— Я их теряю, Тори, — его голос сорвался, прозвучав в гулкой тишине. — Я вижу, как они на меня смотрят. Сначала с надеждой. Теперь — со страхом. Я превращаюсь в него. В отца.

— Нет, — она схватила его за руки. Они были ледяными. — Ты не он. Ты просто пытаешься всех защитить и не знаешь как.

— А как?! — он вырвал руки и сделал шаг назад, его фигура была напряжена до предела. — Как защитить, когда единственное, что я умею — это ломать? Ломать соперников на льду. Ломать себя в тренировках. Я ломался сам, когда отец вышвырнул меня из «Спарты». И теперь я ломаю всех вокруг! Я вижу, как ты смотришь на меня, когда я кричу на них. В твоих глазах... отчуждение.

Это было правдой. И от этой правды стало мучительно больно. Она видела, как его боль превращается в гнев, и не знала, как достучаться до него.

— Я не отчуждаюсь, Кирилл. Я боюсь. Не за себя. За тебя. Ты запираешься в своей башне из боли и не пускаешь никого. Даже меня.

Он замер, тяжело дыша. Его силуэт на фоне темного льда выглядел призрачным и одиноким.

— Мне страшно, — прошептал он, и это признание, наконец, сорвалось с его губ. Не о отце, не о команде. О самом себе. — Я не знаю, кто я, если не буду самым сильным, самым жестким, самым лучшим. А сейчас... я чувствую себя слабым. И это хуже любой физической боли.

Тори медленно подошла к нему, давая ему время отступить. Но он не сдвинулся с места. Она обняла его, прижалась щекой к его груди, слушая бешеный стук его сердца.

— Сильный не тот, кто не чувствует страха, — тихо сказала она. — А тот, кто признается в нем. Позволь нам быть сильными с тобой. Позволь мне. Доверься нам. Доверься мне.

Он не ответил. Но его руки медленно обняли ее, и он прижал ее к себе с такой силой, будто она была его единственным якорем в бушующем море. Они стояли так в темноте, а слезы, которые он никогда не позволял себе показывать, текли по его лицу и капали ей в волосы.

Он был ранен. Не только в плечо. Его душа была исполосована шрамами — старыми и новыми. Но впервые он позволил кому-то прикоснуться к ним. И это был первый, самый трудный шаг к исцелению.

---

💬 A/N: Напряжение достигло пика. Кирилл на грани, и его отношения с Тори проходят серьезное испытание. Сможет ли он научиться доверять и просить о помощи? Или его страх и ярость погубят все, что им удалось построить? Как вы думаете, что поможет ему справиться?