Ты не виноват!

Дисклеймер:

Следующая глава содержит сцены самоповреждения, эмоционального насилия, депрессии и психического расстройства. Текст может быть тяжёлым для восприятия, особенно для читателей, находящихся в уязвимом эмоциональном состоянии. Автор не пропагандирует деструктивное поведение и подчёркивает важность обращения за профессиональной помощью в трудные моменты.

Если вы испытываете психологические трудности, пожалуйста, обратитесь за поддержкой к близким, врачу или специалисту по психическому здоровью. Вы не одни, и помощь есть.

Я хорошо помню тот день. Заехал за ней, как обычно, припарковал мотоцикл у её подъезда. Позвонил в домофон и поднялся на второй этаж. Дверь уже была приоткрыта, знакомая до боли. Родная.Я вошёл с улыбкой на лице, сделал несколько шагов внутрь — и вдруг...Таня кружилась посреди коридора, словно прима на сцене, которую освещает только луч солнца. Смеялась, прыгала, будто снова стала маленькой девочкой.Я хотел что-то сказать — предостеречь, остановить, прошептать «не надо, нога ещё не восстановилась» — но не смог.Не хотелось разрушать её ритм.Не хотелось быть тем, кто снова напомнит о боли.

И всё же — она споткнулась.Словно в замедленном кадре я увидел, как её лицо исказилось от боли, как она схватилась за голень.Я вздохнул с нежностью, подошёл ближе:

— Таня...

— Всё хорошо. - отмахнулась она, криво улыбаясь и поправляя волосы. — Я пойду, переодену верх.

Но в её глазах не было счастья.Оно как будто ушло, спряталось. Или она его задушила.Она скрылась в комнате, а я ударил кулаком в стену — тихо, беззвучно, как будто стыдясь собственной беспомощности.Я знал, что там, за дверью, на самом деле происходило.Плевать, что она могла быть в белье.Плевать, что «нельзя» заходить.

Я вошёл.Она сидела на кровати, закрывая рот рукой — чтобы я не услышал, как она плачет. Не переодевалась. Не собиралась.Я это понял сразу.

Подошёл, опустился перед ней на корточки.Осторожно взял её за запястья, стараясь не напугать, не торопить:

— Лилипут... Посмотри на меня, - прошептал я, почти неслышно.

Она не отрывала рук от лица. Лишь завыла, почти по-детски, беззащитно.И тогда я обнял её. Так сильно, как только мог. Таня обмякла в моих руках, как будто перестала держать себя.Наверняка весь её макияж теперь был на моей толстовке, но ни ей, ни мне не было до этого дела.

— Это не навсегда... - сказал я вслух, больше себе, чем ей.

— Я никогда больше не буду танцевать! Никогда! - прорвало её.

Я сглотнул, крепче прижав её к себе:

— Ты ещё станешь лучшей в своём деле... - выдохнул я. — Просто сейчас ты восстанавливаешься. Это временно, Таня. Сейчас тебе нельзя — но ключевое слово: сейчас.

Павлинова подняла на меня глаза, мокрые, но с тенью надежды.

Молчаливо всегда просила верить за неё. И я верил. Я должен был быть её верой.Я спрашивал «как ты?» без повода и даже тогда, когда ответ был очевиден.Улыбался вместе с ней, если она была счастлива. И обнимал — если нет.Всегда был рядом. Всегда держал.

Но потом... Всё это словно становилось ничем.Словно выцветшее письмо.Словно пыль на старых фотоальбомах.И я не знал — мы снова начали теряться или нас кто-то выключил.Просто однажды это «всегда» переставало существовать.

И я часто прокручивал в голове её слова. Не потому что хотел, а потому что не мог не думать.

"Тебя ужасно подстригли. До этого хотя бы было видно, что у тебя лоб." — тогда она засмеялась, а я тоже. Но потом поймал себя на том, что целый день не мог спокойно смотреть в зеркало.

"Ты стал слишком прилипчивым. Мне нужно хоть немного воздуха." — да, наверное, я душил. Своей заботой, своей тревожной любовью. Мне просто казалось, что если я отпущу, она уплывёт. А я и так уже терял — себя, память, спокойствие — не хотел потерять ещё и её.

"Ты всё время ноешь." — может, и правда. Я просто не умел говорить иначе. Когда мне больно — я молчу. А когда уже невыносимо — выливаю всё на неё. А ей, наверное, больно от моей боли. И тошно от того, что она опять виновата.

"Ты стал странным. Как будто тебя заменили." — эти слова врезались. Потому что да. Меня и правда будто заменили. Я сам не узнаю себя. Не знаю, кем я был, а кем стал — не хочу быть.

"Ты тяжёлый, Костров. Не весом. Ощущением." — вот это самое страшное. Не то, что я много говорю, не то, что я рядом слишком часто. А то, что от меня устают. Не потому что я делаю что-то, а потому что я есть.Иногда я молчал специально, только чтобы не прозвучало ничего, что снова станет «тяжёлым». Иногда — не трогал, не писал, не искал, чтобы она могла дышать. Только вот мне тогда казалось, что сам я уже не дышу. Без неё.

И когда она оставляла меня, я будто вываливался из собственного тела. Как кожаная оболочка, сдутая и брошенная в пустом подъезде. У меня больше никого не оставалось. Ни её — той, для кого я стал обузой, укором, вечно чем-то не таким. Ни Саши — лучшего друга, который теперь смотрел на меня с непониманием, почти с жалостью. Ни родителей — чужих, почти посторонних, которые не верили, что я действительно ничего не помню. Что не притворяюсь. Что не лгу.Я чувствовал, как постепенно становлюсь ненужным. Забытым. Вычеркнутым. А может — просто раздражающим. Врагом в собственной жизни.

Гудки в телефоне били в виски. Сухо, гулко.Потом — голос. Живой. Родной. Но уже не мой.

— Алло. Привет. - с мёртвой усмешкой я замолчал на секунду. Зачем говорить, если уже всё ясно?

— Привет...

— Что делаешь сегодня?.. - губы пересохли, я постукивал пальцами по краю стола, как будто стучался в дверь, которую давно заколотили. — Может... Прогуляемся?

Пауза. Вдох. Длинный, выжимающий воздух.

— Ох... Думаю, не сегодня, Костров.

Всё. Всё. Всё.Я кивнул — автоматически. Будто он мог видеть. Но это был не жест согласия. Это было признание: да, ты прав. Я больше никому не нужен. Даже тебе.Плющин Саша — мой брат, мой человек. Раньше готов был ради меня влезть в любую переделку. А сейчас — не может даже просто выйти из дома.

Действительно... Всё до боли меняется.

Может, тогда, в тот день, стоило сказать ему, как сильно я разваливался. Что мне хотелось кричать. Что руки снова чесались не от наркотиков, а от невозможности остановить себя, вырезать на себе эти эмоции.

Я сбросил звонок.Рука с телефоном бессильно повисла.А потом я посмотрел вниз.Кровь. На пальцах, на запястьях, засохшие капли на полу. Сначала подумал — показалось. Но нет. Всё по-настоящему. Я действительно это сделал. Опять.

Все винили меня.Может, они были правы?Может, я действительно всё это заслужил? Может, я и правда виноват. И пусть я ничего не помню — чёрт с ним. Зачем им врать, зачем выдумывать, зачем обвинять просто так?

Если все говорят, что я чудовище — значит, я чудовище.Если все указывают пальцем — значит, я это заслужил.И знаешь, что? Мне было всё равно.Я не хотел, чтобы правда была на моей стороне. Я хотел, чтобы они оказались правы. Потому что так — легче. Чем надеяться. Чем доказывать. Чем оправдываться.

Я сидел на кровати, без возможности пошевелиться. Грудь будто заколотили изнутри. Дыхание — как через вату.Смотрел в угол комнаты. И снова — слышал. Этот рой. Пчёл. Как будто в башке выстроили ульи.

"Прости, я думаю, нам нужно расстаться. Только ты, пожалуйста, не исчезай. Нам просто нужна пауза..."

Эти слова Таня повторяла в голове, как заезженная плёнка. Мягким голосом. Острым. Как нож по коже. И я, конечно же, исчез. А потом... начал смеяться. Тихо. Беззвучно. Губами.Как сумасшедший.Из угла комнаты, дрожа, отползала чёрная тень.Она шевелилась, как грязь, как пленка. Из неё вытекала Таня — с пустыми глазами, с улыбкой, как у сломанной куклы.Сначала — будто бы просто тень от шкафа, дрожащая на обоях. Но затем она стала отлипать от стены. Медленно, липко, как будто кто-то сдирал чёрную кожу с воздуха.Я прищурился, не сразу осознав, что глаза мои слезятся, но не от боли — от ядовитого света, которого тут не было. Он вдруг начал капать с потолка. Кап... кап... Фиолетовые, алые капли, каждая с гудением, будто в каждой — очередной рой пчёл, и каждая падала прямо в мою голову. Прямо внутрь.

Таня, но с кривой, порванной улыбкой и глазами как у больного щенка. Она смотрела на меня, склонив голову, как будто спрашивая: "Ну что, Егор, доволен?"А я смеялся. Тихо, глухо, как больной. Я не знал, кого я больше ненавидел — её или себя, Сашу или родителей, голос в голове или рой, жужжащий за стенами реальности.

Я даже не пытался встать. Казалось, что мои ноги — ватные, а позвоночник забрали взаймы. Пусть эта химерическая Таня пляшет на потолке, пусть голос её повторяет: "Просто не исчезай, просто не исчезай" — а ведь именно это я и сделал.Я исчез.И был единственным, кто это заметил.Я снова пытался понять, где я.Реальность ли это?.. Или я опять провалился в собственный ад, сотканный из бреда, химии и обрывков боли?Мир расплывался — в стенах текли трещины, потолок дышал, а тени шевелились, будто надо мной склонились чудовища.

Рука — опухшая, изрезанная, в решётках,— тянулась к лезвию. Дрожала, не в силах даже поднять металл. Только больно рассекала подушечки пальцев, будто наказывая меня за сам порыв.Я зажмурился от боли. И в этой тьме, полной звона в ушах, понял одну простую, страшную вещь:

Я знал.Я понимал.Это — галлюцинация.Но теперь, чёрт возьми, она в реальности. И это пугало пуще всего. Я осознавал, что схожу с ума. И ничего не мог с этим сделать.

«Дальше. Глубже. Больше».Я начал царапать спину. Потом шею. Потом снова руки. То, до чего дотягивался. Резал, как будто пытался вырвать из себя то, что невозможно достать. Дышал неровно. Рвано. Сбито.Я не знал, что творю.Лишь гул в ушах и бешеное сердце, как барабан на казни.Я почти рыдал, но это были не слёзы — это была ярость, дикое бессилие.

И вот — рука с лезвием поднялась к лицу.Я замер.Там ещё не было ни одного шрама. Ни одного следа. Только боль в глазах — глаза, в которых когда-то отражалась жизнь.Моё лицо...Последнее, что во мне было хоть как-то... Живым.Слёзы потекли сами. Неоткуда. Словно меня пробило.Я опустился на колени, как побитый пёс, всё ещё с лезвием в руке.Дышал так, будто глотал осколки стекла.

Я сидел в луже собственной крови, весь в ней — снаружи, внутри, в душе.Вся одежда пропитана. Всё тело пульсирует, как открытая рана.И только мысль снова и снова...Ты сам это выбрал.Врач тогда говорил:"Егор, вам надо лечь. Не затягивайте. Это опасно."

А мне было плевать.На врача, на родителей, на Таню, на Сашу. На весь чёртов мир.И теперь даже на себя.Моё лицо — красивое, любимое, важное — тоже скоро будет в шрамах.А пока...С него медленно, почти театрально, стекали капли крови.Красные, густые, тяжёлые.Смешиваясь со слезами, сдохшими надеждами и тем, чего уже не вернуть.

Писк. Такой тонкий, почти незаметный, но именно он выдернул меня из бреда. Лезвие в руке задрожало, пальцы ослабли. Я медленно повернул голову.Таня.Стояла в дверях. Настоящая. Тёплая. Вся дрожала. В одной руке — телефон у уха, в другой — будто ничего. Пустота. Её глаза бегали по полу, по моим порезам, по лицу, и будто не могли поверить, что всё это правда.

Я будто проснулся от чего-то страшного, увидев в ней всё, чего мне так не хватало. Всё, что я когда-то потерял. Она дышала неровно, губы сжаты, вены на шее будто готовы были лопнуть. И эти слёзы — знакомые, горячие, неостановимые.Я смотрел на неё, как на последнюю реальность в этом бреду. И вспоминал всё: как мы вместе смеялись, как она злилась на мою лень, как прятала лицо в мою грудь, когда ей было страшно. Я вспоминал, как она танцевала посреди перемены, как бесилась, если я приходил без предупреждения, и как плакала, когда думала, что я не увижу.

Она опустила телефон. Просто медленно убрала руку вниз, будто всё — уже не важно. Глядела прямо в меня. Не на кровь, не на порезы — в меня.А я сидел, с разбитыми руками, изрезанным телом и пустым взглядом. И только тогда понял, как выгляжу со стороны. Как выгляжу для неё. Не герой, не друг, не любимый. Кто-то чужой. Кто-то страшный.Я хотел сказать хоть слово. Извиниться. Закрыться. Исчезнуть. Но не смог. Не шевельнулся. Только смотрел и вспоминал всё, что между нами было, каждый миг, каждую мелочь.Павлинова продолжала плакать. Беззвучно, почти сдержанно, но я знал — внутри всё рушится. Потому что снова она. Снова здесь. Снова вытаскивает меня.И мне стало по-настоящему страшно. Не за себя. За неё.

Таня подбежала резко. Не остановилась, не оценила ситуацию — просто влепилась в меня всей своей болью и криком.

— Ненормальный! - закричала, и крик её был не слабым, а твёрдым, как удар по стене.Моих родителей не было дома. Никого не было. Но она появилась. Так внезапно, так точно, будто её привела сама судьба.— Просто неадекватный! -визг, и ещё один толчок в грудь, такой сильный, что я едва не свалился с кровати.

Но она застыла.Её руки, ещё секунду назад такие резкие, теперь дрожали.На ладонях — кровь.Горячая, свежая. Моя.Она уставилась на них, как будто впервые увидела кровь по-настоящему. Лицо побелело. Ноздри раздулись. Губы дрогнули. И в этот момент я вспомнил, как она всегда боялась крови. Даже капли из моего носа, которые она вытирала после драки, вызывали у неё нервную реакцию, отвращение и брезгливый стон.

А теперь вот... Всё это — на ней.Она дышала тяжело, будто вот-вот закричит — не от злости, а от ужаса. Будто она не меня застала, а себя — на месте убийцы.Словами она, может быть, и не порезала. Но в голове у неё, я знал, сейчас был один только вопрос: а что, если я действительно довела его?

Руки её метались в воздухе. Она не знала, что с ними делать. Как оттереть, куда спрятать. Но в следующую секунду она бросила это всё. Просто прижалась ко мне. Вся. Не думая ни о чём. Ни о крови, ни о страхе.Я вцепился в неё, как в спасение. Через боль, через пот, через горячие капли, сливавшиеся с её слезами.Моя футболка промокла от её плача, а пальцы её тряслись, когда она держала моё лицо.

— Ты не виноват! - почти закричала, срываясь на хрип. Пальцы дрожали, дотрагиваясь до моей щеки. — Ты ни в чём не виноват! Хватит себя ненавидеть! Хватит себя уродовать, идиот!

Слёзы душили её, но голос становился только сильнее.

— Я люблю тебя, придурок ты ненормальный!

А я просто смотрел. Пытался дышать, пытался понять, как так — я здесь, она здесь, и всё это по-настоящему.Она вытерла слёзы рукавом и, не спрашивая, начала снимать с меня футболку. Мокрая от крови, пропитанная моей болью ткань медленно тянулась с плеч. Она не щадила — ни меня, ни ткань, ни себя. Плакала и вытирала. Смахивала кровь с моего лица, с груди, с рук.Иногда останавливалась — чтобы просто отдышаться, сдержать рыдание, а потом снова продолжала.Но когда дело дошло до спины, я почувствовал, как её руки остановились.

— Господи... - только и прошептала, всхлипывая.

Белая футболка с хлюпающим звуком отлетела от моего тела и полетела обратно в меня, вся в крови.Она отшатнулась. Встала с кровати и вышла из комнаты, как будто не могла больше это видеть.Я остался сидеть, голый по пояс, со сгорбленной спиной и этой окровавленной тряпкой в руках.Сжимал её, разрывал, тёр между пальцами, будто хотел наказать ткань за то, что она свидетель всего.Я рыдал. Уже не вслух — беззвучно, но с открытым ртом, с захлёбывающимся дыханием. Глаза закрыты, будто я мог исчезнуть.Но она вернулась.

— Встань, - сказала чётко. Командно. Почти холодно.Я поднял взгляд, всё ещё заплаканный, с мокрыми щеками, дыхание сбивчивое.Передо мной стояла Таня. С красным, распухшим от слёз лицом, но с выражением такой решимости, какой я не видел никогда.

— Вставай! - выкрикнула, и я поднялся. Медленно, будто опасаясь — вдруг ударит? Вдруг снова закричит?Я встал перед ней, выше на две головы. Но чувствовал себя меньше, слабее, уязвимее.

— Поворачивайся спиной, - снова приказала.

Я подчинился.И тут услышал, как она сняла куртку. Не с меня — с себя.Молча.Ткань зашуршала, и я почувствовал, как она коснулась моей спины. Осторожно, но уверенно.Она вытирала. Не отстраняясь. Не с отвращением. Просто заботливо. С каждым движением будто вытаскивая из меня ту боль, которую я сам себе причинил.Проводила пальцами по решётчатым узорам, что я вырезал.Не дрожала.Не судила.Просто была рядом. И я не знал, как я вообще мог без неё.

— Ты даже не понимаешь, что ты с собой делаешь... Ты просто стоишь. Молчишь. Колешься, режешься, исчезаешь. А я что? Мне как? Я каждую чёртову ночь думаю, проснёшься ты утром или нет. Думаю, как ты там, один, и почему я не могу тебя спасти... И каждый раз, когда мне кажется, что хуже уже не будет — ты снова находишь способ доказать, что может. - она больно усмехнулась. — Ты думаешь, я сильная? Думаешь, мне легко быть рядом? Я тоже срываюсь. Я тоже падаю. Я тоже не знаю, как тебя держать.

Она ловила дыхание, проводила рукой по моей ране, морщится от боли — своей, моей, общей.

— Знаешь, когда ты был в коме, я сидела у палаты. Да, я действительно сидела с тобой. Но сидела и молилась. Хотя никогда этого не делала, но папа всегда говорил, что это спасает. Просила — не за себя, не за нас. Просто, чтобы ты проснулся. Хоть как-нибудь. Хоть с амнезией, хоть без меня. Ты проснулся. Но будто не вернулся. И я... Я теряю тебя каждый день. - её голос дрожал, но она не останавливалась — вытирала кровь, даже если руки уже были мокрые. — Я злюсь, потому что ты мне нужен, как бы я себя не вела по отношению к тебе. Потому что ты был моей опорой, пока не стал обузой самому себе. Потому что в тебе было так много жизни, Егор... А теперь ты будто специально её выдавливаешь из себя. Потому что, может, тебе плевать, но мне — нет. Мне больно. До рёва. До рвоты. До бессилия.

Таня резко останавливается, хватает меня за плечи, разворачивает к себе — в глазах паника и решимость.

— И если ты снова попробуешь... хоть раз... Я тебя ненавижу, слышишь? Но я люблю тебя сильнее, чем умею ненавидеть. И если ты снова это сделаешь — я просто не переживу. Ты сломаешь меня. Совсем. - она смотрела мне в глаза — и только теперь, тихо, почти беззвучно. — Поэтому не смей. Не смей, Костров исчезать. Но самое главное... Живи. Даже если ты меня потом забудешь снова — просто... живи.

Я стоял, слушал, как будто меня выливали изнутри. Каждое её слово било точно — по тем местам, которые я прятал даже от самого себя.Не защищался. Не оправдывался. Просто слушал.Не потому что не было сил — потому что не было смысла.Потому что всё, что она сказала, я и так слышал внутри себя, только тише. Глуше. Без её ярости и любви.Когда она сказала "ненавижу", я моргнул — будто ударили по лицу.Когда сказала "я люблю тебя сильнее" — я задрожал.

Я не знал, как стоять. Я не знал, как дышать рядом с ней.Потому что передо мной стояла не девочка — моя Таня, а человек, который уже тысячу раз за меня душевно умер и всё равно остался.Я опустил взгляд.Руки дрожали. Пальцы, покрытые засохшей кровью, бессмысленно вжались в ткань джинс.Губы едва шевелились — как будто хотел что-то сказать, но язык не поворачивался.Я видел, как она сдерживается. Как ей хочется снова закричать. Как на губах у неё пульсирует это "почему ты так с собой?", но она молчит.Просто смотрит.

И тогда я не выдержал.Медленно, почти на автомате, я подошёл.Протянул руку, коснулся её щеки, которую только что заливал её же слёзы.Не сказал "извини". Не сказал "спасибо".Просто прошептал — одними губами:

— Не отпускай меня...

И, кажется, впервые за всё это время, я заплакал. Не истерично, не громко — по-настоящему.По-человечески.Тихо, уткнувшись лбом в её плечо.Она была ниже ростом, но тогда — она держала меня, как будто это я — её хрупкая, поломанная девочка.А она — моя последняя стена.Моя последняя вера.