Глава 3. Умирающий лебедь

Сцена была погружена во мрак. Лишь одна фигура оставалась видимой в луче белого прожектора. Величественный зал открывался позолоченными балконами и партерами; музыканты в смокингах и черных платьях ждали в оркестровой яме. Тяжелый бархатный занавес и, самое важное, — публика, объединенная любовью к искусству: музыке и балету. Но когда занавес поднимался, свет угасал, и на сцене появлялись грациозные мастера своего дела, волшебство обретало новый оттенок. Все, что было до этого, моментально стиралось из памяти зрителей, погруженных в действие.

На сцене, под приглушенным светом, вся публика, не отрывая глаз, следила за каждым движением главной героини. Она танцевала с такой легкостью и в то же время трагизмом, что даже самый юный зритель ощущал глубину ее мучений. Она умела передать страдание без слов — лишь движением пальцев, кистей и локтей. Она изгибалась в болезненном экстазе под музыку Сен-Санса, а затем, будто сломанная игрушка, складывалась пополам, словно пытаясь спрятаться от мира, унося с собой всю боль в невидимое загробное царство.

Выступление кончилось, и зал взорвался овациями, а зрители выкрикивали «браво», стремясь быть услышанными среди восторженных возгласов. Восхищение и любовь к искусству переполняли каждого. Одни плакали, другие аплодировали до красных ладоней. После поклона артистов волна благодарностей только продолжала накатывать.

Диего Ортега, хоть и не был большим знатоком искусства, посещал каждое выступление своей дочери. Он всегда восхищался ее игрой, вздыхая и аплодируя с таким восторгом, будто видел это впервые. Магия бессловесного выступления вновь и вновь захватывала сердца зрителей, не отпуская их сразу после финального жеста.

Хавьер же, напротив, всегда хлопал тихо и сдержанно. Балет оставался для него чем-то непостижимым. Он часто оглядывался по сторонам в поисках таких же растерянных взглядов, но вместо этого видел лишь людей с лицами, исполненными почти животной жадности к переживаемым эмоциям. Приходил он сюда только ради сестры, а не ради искусства.

Когда восторги стихали, люди спешили покинуть зал, устремляясь домой. Однако для семьи Ортега обязательным завершением вечера всегда был небольшой банкет, устроенный для артистов и высокопоставленных гостей. Их семья славилась не только как успешные дельцы, но и как родители главной звезды современного балета.

Хавьер не разделял энтузиазма по поводу подобных мероприятий. Классические произведения балета не пользовались широкой популярностью в его стране. Достаточно вспомнить о фламенко, чтобы понять: здесь предпочитали другие формы искусства. Театр, где проходили выступления, был довольно скромным. Все это выглядело больше как закрытое торжество для влиятельных людей, чем как подмостки для великих постановок. Хавьер видел в этих банкетах лишь способ прикрыть финансовые махинации и отмыть деньги. Да и о настоящих суммах, которые крутятся вокруг этого театра, он мог только догадываться.

С каждым новым бокалом шампанского в небольшом зале с высокими круглыми столиками и громоздкими портьерами его уверенность в своей правоте только укреплялась. Вместо балета и искусства гости обсуждали деловые встречи, бизнес и кандидатов на предстоящие выборы. Все, что угодно, только не искусство. Диего и его жена стояли напротив своих старых друзей — Луиса Агилар и Пабло Гарсиа. Оба были известными и уважаемыми людьми: сдержанными, образованными, не последними в своих кругах.

Луис Агилар был обычным чиновником с респектабельной женой и толпой избалованных детей. Однако, несмотря на долгие годы службы, он сохранил хорошую физическую форму. В свои сорок с лишним лет Луис выглядел подтянутым и привлекательным. Это было несложно заметить на фоне его друга Пабло Гарсиа — заместителя главного следователя Севильи. Тот выглядел скорее как добродушный продавец с рынка, чем как опытный и уважаемый полицейский. Он был невысоким, полноватым и с добродушным лицом. Однако, стоило только вступить с ним в диалог, как впечатление менялось. Пабло был предельно серьезным, порядочным человеком и примерным семьянином, что делало его достойным уважения, несмотря на легкомыслие, часто проскальзывающее в его речах о долге государственного служащего.

Люди из разных миров, с различными взглядами на жизнь, когда-то стали друзьями, и эта дружба оказалась нерушимой. Хавьер не завидовал их связям. Ему вполне хватало компании Марты. Он был готов пожертвовать даже дружбой ради любви и не пожалел бы об этом. Для счастья ему был нужен лишь один человек.

— Ты как всегда один, — вырвала его из размышлений Беатрис, подходя с бокалом шампанского.

Единственное, что напоминало о ее недавнем выступлении, был легкий грим и собранные в пучок волосы. Все остальное было на удивление простым: легкое черное платье и туфли на невысоком каблуке. В этот момент она выглядела скорее как уставшая девушка после трудного рабочего дня, чем как воплощение грации и изящества, каким ее видели на сцене.

— Ты знаешь, как я ненавижу слушать о себе и не иметь права вмешаться в разговор, — вздохнул Хавьер, слегка наклонив голову.

— А обо мне что-нибудь говорили? — с любопытством спросила она.

— Глупый вопрос, дорогая. Луис Агилар уже обсуждает следующую постановку с Пабло, — усмехнулся Хавьер, ставя пустой бокал на стол.

— Луис Агилар любит искусство.

— Но совершенно в нем не разбирается. Искусство надо чувствовать, а не пытаться выучить, как учебник по физике или математике. Чиновники есть чиновники, — Хавьер усмехнулся снова, но его лицо помрачнело, когда он увидел приближающегося Луиса. — О нет, пожалуй, я пойду.

— Бросишь меня на произвол судьбы, недопонятый художник? — усмехнулась Беатрис.

Хавьер с видом мученика посмотрел на сестру, готовясь к неприятному разговору. Однако Луис Агилар подошел к ним с добродушной улыбкой. Он вежливо поклонился Беатрис, а затем взял ее хрупкую ладонь и нежно коснулся ее костяшек губами.

— Сеньорита, вы сегодня были великолепны, — сказал он, делая шаг назад.

— Как и всегда, — добавил Хавьер, не желая оставаться незамеченным.

— Вы правы, Хавьер, — Луис оглядел его с ехидной усмешкой. — Ваша сестра действительно самая талантливая в вашей семье.

Эти слова, хоть и были очевидными для Хавьера, все равно задевали его гордость. Вспыльчивый характер и импульсивность мгновенно дали о себе знать.

— Вы что, имеете что-то против моих картин? — спросил он, пытаясь скрыть раздражение.

— Вовсе нет. Ваши картины, как бы сказать, обычные пейзажи, лишенные глубокой эмоциональной составляющей, — Луис продолжил сдержанно усмехаться. — Все еще не можете нарисовать лица из-за проблем с памятью? Досадно. Возможно, это могло бы спасти ваши холсты от скуки.

Хавьер хотел возразить, но Беатрис опередила его:

— Картины моего брата значимы для тех, кто понимает уклад жизни нашей семьи. Они более интимны, чем вы можете себе представить, — вежливо ответила она.

— О чем я и говорю! — Луис рассмеялся. — Талантливый человек способен видеть искусство даже там, где его нет.

Хавьер почувствовал, как внутри закипает гнев, подталкивая его к конфликту. Но Беатрис вновь перехватила инициативу, не позволяя ему сказать ни слова.

— Если у нас появится время, я с радостью расскажу вам о каждой картине моего брата. Дайте знать, если захотите встретиться, — предложила она с улыбкой.

Луис Агилар бросил снисходительный взгляд на Хавьера, затем тепло посмотрел на Беатрис и сделал небольшой поклон.

— Буду признателен за каждую минуту в вашем обществе. Но не смею вас задерживать. Отдыхайте, — сказал он, удаляясь и оставляя за собой последнее слово.

Как только он ушел, Хавьер тихо выдохнул:

— Какой самоуверенный тип. У него жена и дети, а все равно лезет к тебе.

— Он не делает это так, как Франко. Поверь мне, — ответила Беатрис с легкой усталостью в голосе.

Эти слова ранили Хавьера. Он почувствовал боль за сестру и осторожно, стараясь не обострять ситуацию, спросил:

— И многие тебе так досаждают?

— Я привыкла. Но никто не переходит границы. Все они боятся отца, и очередной скандал никому из них не нужен, — спокойно ответила Беатрис.

Хавьеру было горько слышать это, но он понимал, что в мире, в котором жила его сестра, такие ситуации неизбежны.

— Разве к такому можно привыкать? — возмутился Хавьер. — Любить одну, а ухаживать за другой — это недостойно.

— Ты будешь хорошим, верным мужем для своей жены, Хавьер. Я даже завидую ей, — ответила Беатрис с нежностью в голосе.

Хавьер тихо рассмеялся, смущенный ее словами. Девушка взглянула на него с заботой и заказала еще один бокал шампанского у проходящего мимо официанта.

Когда глубокая ночь окутала город, семья Ортега вернулась домой. Давид, их верный помощник, любезно сопроводил главу семейства до двери и затем незаметно растворился в тени сада, окружающего дом.

Все были измотаны долгим и насыщенным днем. Пожелав друг другу спокойной ночи, они разошлись по спальням. Елена, как заботливая и внимательная жена, помогала Диего переодеться в ночную одежду. Он смотрел на нее, испытывая противоречивые чувства. Мужчина был благодарен ей за терпение и заботу, но в то же время внутри звучал голос, напоминающий, что она не обязана была это делать. Они поженились по расчету, и он имел полное право относиться к ней так, как считал нужным. Однако он ее любил. Но ее забота казалась ему больше одолжением, словно она жалела его за его физические дефекты.

Он не чувствовал от нее любви, но и не просил ее с самого начала. Это была его личная внутренняя дилемма, с которой он научился мириться. Диего не был тираном и всегда относился к женщинам с уважением, ведь в его жизни они играли роль спасительниц. Другое дело Давид. Их связывало нечто большее — общее чувство одиночества. Даже несмотря на то, что у Диего была семья, он все равно ощущал себя одиноким.

— Болит что-то? — заботливо спросила Елена, натягивая шерстяные носки на ноги Диего.

— Ах, вовсе нет, — улыбнулся он, но на лице мелькнула гримаса боли.

— Ты просто как-то странно на меня смотришь, — заметила она, поднимаясь с колен и помогая ему улечься на подушку.

Диего морщился от боли в пояснице и, сжимая руку жены, прошептал:

— Просто думал о том, как люблю тебя.

Елена отвела взгляд, аккуратно накрывая его одеялом.

— Сегодня был трудный день, Диего. Отдыхай, — сказала она, направляясь к шкафу, где надела длинную ночную рубашку и погасила свет в комнате.

— Но согласись, день был полон хороших событий, — продолжил Диего, лежа в темноте.

— Выступление Беатрис было великолепным, — подтвердила Елена, ложась рядом с ним под одеяло.

— Луис в восторге, сказал, что это ее лучшее выступление.

— Как и все предыдущие. — Свет луны подсветил слабую улыбку жены. — Его дети не интересуются искусством, как наши. Однажды он даже не выдержал и при мне назвал их бездельниками, представляешь?

— Он восхищается только Беатрис. Как и Пабло.

— Как и все мужчины, как и ты, — тихо добавила Елена. — А вот картины Хавьера никого не интересуют, хотя он безусловно талантлив. Не каждому дано рисовать пейзажи так, как это делает он.

— А вы, женщины, всегда восхищаетесь юнцами, которые только притворяются мастерами, — с легкой иронией бросил Диего.

— Не обманывай себя, Диего, — буркнула Елена, поворачиваясь к нему спиной. — Самая лучшая его работа висит у тебя в кабинете перед рабочим столом.

— Там изображена наша ферма и дом. Вот почему я ее повесил.

— Не поэтому.

Диего повернул голову в сторону жены, но, увидев ее спину, понял, что она не настроена продолжать разговор. Он бы поспорил с ней о природе своих чувств, но знал, что все равно окажется неправ. Мужчина закрыл глаза, прислушиваясь к шорохам в соседних комнатах, стараясь уснуть.

Лестница скрипела под ногами Хавьера. Парень ругался шепотом, стараясь проскользнуть тихо и незаметно, попутно развязывая бабочку на воротнике. Не хотелось ему являться к Марте при параде в поздний час из-за нежелания смущать ее и наводить на ложные мысли. Эта девушка была для него загадкой. Как и все девушки.

Он накинул утепленную куртку, надел козырек и медленно закрыл дверь, кусая губы от страха издать хоть звук. Когда самое сложное осталось позади, юноша уже собрался было бежать в припрыжку к дому Сантана, как вдруг уловил легкий запах сигарет.

Щурясь в темноте, он пошел на запах и увидел на скамье у беседки женский силуэт. Юноша не был сильно удивлен: Беатрис всегда была слишком сдержанной, и никто не знал, какая она наедине с собой.

Хавьер приблизился и, поднявшись по ступенькам, обнял деревянный столб и стал всматриваться в темноту, пытаясь разглядеть лицо сестры.

— Ты меня не напугал, — сразу же сказала она, потушив сигарету.

— Я разве похож на дурака? — нервно усмехнулся парень. — Чего грустишь? Поклонники задушили тебя своей любовью?

— Нет, не переживай, — ответила она бесстрастно, но по голосу Хавьер понял, что она улыбается. — У меня есть хорошие защитники: младший брат, отец, Давид и друзья отца.

Про себя любимого было приятно слышать. Отец отцом, понятное дело, он будет занимать особое место в ее сердце. Давид для всех был верным другом семьи. Но вот друзья сеньора Ортега никогда ему не нравились; для него они были слишком напыщенными, лицемерными и в какой-то степени странными своим интересом Беатрис.

— Так послушать, их привязанность к тебе кажется нездоровой.

— Ты просто не встречал других. Эти люди, учитывая их возраст, находятся в поисках красоты, чего-то изящного и истинного. Я их не осуждаю. Думаю, это не привязанность ко мне, а восхищение тем, чем я занимаюсь. Это что-то вроде юношеской горячности. Мужчины никогда не вырастают, и я к этому привыкла. Со временем у них меняются только игрушки, а они сами — нет.

— Главное, чтобы они тебя не доставали. Я об этом больше беспокоюсь, — продолжал настаивать Хавьер, вытягивая нужные слова из сестры.

— Этих сеньоров я вижу лишь на своих выступлениях. Несмотря на желание овладеть кем-то, они очень верные мужчины.

— А тот неизвестный поклонник?

Имя этого человека оставалось неизвестным даже для Беатрис, но она, привыкшая к подобному вниманию к своей персоне, могла говорить об этом спокойно. Но только не Хавьер. Он чувствовал острую необходимость оберегать сестру и часто мучился, что не мог быть рядом. Даже клочки бумаги, которые приходили Беатрис, вызывали в нем суровое негодование. Только ради нее он старался сдерживаться, ведь она так не любила быть причиной переживания дорогих ей людей.

Девушка выдержала небольшую паузу, прежде чем ответить.

— Тот поклонник продолжает писать мне письма. Пабло обещал помочь в поисках неизвестного, а Луис предложил переехать в другие апартаменты. Не волнуйся, у меня есть покровители.

— Лишь бы эти покровители делали свою работу хорошо, раз уж взялись за нее.

— Ты такой строгий, Хавьер. — Беатрис достала еще одну сигарету и закурила.

— Я просто справедливый. Не люблю, когда девушек обижают.

— А еще говоришь, что не такой, как отец.

— Я не он, — прокашлялся юноша, вскидывая голову наверх и заглядывая на звездное небо. — И давно ты балуешься табаком?

— Может, года два. Но родители не знают. Здесь мне тяжелее скрывать от них свое пристрастие.

— Я не осуждаю.

Пускай подобные Хавьер не выносил дурные привычки, но с Беатрис всегда все было по-другому. Даже это не делало ее менее любимой. Она всегда оставалась для него прекрасной.

Беатрис было достаточно и такой поддержки. Брат был скуп на слова, но скор на действия. «Меньше слов, больше дела» — это безусловно про него. И в ней он вызывал умиление и теплоту в душе. Все же, интересный он был человек.

— Куда-то спешишь? — поинтересовалась она.

— Я? Ах да, мне надо переговорить с Мартой. Ей там, ну, помощь нужна.

— Ну все, все. Не отчитывайся передо мной, ты вовсе не обязан, — тихо посмеялась Беатрис. — Не думал нарисовать ее?

— Ты же знаешь, я не рисую людей. Да и такое дело: вдруг обидится, что я изобразил ее не так, как она себя представляет.

Хавьер пытался делать вид, что его недуг — неспособность различать лица — не мешал ему жить обычную жизнь, но то была ложь. Ему казалось, что по сравнению с другими людьми, лишенными рассудка или конечностей, его болезнь и вовсе не стоила упоминания как нечто значительное. Любое лицо для него было мутным, черты лица отказывались складываться в целое; только если долго всматривался, он мог определить, щурится ли человек, ухмыляется или хмурится — постепенно обрисовывались общие черты. Себя он не мог толком разглядеть в зеркале, лишь примерно наметить, где расположены глаза, нос и губы, которые при кривлянии видоизменялись в отражении. Все что оставалось, это различать людей по звуку шагов, голосу и одежде; восприятие окружающего мира было как у здоровых людей. Родители, Беатрис и Марта с самого его приезда заметили, как долго он щурился при разговоре, пытаясь разглядеть лицо напротив. Подобное смущало всех, до тех пор, пока он не рассказал Беатрис о своей неспособности различать лица. Сестра в тот же день рассказала об этом родителям и семье Сантана, и негодование сменилось пониманием и сдержанностью. Для него жизнь не изменилась. Он продолжал полагаться на восприятие голоса, словно слепой, стараясь улавливать настроение по тону, но когда того требовал момент, всматривался в лицо внимательнее.

Но как же ликовало его сердце, когда среди людей, так похожих друг на друга темными волосами и смуглой кожей, он мог безошибочно узнать Марту. Рыжеволосую, бледную девушку. Пускай для всех ее образ и так бросался в глаза издалека, для Хавьера это значило гораздо больше. Он не различал лиц, не запоминал черт, но ее находил всегда. По цвету волос, по светлой коже, по тому, как она держала голову и шла навстречу. Будто этот необычный образ был создан именно для него — чтобы в мире одинаковых силуэтов у него всегда была точка опоры.

— Она обрадуется, если увидит портрет в твоем исполнении. Ведь это говорит о том, что ты о ней думаешь. Чувства, вложенные в картину, намного важнее, чем сам холст и набор красок.

— Ты права. Я, конечно, попытаюсь, но не думаю, что получится так, как задумано.

— Сделай это в своем стиле. Рисуй так, как чувствует сердце. Здесь думать надо меньше. Ты сам — творец. Ты не скован цепями условностей и правил, как это делается на сцене. Дай же волю чувствам и таланту. — Девушка повернулась к Хавьеру, делая незначительную паузу. — Я знаю, что ты не помнишь лиц. Ни моего, тем более, своего. Попробуй смотреть в зеркало. Может, это поможет изобразить лицо в правильных пропорциях. А дальше уже как кисть выберет свой путь, так и пойдет дело.

— Спасибо тебе, Беатрис, — тихо произнес юноша.

— Брось, я предложила один из путей выхода из твоего затруднительного положения. Не помнить лиц... — девушка задержала дыхание. — Наверное, тяжело с этим жить.

— Я не жалуюсь. Мне достаточно узнать человека по походке. Потом уже лицо, которое предстает передо мной, вырисовывается чертами.

— Интересно, — задумалась Беатрис. — А из детства что-то помнишь?

— Помню только, как бегал за тобой и Мартой по этой тропе, — указал он на ряд деревьев, что серебристо мерцали в свете луны. — Но я не хотел рассказывать о своем недуге кому-либо. Еще бы жалели меня.

— Правильно сделал, что рассказал. И не глупи: жалость не есть понимание. К тебе хотя бы стали прислушиваться. Ты не один, Хави. Понимаю, ты стремишься к независимости, но все так же остаешься моим братом. А зачем нужна семья, если даже поддержать тебя не может?

— Я же говорю, что не жалуюсь на свое состояние. Как не помнил лиц, так и не помню. Главное же детство! — воскликнул Хавьер. — Главное, что я помню, как проводил его с вами и как бабочек ловил. Вот оно, счастье, — юноша плавно ускользнул от темы своей ненадежной памяти.

Беатрис сразу все поняла и не стала возвращаться к болезненному для брата вопросу.

— Да, — посмеялась девушка, — и у тебя вечно спадали штаны.

— Я очень долго ждал своего ремня. Просто худой был! А так, штаны... Нашла, что вспомнить.

— Ты был очень милым, потешным мальчиком. Ну да ладно. Не хочу задерживать тебя. Любовь и искусство ждут тебя, Хави.

Хавьер поправил козырек и улыбнулся так широко, что его улыбку можно было разглядеть в темноте. Окрыленный новым потоком вдохновения и энтузиазма, он поспешил к дому Марты.

— Не сиди долго, а то простудишься! — выкрикнул он на прощание и, повеселев, вприпрыжку направился по тропинке к дому Сантана, где в окне Марты горел тусклый свет.

Родители ее, скорее всего, уже видели десятый сон, поэтому главной задачей было не разбудить крепко спящий дом. Медленно подходя по тропинке, Хавьер, словно грибник, собирал небольшие камешки с грунтовой дороги. Выбор его был продуманным: он старался не разбить окно и привлечь внимание девушки. Неловко получится, если стекло развалится на осколки. Объясняться будет сложно, а в двух словах трудно описать ситуацию такой, какая она есть на самом деле.

Остановившись у небольшой клумбы с розовыми цветами, он заметил, что они зацвели, но понятия не имел, как они называются. Его познания в ботанике ограничивались пшеницей и оливками.

Все же действовать следовало быстро, пока огонек в ее комнате и сердце не потух. Первый камешек полетел мимо. Вполне ожидаемо. Хавьер повернулся боком, оперся на правую ногу и швырнул второй снаряд, на этот раз попав в цель. Реакции не последовало, и Хавьер, отчаянно бросив третий камушек, увидел знакомый силуэт в тот же момент, когда он приземлился на подоконник.

Марта в недоумении приоткрыла окно и громким шепотом спросила:

— Ты чего творишь? Все уже спят!

— Пойдем погуляем! — в тон ей ответил он и замахал рукой.

— Ты время видел? И холодно очень!

Хавьер снял с себя куртку и кепку, протягивая их вперед, будто вручая одежду ей. Девушка все еще недоумевала, но его глуповатая улыбка, едва заметная в блеклом свете, заставила ее двигаться. Она выключила свет в своей комнате, накинула теплую кофту на ночную рубашку и, тихо, не издав ни звука, спустилась в прихожую. Обувшись, она приоткрыла дверь и вышла на крыльцо. Юноша уже поджидал ее, все так же держа в руках головной убор и теплую куртку.

— У меня есть кофточка, — заверила она его.

— Я настаиваю.

— Ты замерзнешь.

— Ты меня плохо знаешь.

После короткого спора она вновь сдалась, позволяя ему укутать ее в громоздкую куртку.

— Кепку оставь себе.

— Как прикажешь, — рассмеялся парень и надел свой головной убор обратно.

— И так, что ты задумал на этот раз?

— Я? Я просто хотел увидеть тебя. Не думал, что ты уже спишь.

— Сейчас вся страна спит. О чем ты, Хавьер? — усмехнулась она, спускаясь по ступенькам на тропинку.

— Разве нужно соблюдать правила времени суток, чтобы увидеть человека? Может, я скучал по твоему ворчанию или по твоему образу? Может, ты меня вдохновляешь?

— Ты не пьян? — удивилась Марта его откровенности.

— Я? Что ты, если только тобой, Марта.

Девушка остановилась и посмотрела на него с презрением.

— Ты даже говорить разучился. Точно пьян, — и зашагала дальше по тропинке.

— Что? Между прочим, я говорю правду. А ты как морской еж, все колешься да колешься.

— Ладно, Хавьер, — усмехнулась она, и юноша почувствовал, что вновь влюбился в нее.

Все было слишком хорошо. Ему безусловно повезло с погодой и чистым небом. Кроме холодного ветра, который пробирал бедную девушку до костей. Парень был закален, и порывы природы его не брали.

— Как прошло сегодняшнее выступление? — поинтересовалась Марта.

Они шли по тропинке за дом, где находилось небольшое пастбище, пустующее ночью. Девушка присела на скамейку, и Хавьер опустился рядом, вытянув ноги вперед.

— Замечательно, конечно. Но я не очень люблю все это утонченное искусство.

— Потому что ты бунтарь. Даже на месте усидеть не можешь, — заметила она, глядя на его ноги, которые покачивались из стороны в сторону.

— Да, ты права, я самый настоящий бунтарь. Я не обесцениваю балет, но все же он не для всех.

— А мне он очень нравится, и классическая музыка тоже. Но твои картины нравятся больше. Они просты по задумке, но отдают летним теплом и нежностью.

— Может, они просты, но не скучны.

— Ты не рисуешь людей. А без них тоска, — подшутила девушка.

Хавьер нахмурился и отвернулся.

— Я не умею рисовать людей.

— Ты сам себя обманываешь, я видела. Всем бы так не уметь — возможно, мир бы стал немного лучше. Пускай силуэты, пускай лишь пятнышки в поле. Все равно природа без человека слишком пуста, как по мне.

— Да я согласен с тобой. Но что касаемо моего таланта — он ничем не обоснован. Я имею в виду, что это не музыка; рисовать может каждый. Пусть это будет палка и кружочек на белом фоне, но это может считаться полноценным шедевром. А вот музыка, танец — это все не мое. Это тяжелый труд. — Парень тяжело вздохнул, вновь ускользая от темы, которая давно вызывала у него легкое раздражение.

— Я, например, ничем не занимаюсь. Ни музыкой, ни рисованием, ни танцами. Но люблю все.

— Зато ты умная. Умных и образованных девушек мало. Многие думают только о свадьбе: как бы выйти за богатого и жить припеваючи. Брак — это могила для женщины, это же так очевидно. Только глупые хотят этого.

— Ты... — запнулась Марта.

Замуж она хотела больше жизни, не говоря уже о детях. Но Хавьер был неподходящим для этой роли мужчиной. Он не был примерным семьянином, не отдавал себя полностью каждому, кто его окружал. Лишь выборочно, исходя из своих предпочтений.

— Я? — повернулся он к ней, выжидая ответа.

— Ты просто еще не зрелый, — холодно произнесла Марта, поднимаясь на ноги.

— Я?! — вскочил Хавьер.

— Да, ты, Хавьер. — Она сняла с себя его куртку и всучила ему. — Иногда твой язык бесконтрольно несет чушь, которую ты сам не осознаешь. Не ходи за мной. И спи крепко.

Она развернулась и быстрым шагом направилась к дому.

Юноша стоял в ступоре, пытаясь понять, в чем же он был не прав. Ведь этими словами он хотел подчеркнуть, какая Марта особенная. Для него она была свободной личностью, которая любит себя, семью, дом, природу и науку. Образ замужней Марты казался ему слишком скованным. Останется ли она той самой прекрасной девушкой, которой, например, когда-то была Елена? Теперь же это несчастная, уставшая женщина, что выжидает момента, дабы уйти на покой.

Для Марты он не хотел такой участи, но своим желанием уберечь ее от злой судьбы лишь задел ее самолюбие. Он пока не понимал этого, но всю дорогу провел в раздумьях о совершенной им ошибке. А так все хорошо начиналось.

Хавьер был полон энтузиазма и воли к борьбе за свое счастье. Он бы давно бросил попытки добиться расположения от Марты, если бы реагировал на ее выпады так же агрессивно. Его даже смущала ее излишняя экспрессия в такие моменты. В очередной газете ему попалась статья «Как понять женщину», в которой имелось свое этому объяснение: нехватка мужского внимания приводит женщину к излишней импульсивности в его присутствии. Хавьер сразу принял это на веру, ведь позиция автора была ему близка.

Хавьер шел домой расстроенный. Не мудрено, ведь он собирался пригласить Марту на свидание. На самое настоящее, для двух влюбленных. Но будто судьба была против, а вместе с ней и весь мир. Юноша так сильно погрузился в свои мысли, что не заметил в темноте почтовый ящик, стоявший напротив дома Ортега на небольшом деревянном столбике. Несчастная железная коробка слетела с креплений и упала на землю вместе с Хавьером.

— О господи, отец меня прибьет, — пробормотал он, быстро поднимаясь с земли.

В темноте заниматься починкой казалось не лучшей идеей, но юноша проявил решительность. Он схватил почтовый ящик, приставил его к погнутым гвоздям и начал стучать по нему кулаком. Честно говоря, его желание исправить свою ошибку было похвальным, но теперь покореженные железные стенки выдавали вандала. Вложенные в ящик письма и всевозможные рекламные буклеты вывалились на землю. Хавьер, оставив попытки восстановить порядок, поспешил домой, пообещав с утра скрыть следы своего преступления.

Переступив порог дома, он включил настольную лампу в гостиной и начал складывать письма с отчетами о продажах, рекламой ярмарок и веселых вечеров, на стол. Взгляд юноши наткнулся на брошюру, на которой была изображена танцующая пара. Он взял ее в руки и поспешил с ней к себе в комнату, выключив свет во всем доме.

В комнате Хавьер тихо устроился перед мольбертом, зажег восковую свечу и поставил ее на столик с коробочками разных красок. Он немного поразмышлял о том, что же ему нарисовать, пока чувства колебались от разочарования до абсолютного счастья. Из всплывших образов сегодняшнего вечера выделялся самый яркий — образ Марты. Усталый, сонный и нежный голос, сопровождаемый легким ароматом трав.

Открыв масляные краски и закатав рукава рубашки, он поставил большой квадратный холст и незамедлительно начал работать. Это был его первый опыт создания портрета. Вдохновленный советом сестры, юноша сбегал в ванную за круглым зеркальцем, поставил его на тумбу и стал всматриваться в свои очертания.

«Ну и обезьяна. Красивая обезьяна», — улыбнулся Хавьер.

На нежно-розовом, закатном фоне он начал изображать ее лицо, плавно перетекающее из розового в нежно-персиковый оттенок. Небольшие пухлые губы, бледные и нежные, привлекали внимание. И, конечно, как же без глаз? Он никогда не задумывался о ее глазах, и теперь сожалел, что не может вспомнить их цвет. В итоге решил сделать их карими, хотя на самом деле они были зелеными.

Сентиментальность — одна из самых необъяснимых черт, присущих человеку. Она делает нас уязвимыми и одновременно живыми: стремление видеть в происходящем знаки, следы судьбы, присутствие чего-то большего. Это качество есть почти у каждого, но не каждый осознает его и умеет с ним жить. Для одних это просто склонность к переживаниям, для других — способ придавать смысл тому, что невозможно объяснить.

У Хавьера эта черта проявлялась особенно остро. Он не помнил лиц — образы людей таяли, стоило им исчезнуть из его поля зрения. Он не рисовал портретов, потому что не мог удержать в памяти выражение глаз, линию скул, изгиб губ. И все же он продолжал пытаться. Он не писал лиц, но вкладывал душу в силуэты, в позу, в руки, в освещение — в ту атмосферу, которая остается, когда лицо уже исчезло.

Картина не была портретом в привычном смысле. Это было нечто большее — попытка зацепиться за мимолетную нежность, за память о взгляде, о прикосновении, об ощущении близости. Там, где другие видели незавершенность, он видел правду жизни.

Поправляя черты лица, Хавьер все чаще размазывал краску, оставляя тонкие разводы плоской кистью. Все, что можно было разглядеть в портрете, лишь цвет глаз, нос и губы. Юноша не видел изъяна в своем творении. Для него оно было утонченным и завершенным, но постороннему могло показаться лишь хаосом, вызывающим тревогу.

К утру свеча ему уже не была нужна. Услышав, как то-то ходит по дому, он взглянул на настольные часы. Семь утра. Режим сна и дисциплина в его жизни были редкими гостями, особенно в творческий период. Беатрис понимала его как никто другой. Хавьер не пошел бы спать, пока его душа не на месте. Он нервно ходил по комнате в ожидании, когда картина высохнет, чтобы завернуть ее в бумагу. Юноша стоял у окна и смотрел на безграничный рассвет, озаряющий склоны, поросшие оливковыми деревьями. И когда он смотрел на то, что называл своим домом, у него в голове всплывало только самое прекрасное.

Шум в доме только нарастал, а часы показывали девять утра. Времени ждать не было, и юноша, упаковав портрет в бумагу, взял потрепанный буклет и выбежал из комнаты.

— Доброе утро! Завтрак вот-вот будет, — сказала Елена, увидев сына.

— Доброе! Я скоро вернусь, — отозвался Хавьер.

— Но Хави, уже почти готово...

— Не успеешь оглянуться, как я вернусь, — бросил он и вылетел из дома.

Несмотря на бессонную ночь и усталость, он бежал так быстро, как мог. Ветер приятно подталкивал его в спину, помогая быстрее достичь своей цели. Марта с самого утра кормила свиней. Она не ожидала увидеть перед собой Хавьера, который выглядел не лучшим образом, как и она. Его нечесаные густые волосы и синяки под глазами говорили сами за себя. Про рубашку вообще стоило бы промолчать. Зато его глуповатая улыбочка оставалась на месте в любое время года и суток. Девушка не была готова к неожиданной встрече с ним, одетая в рабочий балахон и неудобные большие сапоги.

— Я принес тебе подарок, — с энтузиазмом произнес Хавьер.

— Не лучшее место, чтобы дарить подарки, — ответила она, все еще находясь в ступоре.

— Неважно, — юноша тяжело дышал. — Это поправимо.

Он вывел ее из ангара на свежий воздух и торжественно протянул сверток.

Марта приняла его подарок, стараясь аккуратно снять бумагу. Хавьер кусал губы, переводя взгляд с рук девушки на ее лицо. Когда ее взору открылось содержимое подарка, она растерялась. Она провела пальцами по своему лицу и подняла голову.

— Ты чего? — удивился Хавьер, заметив, как на ее щеках заблестели слезы.

— Я так много думала о вчерашнем и...

— Я не хотел задеть твои чувства, прости за это, — с доброй улыбкой произнес он.

Наступившее молчание не прерывалось ни им, ни ею. Он ожидал слов, но вместо этого получил неожиданный шаг к себе. Ее рука коснулась его шеи, и она нежно поцеловала его в щеку. Хавьер так бы и остался стоять на месте, если бы Марта не отошла от него.

— Тогда увидимся вечером? — осторожно спросила она.

— Да! Да, увидимся сегодня вечером. И, я тут подумал, — он достал из кармана брошюру, протянув ее дрожащими руками. — Не хотела бы ты со мной сходить на этот вечер? Думаю, будет весело. Все за мой счет!

— Хорошо, — рассмеялась девушка, забирая листовку из его рук. — Тогда до вечера.

Она обошла его и, быстрым шагом, направилась к своему дому.

А Хавьер, полный сил и энергии, которые придал ему легкий поцелуй, радостно бежал домой. Его ждал вкусный завтрак — хорошее завершение дня или же его начало.