пепел и прощание

— Сука ты, Сюзанна! Ты всё испортила! — срывался на хрип Паша, вбегая за ней в коридор особняка.Дым вился за ними, как живой, и дом трещал под набухшим жаром, будто дышал последними вдохами.Сюзанна сдирала ногтями ткань, пинала пустые канистры, почти ползла. Паника застилала разум.Она оглянулась на Пашу — его перекошенное лицо, перекрытое копотью, бешеные глаза, топор в руке.И вот — балкон. Единственный шанс.Она не думала. Прыгнула.Её тело исчезло за перилами. Послышался глухой удар о землю.— Нет-нет-нет, блядь! — захрипел Паша, подбегая к балкону, но вместо того, чтобы глядеть вниз, он развернулся обратно — в подвал.Он слетел по лестнице, как будто мог что-то изменить. Но уже было поздно.Огненный ад вырвался из дверей подвала, сорвав с петель обугленные обломки. Жара хлестнула его по лицу. Пламя добралось до лестничного пролёта.— Глеб! — крикнул он, но его голос тонул в гуле, в хрусте, в рыке огня.Он прикрыл лицо локтем, прыгнул через валяющийся обугленный карниз и рванул вверх — в чердак. В голове гремело: не сдохнуть, не сдохнуть, не сдохнуть...На чердаке было темно и душно, но Паша нашёл старый мешок, в нём — какой-то тряпичный хлам, мокрую тряпку с плесенью.Прижал её к лицу и лёг между балками.Огнём жгло ноги, спину, пальцы.Ткань дымилась. Кожа сдувалась пузырями. Он молчал — только стискивал зубы, дрожал всем телом.Гори, грёбаный театр, только меня не забирай...Он не знал, сколько пролежал — час? два?Когда всё стихло, когда крики затихли, сирены уехали, и особняк погрузился в чёрное, тихое посмертие, Паша приоткрыл глаза.Пахло гарью и мясом.Он выбрался, шатающийся, обугленный, почти без кожи на спине. Ноги подкашивались.Он шел. Пешком.Сквозь пригород, по полям, мимо машин. Его не видели — или делали вид, что не видят.В кармане джинс он нащупал клочок бумаги — фотографию. Там были он и Диана. Она с сигаретой, он в очках, ещё живые, нормальные.Он разорвал её на кусочки и бросил в придорожную канаву.Дом был далеко, но Паша шёл.Он не умер. Он только начал жить, как призрак.Вот продолжение главы — мрачно, напряжённо, с упором на психологическое состояние Паши:

Он шёл долго. Сначала казалось — ещё немного, и рухнет. Но потом мозг отключился, включилось только "вперёд".Кожа сдиралась о каждый рукав, нос — забит копотью. Губы трескались от жажды.Когда Паша дошёл до своей квартиры, это была не квартира, а берлога, нора, куда он упал как в яму.Он не разделся. Не посмотрел в зеркало. Не пил воду. Он просто лег на пол, под батарею, и замер.Часы прошли, может, целый день. Он почти спал, почти умирал, пока внутри не проснулась жажда мести.Он резко сел, как будто в него влили ток. Губы пересохли, но он взял телефон — обугленный, в копоти, но ещё работающий.Пальцы скользили, но он нашёл нужный номер. Подпись:“Торговец. Токсин.”Нажал вызов. Сигналы шли долго. Но голос на другом конце ответил. Глухо, с хрипотцой:— Кто это?— Это Паша.Пауза.— Паша... Паша, ты откуда? Я думал, ты сдох.— Слушай меня внимательно. Мне нужна вся информация на одного урода. Глеб Викторов.— И чё? Чё ты хочешь знать?— Всё. Кто он. Кого крышует. Где косячил. Где бухал, с кем спал, кого кинул. Всё. За любые деньги.— Паш, ты же знаешь, он не просто так живёт — его пацаны держат.— Я найду способ. Только дай мне нитку.— …Лады. Встретимся. Ты сам приедешь?— Адрес. Сейчас.— Это будет стоить, брат.— Я сказал — за любые деньги.— Привези хоть душу, если нет налички.— Уже не осталось души. — Паша сжал зубы. — Осталась только месть.Он сбросил вызов, встал, дёрнул аптечку, вколол себе обезбол — старый тюбик, всё ещё рабочий.В глаза ударили тени. Он нацепил капюшон, и вышел в ночь.Теперь твоя очередь, Глеб. Моя кожа горит — но ты сгоришь изнутри.

Сырая земля липнет к подошвам. На свежей могиле ещё не поставили оградку — только чёрная мраморная плита с вырезанным именем:Диана А.2000— 2025Без эпитафий. Без "светлой памяти", "любимой дочери" или даже "другу". Только имя. И пустота.Паша стоит молча. Щека в бинтах, правая рука обмотана сгоревшим марлевым слоем. Лицо как будто высушено огнём и горем. Он не спал много дней. Дышит неровно.Он смотрит на надпись — будто она сейчас поднимет глаза и скажет что-то. Хоть что-то.— …Ты довольна? — хрипит он наконец. Голос осипший, низкий. — Получилось красиво, да? Как ты хотела.Он делает шаг ближе. Опускается на колени. Грязь въедается в джинсы. Он не замечает.— Я должен был сдохнуть. В том подвале. Когда всё горело. Когда крыша над головой трещала… Я хотел, чтобы она упала. Чтоб всё кончилось.Слеза. Одна. И ещё. Он не вытирает. Пусть течёт.— А ты? Ты взяла и сдалась. Ты крикнула: "Паша, всё ради нас", и сгорела заживо. А я теперь жив. Один. И всё, что у нас было, сгорело вместе с тобой.Он опускает лоб на плиту. Камень холодный. Как она теперь.— Я ненавижу тебя за это. Понимаешь? За то, что ты всё испортила. За то, что я теперь должен жить с этим. Я даже дышать не могу — не из-за ожогов, а потому что без тебя это невыносимо.Он поднимается. Шатается. Глаза покрасневшие.— Ты думала, я забуду? Забуду, как мы смеялись в машине, как ты пела под "Мальбэк", как ты плакала, когда боялась, что не получится? Я всё помню, Ди. Каждую твою чёртову эмоцию.Паша достаёт из кармана сигарету. Обожжённые пальцы дрожат. Он закуривает, делает пару глубоких затяжек — и кашляет в сторону, с надрывом, почти до рвоты.— Мне теперь плевать. Я всё сожгу, если надо. Всех. За тебя. За нас. За то, что мы не успели.Он смотрит в небо.— Если ты там… смотри. Потому что дальше я пойду один. Но с твоим именем.Он бросает сигарету в могилу. Она шипит, тухнет от сырой земли.Поворачивается и уходит, не оглядываясь.

Машина остановилась резким рывком. Старенькая "Лада", вся в пыли, скрипнула дверью. Паша вылез, криво поблагодарил водителя и огляделся. Городской закоулок, рядом тусклая вывеска "Бар 'Слепой угол'", окна мутные, за ними едва виднеются фигуры.Он тяжело вошёл внутрь. Воздух — перегретый, прокуренный, будто здесь не проветривали с девяностых. За дальним столом сидел дилер — лысеющий, в чёрной кожанке, с мешками под глазами, как будто он не спал неделю. Его звали Генри — не настоящее имя, конечно.— Опаздываешь, — хмыкнул тот, отпивая из гранёного стакана.— Я пешком шёл. Сдох бы — не жаловался, — буркнул Паша и сел напротив. Его лицо всё ещё было покрыто следами ожогов, губы потрескались.— Что хочешь?— Всё, что знаешь про Глеба Викторова. Всё. Что он нюхал, с кем бухал, откуда бабки, куда уходили. Особенно интересно — что за баба у него была… Даша. Кашина.

Генри ухмыльнулся, глядя, как Паша опускает руки на стол.— Ты серьёзно хочешь его разнести?— Я хочу, чтобы он дышал страхом каждую секунду.Тот достал из сумки мятый листок. На нём — цифры, имена, даты.— Это лишь часть. Денежные переводы через мутные счета. Покупки — дизайнерская синтетика. "Метеор", "Вайт Вижн", "Киотик Дрим" — жёсткая химия. Особенно в 2023-м — он почти не просыхал. Было несколько передозов, но отмазывали. Связи.И да — у него была жена. Даша Кашина. Ушла, потому что он врал, не работал, изменял. Но, брат, она — не просто так. Она... знала слишком много.— Где она?— Не знаю. Уехала. Но... кое-кто из старых знает, как выйти. Всё стоит бабок.Паша медленно выдохнул.Он чувствовал, как внутри загорается огонь. Не месть — нет. Не ярость. Это было похоже на миссию. Он теперь хотел видеть, как Глеб теряет всё. Медленно. Больно.— Я достану всё, что надо. Просто говори, кому сунуть. Где копать. У меня больше нет ничего. Только это.Генри поднял глаза. В них не было жалости. Только интерес.— Тогда готовься. Если лезешь в дерьмо, будь готов не выбраться.— Я уже в нём, — усмехнулся Паша. — И теперь мне даже не воняет.