слаб

Глеб сидел в холодном коридоре у двери реанимации, прижав ладони ко лбу. Его собственная спина болела всё сильнее, но он даже не пытался лечь или опереться — будто боль была заслуженным наказанием. Рядом скрипнула дверь, вышел высокий мужчина в белом халате с тёмными кругами под глазами.— Вы Глеб Викторов? — уточнил врач.Глеб встал резко, едва не оступившись. — Да. Я… Я музыкант. Мы с ней… Я просто хотел понять, что с ней. Можно поговорить?Врач посмотрел на него внимательно, потом кивнул и жестом указал на небольшую переговорную комнату. Они вошли. Врач прикрыл за собой дверь и заговорил ровно, но с нотками усталости и тревоги:— Сюзанна поступила к нам в критическом состоянии. Острый посттравматический шок, глубокие порезы на обеих руках, потеря крови — почти фатальная. Её спасло только то, что скорая приехала через шесть минут после вызова. Но вы должны понимать, молодой человек, — он сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Глебу, — она реально была на грани.Глеб сжал кулаки, но промолчал.Врач продолжил:— Мы провели срочную стабилизацию, переливание, подключили к аппаратам. Сейчас она в состоянии медикаментозного сна — и это не выбор, а необходимость. Сердце дважды пыталось уйти в остановку. Внутреннее истощение, анорексия — да, мы это диагностировали тоже. Её тело измотано, как и психика. Если хотите знать правду, — голос стал тише, — у неё недели две — максимум. Без полноценной психиатрической помощи, без должной терапии — она просто не выдержит повторного срыва.Глеб сглотнул, но его голос дрогнул:— Она очнётся?Врач вздохнул, сел напротив:— Мы надеемся. Но когда — неизвестно. И в каком она будет состоянии — тоже. У таких пациентов случаются вспышки агрессии, амнезии, неконтролируемые эмоции. Если она и выберется — путь назад будет долгим. И болезненным. Не только для неё. Для всех, кто рядом.Он сделал паузу, сжал пальцы в замок.— Простите, что так резко. Но у нас здесь нет времени на полумеры. Если вы хотите помочь — тогда помогайте. Но поймите, романтических жестов и красивых фраз будет недостаточно.Глеб медленно кивнул.Он понял.Понял слишком многое за один разговор.

***

Солнце уже поднялось над крышами старого Питера, но город оставался серым и зябким. Глеб тащил за собой чёрный рюкзак и сумку на колёсиках — та всё время переворачивалась на неровной брусчатке. Спина ныла, шаги отдавались болью в каждом нерве. Но он не жаловался. Он не имел на это права.Он дошёл до Невского, глаза были полузакрыты от усталости, передвигался почти механически, пока не заметил вывеску: «Дом булочек и печали». Маленькое кафе в арке, с запотевшими окнами и запахом кофе, который ударил в нос, как якорь.Он ввалился внутрь, бросил сумку рядом с ближайшим столиком у окна. Сел. Ткань пальто промокла от пота и мороза.К нему подошла девушка в переднике:— Вам что-то принести?— Кофе. Чёрный. И что-нибудь… горячее. Всё равно что.Она кивнула и ушла.Глеб обхватил лицо ладонями. И тут чей-то голос — родной, забытый, но до боли знакомый — прозвучал прямо рядом:— Глеб?!Он поднял голову. Перед ним стояла Ева. Его старшая сестра. Всё такая же: высокая, стройная, с густыми тёмными волосами, завязанными в небрежный хвост, и в очках. На ней было тёплое пальто, в руках — ноутбук и сумка с книгами. Она смотрела на него с выражением абсолютного шока.— Глеб… ты? — повторила она тише, подойдя ближе. — Что ты здесь делаешь? Ты же…Глеб, не отвечая, резко встал и просто… обнял её. Молча. Крепко. Уткнулся носом в её шею, и наконец, впервые за всё это время, выдохнул.Слёзы. Настоящие, взрослые слёзы. Без истерики, просто измотанное «я больше не могу».— Глеб… эй, — Ева обняла его в ответ, сжав руками спину. — Что случилось?Он медленно сел обратно, вжал лицо в ладони. Потом сказал глухо:— У меня всё рушится. Группа, здоровье, любовь, карьера…— Она вскрылась.— Она… лежит в реанимации, Ева. Она может умереть. А я… я сбежал из больницы, чтобы успеть увидеть её живой.— Я не знаю, кто я теперь. И зачем всё это. Я просто… не справляюсь.Ева села напротив. Несколько секунд смотрела на него. Потом аккуратно пододвинула ему кружку кофе.— Тогда, Глеб, давай справляться вместе. Ладно? Расскажи всё. От начала и без приукрашивания.

Глеб говорил долго. Без пауз. В нём словно прорвало плотину. Он рассказывал про Сюзанну, про побег из больницы, про Диану, про тот ужас, что творится в его голове каждую ночь, когда он закрывает глаза. Про то, как он не понимает, кто он, зачем он, и почему всё так хреново.Ева сидела напротив и не перебивала. Только иногда тихо говорила: «Я здесь», или просто кивала, чтобы он знал — его слышат.Когда он замолчал, в зале было почти пусто. Часы за стойкой показывали 15.07. В кафе пахло корицей и слезами.Он смотрел в пустую тарелку. Слова застряли.Ева сделала глоток кофе и заговорила медленно, мягко, как будто боялась ранить ещё сильнее:— Глеб… Ты знаешь, ты всегда был упрямым. Слишком. Даже в детстве — когда упал с дерева и сломал руку, не хотел говорить никому, пока не упал в обморок от боли.Ты не хочешь быть слабым, потому что думаешь, что тебя никто не подхватит, если ты упадёшь.Она придвинулась ближе, посмотрела ему прямо в глаза:— Но жизнь — это не про то, чтобы быть сильным всегда. Она про то, чтобы уметь сказать: я не вывожу.Ты не обязан быть кумиром. Не обязан спасать всех. Иногда ты имеешь право просто… быть.Живым. Раненым. Настоящим.И если ты любишь — по-настоящему — то это тоже сила. Даже если больно. Даже если не взаимно.Ты сделал всё, что мог. И больше. Ты не трус. Не слабак. Ты просто человек.Она погладила его по плечу. Её пальцы были тёплыми.— Всё наладится, Глеб. Медленно, кусками, но соберётся. Только держись. Я с тобой.Он кивнул. Вздохнул.Да, он чувствовал... что-то. Что его поддержали. Что он не совсем один.Но когда он остался один, а Ева ушла за свежим чаем, на него навалилась тишина. И в этой тишине он понял — нет, легче не стало. Просто стало... тише. Он всё ещё был на грани.Он посмотрел на экран телефона. Там мигали сообщения от Кирилла, Сахарной, Серафима. Одно за другим, с матами, угрозами, тревогой.Он выключил экран. И снова опустил голову в руки.Он не знал, выдержит ли следующий день.

Глеб снова уставился в чашку, в которой остывал недопитый кофе. Казалось, что вместе с этим кофе остывает и весь мир — медленно, безвозвратно. Он не заметил, как распахнулась входная дверь кафе, и как в помещение буквально ворвался ураган — в виде Кирилла.— Ты, блядь, нормальный?! — заорал Кирилл на весь зал, подбегая.И прежде чем Глеб успел хоть слово вымолвить, ему прилетел подзатыльник. Громкий, сочный, хлёсткий.— Ты вообще из больницы сбежал! С ТРАВМОЙ! Через окно! Через ЛЕС!Глеб моргнул.— Да я тебя, сука, сейчас сам обратно на носилках поволоку! — продолжал кипеть Кирилл. — Мы по камерам всё видели, по геолокации отследили. Сашка орала как резаная, я думал, ты вообще сдох где-то!— Спасибо за поддержку, брат. — буркнул Глеб.Кирилл плюхнулся на соседний стул и схватился за голову:— Я тебя, клянусь богом, на цепь посажу. Реально. В гримёрке. На поводок. И будешь сидеть, пока тебя не выпустят.

— Ладно, всё, — мягко сказала Ева, появляясь рядом с подносом. — Парень натворил фигни, да. Но сейчас он у меня. Жив. Более-менее.— Это кто? — спросил Серафим.— Его старшая сестра. И если вы будете сейчас устраивать истерику, я вас всех выгоню отсюда и пойду разбираться с вашей группой сама.Кирилл закашлялся.— Уважаю, — хмыкнул он. — Простите, Ева.— У меня есть квартира в двадцати минутах отсюда. Поехали туда. Раз уж Глеб такой герой, который хочет жить рядом с реанимацией и наблюдать за Сюзанной — пусть хотя бы живёт не в подворотне.— Согласен, — выдохнул Серафим. — А то у нас самолёт обратно только ночью, мы пока при вас потусим.Глеб молча кивнул. Он чувствовал себя будто снова в чём-то виноват. Но... было чуть легче. Совсем чуть.Они вышли из кафе. Кирилл, бурча себе под нос, нёс Глебов рюкзак.Серафим доставал сигарету.А Глеб шёл чуть сзади, вцепившись в рукав Евы, как в спасательный круг. Он не знал, что будет дальше. Но хотя бы на сегодня у него было место, где можно остаться в живых.