Глава 8

Под снегом корни. 

Тени делают шаг ближе. 

Дракон не спит.

Белый город Хэйджо не встречал его. Он считал, что ему принадлежит вся империя, считал себя укротителем льва. Такамура Рэнсей — отец императрицы Мисаки, умный, амбициозный и хитрый политик, которому недавно перевалило за шестьдесят лет. Конституция его была объективно слабой: тощее, сгорбленное тело, длинная белая борода, вечно высокомерный взгляд и курносый нос. Несмотря на это, глава дома Такамура не чувствовал себя дряблым стариком. Наоборот, он надевал самые яркие одеяния, показывая свой достаток, и фактически выкупал у других семей их дочерей с официальным «покровительством», и только Боги и несчастные девушки знали, что означает его покровительство.

Однако в этот раз все было по-другому. Когда его расшитый паланкин миновал внешние ворота императорского дворца, он не видел ни труб, ни выстроенных знамен его и императорского дома, ни чиновников, сжимающих свитки с просьбами и приветственными речами, которые, безусловно, тешили его эго. Только стража на воротах, чуть запоздало опустившая копья, холодный и ровный поклон, как требует протокол. Равнодушный взгляд капитана, в котором не было ни благоговения, ни страха, лишь исполнение долга.

Рэнсей медленно выпрямился, сидя в паланкине, опираясь ладонью на резное дерево. Его спина болела после дороги, но раздражение было сильнее усталости. Он намеренно прибыл раньше времени, назначенного императором, он ожидал видеть трепет перед приездом канцлера: суеты, спешки, запоздалых поклонов, извинений, бегущих слуг, а взамен — ничего, словно в этих стенах его имя не значило ничего.

— Значит так... — раздался его хриплый от старости голос. — Меня не ждут здесь.

Рэнсею определенно не нравилась перспектива быть забытым в городе, в империи, где он считал себя хозяином; для такого властолюбивого человека это было как первый удар колокола перед казнью. Улицы столицы жили своей жизнью, лавки были открыты, люди шли по своим делам, никто не кланялся слишком низко, никто лбами не бился о землю в поклонах. Рэнсей чувствовал, как его лицо начинает краснеть от злости, костяшки на его пальцах начали постепенно белеть от того, как сильно он сжимал кулаки. Его дом веками держал эту столицу в узде, его имя всегда произносили шепотом, с благоговением, а прибытие всегда означало суетливое движение. Теперь же город дышал ровно, будто он лишь один из сановников.

— Остановите у павильона Алого Феникса, — резко приказал канцлер, желая увидеть свою дочь скорее.

Паланкин по приказу остановился у одного из самых красивых павильонов золотого крыла. Павильон не просто так носил название Алого Феникса, всегда там жили только жены императоров. Павильон представлял из себя массивное здание: крыша с высокими изломами, кромки кровли темно-алые, резные карнизы с силуэтами фениксов, красный лак на колоннах, отполированный до зеркального блеска. При весеннем солнечном свете павильон будто горел изнутри.

Рэнсей с помощью слуг вышел из паланкина, собираясь пойти к тяжелым двустворчатым дверям, сделанным из красного дерева, как те сами открылись. Только вот вышла не его доченька, а девушка в белых одеяниях, с шелковыми распущенными волосами и украшением, которое словно стекало по длине её волос, как бриллиантовые капли. Синяки под глазами были ярче на фоне ее мраморной кожи. Без сомнений, это была любимая сестра императора — принцесса Хина.

— Ваше Высочество? — старик, не скрывая удивления, поднял брови.

— Канцлер, — ее голос был как всегда тихий. Хина сделала несколько медленных шагов, словно плывущий белый лебедь, а за ней шли ее придворные дамы. — Смею вас разочаровать, ваша ненаглядная дочь временно обитает в павильоне Белого Пепла.

— Вы говорите о своей императрице таким тоном, словно она какая-то тварь ползучая! — возмутился канцлер.

— Я... — Принцесса откашлялась, прикрыв рот шелковым платком, и, глубоко вздохнув после того, как кашель утих, продолжила: — Я ничего такого не сказала. Прошу заметить, это вы дали такое... изумительное название моему тону.

— Почему вы живете в павильоне моей дочери? — Рэнсей раздраженно выдохнул, не скрывая неприязни к сестре своего зятя. — Эти покои уже три века принадлежат только императрицам.

— Увы, все вопросы прошу задать императору. — Хина не скрывала своей неприязни ко всему семейству Такамура. — Однако императрице полезно пожить на отшибе золотого крыла. Вдруг убийств станет меньше.

— Что вы... — Рэнсей уже собирался прикрикнуть на принцессу, но та его бесцеремонно перебила.

— Всего доброго, канцлер.

Хина обошла его вместе со своими придворными дамами, идя хоть и медленно, но с высоко поднятой головой. Рэнсей смотрел вслед этой наглой девчонке, уперев руки в бока.

— Лучше бы сдохла на своем Севере вместе со своим бездарным братом, — прошептал он под нос.

Требовать паланкин для того, чтобы добраться до нового павильона своей дочери, он не стал. «Пусть видят, что я полон сил. Пусть видят и боятся», — думал канцлер, стуча своей золотой тростью по дворцовой плитке. Когда он все же дошел до конца золотого дворца, видя старый павильон, где, казалось бы, жизнь потухла, по каменным ступеням бежала Мисаки. Императрица не шла, она бежала, подбирая подол своего кимоно, напрочь забыв о своем достоинстве. Старый канцлер видел в глазах своей дочери облегчение, но под этим облегчением скрывалась тревога, слишком незаметная для слуг, но слишком бросающаяся в глаза человеку, который любил свою дочь с ее первого вздоха.

— Отец, — выдохнула Мисаки после продолжительного бега, опускаясь в глубокий поклон. — Ты... ты прибыл раньше.

Взгляд отца, не канцлера, скользнул по ее плечам, по напряженным пальцам, по слишком прямой спине. Мисаки была как всегда красива, но в этой красоте было что-то неустойчивое, словно тонкий лед над темной водой.

— Ты дрожишь. — Он вместо приветствия мягко обхватил подбородок дочери, вглядываясь в ее глаза. — Что происходит здесь?

— Тут... это из-за бега! Дорога была тяжелая? — поспешно Мисаки подняла голову. — Я так рада тебя видеть, отец!

— Я тоже рад тебя видеть, милая. — Он погладил дочь по щеке костяшками пальцев, но голос его был ровным, задумчивым. — Но я не вижу почестей.

Мисаки замерла на мгновение, ее тело натянулось, как стрела, всего на миг, но наблюдательному отцовскому взгляду и этого хватило.

— Я... — Она нервно облизнула губы. — Все произошло слишком внезапно. Я не успела...

— Не успела предупредить двор, — закончил за нее Рэнсей. — Либо двор не посчитал нужным утруждаться?

Мисаки опустила взгляд, не зная, как помягче сказать отцу, что она теперь не имеет той власти, что раньше, что отныне все важные решения принимает императрица-мать. Она знала, что это приведет ее отца в ярость, а отец в гневе всегда упрекает дочь в том, что она сама во всем виновата, что она глупая, как ее покойная мать, которая сама вонзила в себя нож после очередного унижения от мужа. Рэнсей понял, что в его владениях происходит что-то нехорошее. Он прошел мимо дочери внутрь, не дожидаясь приглашений. Мисаки поспешила следом, боясь отстать хотя бы на шаг.

— Где император? — вопрос был задан на ходу.

— Его Величество... — Мисаки замялась, неловко кашлянув. — Полагаю, он занят.

Великий Канцлер, как Рэнсей любил себя называть, резко остановился, и Мисаки едва не врезалась в его спину.

— Занят? — переспросил он тихо таким тоном, каким обычно он вычеркивал чьи-то имена из жизни. — Чем этот щенок может быть занят?!

— Он... — Она сглотнула. — Приказал проверить армейские отчеты и казну. Он с Томасу лично проверяет все уже неделю.

— Лично... — повторил он и опустил взгляд, прищурившись от злости.

В его глазах вспыхнул огонь, не пылкий, не юношеский, а глубокий, старый, как тлеющие угли, ожидающие нужного дуновения ветра, чтобы сжечь все.

— Он проверяет армию, — Рэнсей говорил медленно, словно пытаясь произнести нечто новое, — и финансы. — За напряженностью последовал хриплый смех. — Значит, мой зять решил вспомнить, что он император.

— Это... это не только его идея, отец, — осторожно сказала она.

— Разумеется. Откуда у головореза, пробывшего большую часть жизни среди варваров, навыки в интригах, — усмехнулся Рэнсей. — Имена, Мисаки.

— Я не знаю всех имен, но... — Она колебалась, но наконец произнесла: — Юмеко и Мэйрин, без сомнений.

Имя императорской фаворитки и его матери прозвучало как заточенный нож, проведенный по шелку. Тихо, но с разрезом. Ярости, которую со страхом ожидала Мисаки, не последовало. Канцлер отвернулся и продолжил идти.

— Я так и думал. — Он поглаживал свою бороду. — Когда змеи перестают шипеть, значит, они собираются кусать.

Они вошли в покои императрицы, которые Мисаки обустроила по своему вкусу, несмотря на то, что ее изгнали из ее павильона. Все было на своих местах, чисто, безупречно. Слуги при виде «Великого Канцлера» поклонились, но уже без прежнего трепета, и он это заметил... и запомнил. Он махнул рукой, приказывая всем покинуть покои.

— Расскажи мне все, — приказал он, садясь на подушки, — и не смей мне лгать, чтобы выгородить своего мужа, который не заслуживает твоей защиты.

Мисаки медленно опустилась на колени напротив отца. Она молчала несколько мгновений. Императрица никогда не говорила отцу о том, каким унижениям подвергает ее император, думая, что убийства всех потенциально беременных женщин — это лучше, чем гнев ее отца.

— Ты же знаешь, что император всегда близок с Юмеко, отец... — тихо начала она, подбирая слова.

— Мисаки, милая моя, Юмеко — первая любовь этого идиота, которая ему отказала, и он забрал ее, чтобы подпитывать свое эго. Как девушка, старше императора, бесплодная, которая отказала ему в женитьбе, когда он был в ссылке, получила власть, влияющую на твой статус в месте, где все принадлежит тебе?

— После... некоторых событий. — Она нервно терла свои пальцы. — Ее влияние усилилось. Она слишком сблизилась с Его Величеством, и, похоже, они снова стали испытывать те же чувства, что и в его ссылке.

— И какие же такие события могут быть? — прищурился регент, наблюдая за дочерью. — Ты опять убила его наложницу?

— У нее были признаки беременности, отец! — воскликнула Мисаки.

— Ты должна заниматься своим ребенком и забеременеть от мужа, а не быть палачом в короне, безмозглая, вся в свою мать! — крикнул отец, отчего Мисаки съежилась, словно вспоминая день, когда она с братьями нашла тело матери в крови.

Рэнсей заметил, как его дочь сжалась, кашлянул и накрыл ее трясущиеся, влажные, холодные руки своими. Безмолвное извинение за то, что он перегнул палку.

— Ладно, прошлое не изменить. — Его голос стал значительно мягче. — Что насчет Мэйрин?

— Она действует тише, через бумаги, через людей второго круга и через служанок.

— Эта змея как всегда предсказуема. — Он усмехнулся, смотря на благовония. — Всегда через женщин. Тебе что мешает так же действовать, моя дорогая? Ты выглядишь, будто потеряла контроль.

Мисаки сжала губы, ожидая снова волну отцовской злости, критики и оскорблений, о которых он, как правило, забудет через пару минут.

— Я... я держу все под контролем. Но... бывают инциденты...

— Например?

— У меня во служении была рабыня, императрица-мать забрала ее у меня и отдала во служение Юмеко. Она служила у Юмеко, и недавно она исчезла...

— Исчезла, и без твоей помощи? У тебя серьезный конкурент, — усмехнулся старик.

— Я думаю, ее... убили. — Мисаки задумалась и отчаянно пыталась звучать беззаботно. — Но это же всего лишь рабыня.

— «Всего лишь», — повторил он медленно. — И все же ты говоришь мне об этом.

— Потому что... — Мисаки наконец подняла голову, чтобы встретиться взглядом с отцом. — Потому что императорская семья на это отреагировала. Хина, Юмеко. Даже сам Тэнсей задал вопросы.

Рэнсей застыл с чашкой чая у рта. Он осознал, что если судьба рабыни — грязи под ногами — вызывает реакцию императора, значит, правила изменились. Значит, теперь дом Такамура больше не решает, кто живет, а кто исчезает бесследно, и это было опасно.

— Значит, этот сукин сын... — Он встал с подушек, держась за трость. — Он проверяет мои войска, мои деньги и мои методы... Значит, он пытается поставить меня под сомнение! Меня! Великого канцлера!

Старик с непривычной для его возраста резкостью подошел к двери и распахнул ее тростью, обернувшись к дочери через плечо.

— Это не просто проверка! — крикнул он от ярости. — Это вызов! Передай этому уродцу, что я требую его аудиенции.

— Отец! — испуганно воскликнула Мисаки. — Ты же знаешь, протокол...

— К черту протокол! — отрезал Рэнсей. — Я не жду, я прихожу. И если этот сучонок посмеет отказать, убью его и посажу на трон более послушного, благо его отец достаточно сыновей наделал.

Рэнсей выдохнул, прикрыв глаза на мгновение, чтобы прийти в себя, а затем выпрямился, насколько позволял ему его горб.

— Если дом Такамура должен напомнить о своей силе, — он повернулся спиной к дочери, — я напомню.

***

Служанки удивленно смотрели на нечто новое, что прежде никогда не видели. Императрица Мисаки бежала, подняв подол своего алого кимоно, ее волосы чуть растрепались, но она не останавливала шаг. Кровавая императрица бежала в павильон Черного Дракона, личный павильон императора, находящийся в глубине всего дворца, между официальной частью и закрытыми крыльями, но выше всех остальных павильонов. Мисаки забежала в этот павильон, расталкивая всех, кто ей мешал. Вскоре она отворила дверь в личный кабинет императора. На нее устремились взгляды Тэнсея и вечно его приближенного евнуха Хонга.

— Оставь нас, — Мисаки сказала это на одном дыхании. — Мне нужно с императором поговорить наедине.

Однако евнух не спешил слушать императрицу, лишь посмотрел вопросительно на императора. Тэнсей, стоя над картой, встретился взглядом с Хонгом и кивнул тому. Только стоило супругам остаться наедине, Тэнсей выпрямился, смотря на нее своими пустыми глазами.

— Я тебе не приказывал приходить сюда. Ты выглядишь как простолюдинка, которой дали платье и корону. Иди вон.

Мисаки стояла на пороге, запыхавшаяся, с растрепанной прической, с покрасневшими глазами, в которых уже были слезы. Она стояла не как императрица или дочь великого дома, она была просто женщиной. Просто женщиной, доведенной до края.

— Ты должен, — выдохнула она. — Ты должен выслушать меня.

Тэнсей медленно отложил свою кисть, чернила на бумаге расплылись, пачкая ценную карту, но он этому значения не придал.

— Ты нарушаешь протокол, который ты так боготворишь. — Его голос был холодным. — И ты это прекрасно знаешь.

— Протоколы никогда не спасали жизни. — Мисаки резко подошла к нему, практически не сохраняя привычную им дистанцию. — Он уже во дворце, Тэнсей.

— Я знаю.

Это слово ударило Мисаки сильнее, чем возмущения, чем ярость, чем проклятия из его рта в адрес ее дома.

— Что?! Тогда почему ты сидишь здесь?! — Ее голос сорвался. — Почему ты не остановишь это?!

— Потому что, — он медленно сделал шаг к ней навстречу, — я не останавливаю то, что неизбежно.

— Ты не понимаешь, Тэнсей! — Мисаки схватила его за ворот. — Если ты не начнешь прислушиваться к моему отцу, то он уничтожит тебя.

— Пусть. — Он убрал руки жены от себя. — Будто до этого он не трогал меня.

— Нет, — Мисаки отчаянно покачала головой. — Раньше он сдерживался, потому что ты был ему нужен... потому что ты был выгоден!

— А теперь? — Тэнсей медленно склонил голову набок, всматриваясь своими кошачьими проницательными глазами в Мисаки. — Теперь он не сдерживается?

— Теперь он чувствует угрозу, — прошептала она, смотря ему в глаза с отчаянием. — И мой отец не терпит угроз.

Тэнсей молчал около минуты, затем обошел свою супругу и сел на стул, смотря на нее снизу вверх. Он был слишком собранным для человека, которого только что пытались запугать.

— Ты пришла сюда как кто? — он нахмурился, положив ногу на ногу. — Как дочь Такамура Рэнсея или как моя жена?

Мисаки задрожала, услышав этот вопрос. Она могла ожидать что угодно от этого человека, но именно этот вопрос вызвал дрожь по ее телу. Как императрица, как жена, она не понимала, как можно так беспечно относиться к тому, что тебя угрожают уничтожить.

— Я пришла сюда как женщина, которая не хочет твоей смерти! — она крикнула, ударив по столу. — Как женщина, которая какого-то черта любит тебя!

Между двумя слишком равнодушными, безжалостными супругами эти слова упали тяжело, неловко, словно падающий камень в колодец. Тэнсей не сводил с нее взгляда, будто изучая свою жену заново, а вместе с этим изучением следовала долгая тишина. Слишком долгая для реакции мужчины после признания в любви.

— Любишь, — повторил он.

Мисаки нашла в себе смелость посмотреть ему в глаза и, увидев пустоту в этих глазах напротив, ее лицо исказилось, слезы потекли свободно, без стыда.

— Я боюсь, — сказала она, захлебываясь в слезах. — Я боюсь за тебя! Как ты не понимаешь, что он может с тобой сделать! Он не остановится, ему неведомы границы. Если ты уступишь сейчас, он даст тебе жизнь, если нет... ссылка на Север окажется тебе подарком судьбы.

— Значит, — Тэнсей поднял вопросительно бровь, — ты предлагаешь мне жить на условиях твоего отца?

— Я предлагаю тебе жить, Тэнсей! — выкрикнула она. — Какая разница, на каких условиях ты будешь жить?!

Тэнсей развернулся резко, словно не мог выносить ее внешнего вида, ее слов, ее саму. Он подошел к запачканному чернилами столу, оперся о чистую часть ладонями.

— Вот в этом мы и различаемся! — Его голос стал громче. — Ты понятия не имеешь, каково быть нелюбимым сыном отца, который предпочитал шлюху своей законной жене, предпочитал незаконнорожденных сыновей своему законному сыну! Мой отец, Мисаки, знаешь, почему он сделал меня наследным принцем после восьми лет ссылки на Севере?! Потому что какая-то ведьма ему сказала, что трон проклят и любой его сын, который на него сядет, будет проклят и умрет. В результате умер его первый сын от его шлюхи, и он сделал наследным принцем меня! Не из-за того, что доверял мне, что любил, а потому что меня было не жалко! И ты думаешь, я буду угождать твоему прожорливому отцу, чтобы спасти свою жизнь? Я ее спасал еще когда был ребенком, и не сомневайся, что твой отец ничем не лучше всех моих врагов, которых я уничтожил. — Он выдохнул, покусывая щеки изнутри, и затем тихо добавил: — Ты путаешь свой страх потерять трон с любовью, Мисаки. Потому что твоему отцу плевать и на тебя; если я умру, ты не будешь императрицей-матерью, не имея сына. Не смей, Мисаки, ради всех богов, не смей...

— Не смей что? — выдавила она с трудом, захлебываясь в слезах.

— Не смей говорить мне, что ты знаешь, что такое любовь! — он раздраженно повернулся к жене.

— Я знаю! — она крикнула срывающимся, дрожащим голосом. — Я ради тебя здесь! Я унижаюсь перед тобой сейчас! Я прошу тебя! Я иду против своего собственного дома!

— Нет, — резко выпалил Тэнсей. — Ты защищаешь свой собственный дом. Ты пришла не потому, что любишь меня, а потому что боишься потерять все, если мы столкнемся по разные стороны.

— Это неправда!

— Правда. — Он подошел ближе, его голос был суров, почти жесток. — Ты говоришь о любви, но за твоими словами лишь расчет, кровь и страх.

— Ты жесток, — Мисаки всхлипнула.

— Нет. — Тэнсей покачал головой. — Я просто ненавижу притворяться. Ты знаешь, сколько людей ты убила за последний год? Девятнадцать, Мисаки. Девятнадцать человек. Не солдат на поле боя, не врагов с оружием. Людей.

— Не смей что? — выдавила она с трудом, захлебываясь в слезах.

— Не смей говорить мне, что ты знаешь, что такое любовь! — он раздраженно повернулся к жене.

— Я знаю! — она крикнула срывающимся, дрожащим голосом. — Я ради тебя здесь! Я унижаюсь перед тобой сейчас! Я прошу тебя! Я иду против своего собственного дома!

— Нет, — резко выпалил Тэнсей. — Ты защищаешь свой собственный дом. Ты пришла не потому, что любишь меня, а потому что боишься потерять все, если мы столкнемся по разные стороны.

— Это неправда!

— Правда. — Он подошел ближе, его голос был суров, почти жесток. — Ты говоришь о любви, но за твоими словами лишь расчет, кровь и страх.

— Ты жесток, — Мисаки всхлипнула.

— Нет. — Тэнсей покачал головой. — Я просто ненавижу притворяться. Ты знаешь, сколько людей ты убила за последний год? Девятнадцать, Мисаки. Девятнадцать человек. Не солдат на поле боя, не врагов с оружием. Людей.

— Ты думаешь, я не знаю? — кричать не было сил, лицо императрицы побледнело.

— Тогда скажи мне, — голос Тэнсея тоже стал тише, но опаснее, проникая в самые глубины души, — как человек, отдающий приказы об убийствах невинных, может говорить мне о любви?

Мисаки отошла от него и закрыла лицо руками, начиная истерично рыдать, захлебываясь слезами.

— Я не выбирала этого, — она говорила с придыханием, пока рыдания сотрясали ее тело. — Я родилась в этом, я защищала нашу дочь от того, что с ней поступят так же, как ты со своими братьями! Как твой отец поступал с тобой!

— Не смей меня сравнивать с ним! — Тэнсей выкрикнул, и его голос раздался эхом. — Я никогда не отправлю своего ребенка в место, где даже домов нет, где одни шатры, волки, снег и голод, ты поняла меня?! Мой ребенок никогда не боролся бы за выживание!

Императрица медленно скатилась на пол, опустив голову; шпильки с ее волос упали на пол, а ее прекрасный внешний вид потерял свою царственность.

— Я все равно люблю тебя, — сказала она слишком глухо. — Даже если ты считаешь меня чудовищем.

Тэнсей стоял спиной к жене, он не мог выносить ее присутствия, ее лицо напоминало ему о мрачных событиях юности, об ее отце, о всех смертях невинных девушек.

— Любовь, — произнес он наконец спустя долгое молчание, — не начинается с угроз. Ступай к своему отцу. — Его тон стал снова официальным. — Передай ему, что я приму его на аудиенции, но строго по правилам. Ни на шаг больше.

— Ты погибнешь... — прошептала Мисаки, все еще сидя на коленях.

— Возможно, — ответил он. — Но я не продам свою империю, чтобы спасти себя.

Мисаки поднялась с пола, ее залитое слезами лицо было опустошенным, колени дрожали, но она будто не ощущала их вовсе. Он создал такую пропасть между ними, что Мисаки сломалась и упала в эту пропасть.

— Тогда ты выбрал войну. — Она больше не плакала, лишь смотрела на него как на чужого.

— Нет, — он смотрел на нее с жестокостью и презрением в глазах. — Я выбрал не быть твоим отцом.

Эти слова были последней каплей для Мисаки, которая не могла больше слушать столько унижений. Не сосчитать, сколько раз она прокляла себя за то, что решилась спасти ему жизнь, что любила его. Она развернулась и вышла, не кланяясь, не оглядываясь, оставив за собой тишину, в которой отчетливо было слышно, как рушится то, что никогда не имело фундамента.

*** 

Вечером того же дня, по инициативе императрицы-матери Мэйрин, был организован императорский семейный ужин, на который у участников этого ужина не было причин для отказа. Зал был наполнен тихим гулом. Фарфор и лакированное дерево столов отражали мягкий свет свечей, но тепло ощущалось лишь снаружи, как иллюзия семейного комфорта. Внутри каждого присутствующего сидела тень; напряжение, которое витало в воздухе, было в разы плотнее, чем запах пряностей.

Тэнсей сидел во главе стола, неподвижный, как статуя, которую не могли сдвинуть ни дождь, ни снег, ни какие-либо другие катаклизмы. Спина его была ровной, плечи расправлены, руки аккуратно сложены перед ним на столе. Лицо казалось безмятежным, почти бесстрастным, но в глазах, так напоминающих кошачьи, мелькала едва заметная искра, как блеск лезвия под светом свечи. Никто не отважился долго сохранять с ним зрительный контакт: он словно читал мысли собеседника, с легким прищуром считывал малейшие колебания нервов.

Слева от него сидела его мать, императрица-мать Мэйрин, улыбаясь своей приторной улыбкой. Глаза, такие же, как у сына, были остры, как нож. Внимание женщины, которая за половину века жизни научилась видеть неискренность в каждом вздохе, было сосредоточено на каждом жесте и каждой эмоции остальных. Она наблюдала, читала, запоминала и понимала, что она определенно видела служанку у Юмеко, теперь же ее нет. Женщина понимала, что служанка смогла вызвать уязвимость у императорской жены и фаворитки. Уязвимость, которую она с радостью использует, скрытую за маской самодовольства.

Любимая сестра императора, болезненная принцесса Хина, в свои семнадцать лет была всегда бледной из-за легочной болезни, перенесенной в детстве. Она не держала голову самодовольно, наоборот, голова была слегка опущена, пальцы ее дрожали чуть заметно; она не показывала боли в легких при вдохе, не показывала страха перед бурей, которую она тонко чувствовала всем своим существом.

Мисаки сидела неподвижно, с гордо поднятой головой, с курносым носом своего отца, но ее красные опухшие глаза тешили самолюбие матери императора, понимавшей, что такие глаза могут быть в результате горьких слез. Принцесса Юна, девятилетняя дочь Тэнсея и Мисаки, их первенец и единственный ребенок, сидела возле матери в пыльно-розовом кимоно и, не замечая приторной вежливости взрослых, играла с палочками, перебрасывая их из одной чаши в другую. Ее маленькие руки двигались ритмично, почти музыкально, в каждом движении была детская точность, невинная и очень опасная в контексте окружающей ее лжи.

— Тетушка Хина, — тихо сказала Юна, глядя на свою уставшую тетушку яркими, широко раскрытыми глазами. — Мне грустно без сказки про кицунэ... Служанка из Саран рассказала мне одну и обещала рассказать продолжение, но я не могу ее найти.

Ее слова, такие детские и невинные, словно разрезали последнюю ткань спокойствия. На принцессу был устремлен взгляд ее бабушки и ее отца. Юмеко, которая до сих пор самодовольно смотрела на Мисаки, сейчас вся сжалась, а Мисаки усмехнулась. Впервые исчезновение служанки не было на ее совести.

— Значит, — раздался голос Мэйрин, — девчонка действительно исчезла.

Императрица-мать чуть склонила голову, глаза слегка прищурились, а улыбка стала шире. Хина прижала к себе племянницу, без эмоций переводя взгляд на двух женщин императора и своего брата. Она чувствовала дрожь страха, тихую, почти неуловимую, но опасную для ребенка, которого ненавидит собственная мать. Юна сидела рядом, не понимая опасности своей невинной фразы, которая разожгла пожар одной маленькой искрой.

— Юмеко, разве она не в твоем служении была? — голос Мэйрин был мелодичен. — Разве не она занималась твоим садом? Мой сын говорил, что у нее хорошее чувство баланса.

— Рабыня из Саран... — тихо сказала Юмеко. — Я сослала ее.

— За что? — спросила Мэйрин.

— Она плохо выполняла свои обязанности, — первое, что пришло на ум Юмеко.

— Вздор. — Наконец Тэнсей подал голос, смотря на свою фаворитку с разочарованием. — Девушка была старательная и делала свою работу лучше, чем большинство из вас.

— Скорее всего, она уже на небесах, — с усмешкой сказала Мэйрин, а ее взгляд словно говорил: «Не только я в этом месте убиваю. Не я одна монстр».

Тэнсей снова посмотрел на жену равнодушно; ее самодовольство раздражало его куда больше, чем ее порыв любви в его кабинете. Юна, не понимая напряжения, снова пересыпала рис из одной чашки в другую, создавая тихий, почти музыкальный ритм.

— Юмеко, — его голос раздался только тогда, когда он встал. — Она, как и все подданные, принадлежит мне. После моей похвалы ее работе ты, как ревнивая девчонка, сослала ее, тем самым ты лишь опустилась в моих глазах.

Тэнсей наклонился к дочери, взяв ее на руки, поправляя ее передние пряди волос с еле заметной улыбкой, но движения его были полны отцовской нежности.

— Отец, я сделала что-то не так? — испуганно прошептала Юна. — Вы с матушкой недовольны?

— Ты ни в чем не виновата, ангел, — сказал Тэнсей значительно мягче, чем несколькими мгновениями назад. Идя с дочерью на руках к выходу из помещения, он позвал своего евнуха.

— Я слушаю, Ваше Величество. — Поклонился Хонг.

— Отыщи эту служанку, она делала икебаны для чайного вечера. — Тэнсей шел размеренно, не отпуская дочь с рук, которая обнимала своего отца за шею, явно наслаждаясь отцовской тактичностью. — У нее серые глаза. Приведи ее в павильон принцессы Хины, накормите, оденьте и назначьте ее во служение принцессы Юны.

Широко раскрытые глаза юной принцессы стали излучать свет, на лице расцвела радостная улыбка.

— Отец, мне будут читать сказки про кицунэ? — с восторженным писком спросила Юна.

— Да, мой ангел. — Тэнсей тепло усмехнулся.

Император ушел со своим единственным ребенком вдаль закрытого сада, оставляя за своей спиной женщин, каждая из которых думает, как бы удержать на своей стороне власть. За исключением Хины, которая хотела просто видеть улыбку своего брата чаще.

*** 

Семейный ужин, который никогда не имел ничего общего с понятием «семья» в классическом понимании, оставил после себя массу вопросов для каждого его участника. Каждый игрок у шахматной доски под названием «власть» готовился сделать свой ход.

В покоях императрицы-матери всегда было светло, даже когда дворец погружался в вечернюю тень. Белые орхидеи, любимые цветы Мэйрин, стояли вдоль стен, всегда живые, ухоженные, без единого увядшего лепестка, за этим она следила лично. Их аромат был едва уловим, почти холодный, как дыхание зимы, и наполнял комнату ощущением стерильного спокойствия.

Мэйрин, женщина строгой внешности, сидела у низкого стола, спина ее была прямая, величественная, руки покоились на ее коленях, пока служанки приготавливали свою госпожу ко сну. Перед ней лежал свиток, который она не читала. На удивление, ее острый взгляд был рассеян этим вечером, она смотрела не на бумагу, а сквозь нее, представляя линию судеб, которые переплетались в узлы. Тишина была затяжная, но намеренная. Императрица-мать важные решения принимала в абсолютной тишине.

— Позови старшую, — наконец подала голос она.

Служанка, которая расчесывала длинные волосы своей госпожи, поклонилась и исчезла, не задавая вопросов. Через несколько мгновений вошла старшая служанка: женщина в возрасте, с лицом, на котором годы верной службы выточили не усталость, а осторожность. Женщина поклонилась глубоко и замерла в ожидании воли ее госпожи.

Императрица-мать не смотрела на свою старшую служанку, взгляд ее все также туманно был направлен на пергамент и чашку остывшего чая рядом с ним. Она подняла чашку с чаем, сделала маленький глоток и только потом заговорила.

— Мне нужна девчонка из Саран. — Голос ее был ровным, почти рассеянным, как будто речь шла о ткани или украшении.

Служанка едва заметно напряглась, но не подала виду, однако этого было достаточно, чтобы Мэйрин уловила эту легкую паузу перед ответом.

— Из Саран? — переспросила служанка. — Та самая, которую за ужином упомянула принцесса?

— Ты быстро понимаешь. — Мэйрин слегка улыбнулась, поставила чашку и продолжила с более спокойным тоном. — Возможно, сделаю ее наложницей для своего сына, если она хороша собой.

На этот раз служанка не смогла скрыть удивления, ее брови дрогнули, дыхание сбилось на миг.

— Госпожа... служанка, рабыня и наложница? — начала она, мягко подбирая слова. — Наложницы — это... инструмент, не милость. Сколько служу у вас, ни разу не встречала, чтобы место наложницы занимала простолюдинка.

— Именно, — мягко ответила Мэйрин.

Она поднялась и прошла вдоль орхидей, провела пальцами по лепестку, так осторожно, чтобы не повредить. Этот цветок был так же безупречен, как и план в ее голове.

— Людям свойственно думать, что власть — это приказы, страх или крики. — Императрица-мать остановилась. — Но настоящая власть — это привычка. Когда пешка имеет двух хозяев, как часто бывает... игра того не стоит. Пешка всегда будет выбирать, поэтому безродный инструмент полезен. Власть у тех, на кого смотрят королевские дети; тот человек будет держать всю семью.

Слова повисли в воздухе, как тонкая нить, на которой держится нож острым лезвием. Служанка медленно кивнула, начиная понимать логику своей госпожи.

— Девочка близка к принцессе Юне, — осторожно сказала служанка.

— Была, — поправила Мэйрин. — И может быть снова, если Тэнсей решит этот вопрос.

Женщина вернулась к столу и села, сама расчесывая волосы.

— Мисаки привыкла думать, что контролирует все, — императрица-мать смотрела в зеркало, но взгляд ее был в тумане. — Слуги, страх, исчезновение наложниц. Но она не понимает одного: дети не запоминают приказы, они запоминают лица.

— Вы хотите использовать эту девочку как... рычаг? — служанка опустила глаза.

— Я хочу дать ей место, — ответила Мэйрин. — Видимое, защищенное и такое, которое невозможно игнорировать. — Императрица-мать сделала паузу и затем добавила: — Если Саюри появится рядом со мной, живая, спокойная и здоровая, под покровительством моего сына... Юмеко и Мисаки придется каждый день смотреть на нее.

— Ваше Величество, — слабо сказала служанка. — Вашу неприязнь к императрице можно понять, но... Госпожа Юмеко вроде вам дорогу никогда не переходила?

— Юмеко... — Мэйрин почти прошептала это имя и повернулась лицом к служанке. — Дело в том, Нанами, что Юмеко в разы опаснее Мисаки, она умная и хитрая. Когда отец моего сына отправил нас в ссылку, она была дочерью одного влиятельного человека, а нас, принца и императрицу в изгнании, никто серьезно не воспринимал. Тэнсей ненавидит меня за то, что я не уделяла внимания ему и Хине, но он никогда не поймет, что я боролась за него каждую секунду... Он влюбился в Юмеко, и это понятно, ему было пятнадцать лет... А эта... ей уже было пора детей рожать, она сидела возле своего отца вечно. Тэнсей подарки ей делал, долго бегал за ней, просил, чуть ли не умолял ее стать его женой, а она назвала его «брак без перспектив» и лишь когда его отец снова сделал его законным сыном, Юмеко согласилась. Но император был помолвлен с Мисаки. Юмеко тогда, видя перспективы, согласилась быть наложницей... Бесхребетная, жадная дура, согласилась выпить яд, чтобы никогда не суметь зачать ребенка, лишь бы удержаться за власть и не умереть от рук Мисаки. Если эта Саюри такая же, то лучше ее держать на поводке, прежде чем она поймет, что о ней слишком часто начали говорить.

Нанами поняла окончательно логику своей госпожи: императрица-мать не собиралась угрожать Саюри, она хотела заманить ее в клетку, выстланную шелком.

— Какой ваш приказ? — спросила она.

— Найди ее. — Мэйрин встретилась взглядом со служанкой. В ее глазах не было ни злости, ни торжества, только холодный расчет. — Сделай это тихо.

— Будет исполнено, госпожа. — Нанами поклонилась так низко, как ей позволял ее возраст.

Когда Мэйрин снова осталась одна, все было слишком спокойно для начала опасной партии на шахматной доске. Она закрыла глаза на мгновение и подумала о Мисаки, о Юмеко, о детских взглядах и о том, как легко рушатся крепости, если подкопать не стены, а колыбель.

— Иногда, — прошептала она в пустоту и с ухмылкой легла в постель, — достаточно вернуть одну девчонку, чтобы изменить судьбу всей державы. Как же удивительна эта жизнь.

***

Последствия невинных слов принцессы Юны затронули каждого. Павильон Юмеко был заполнен запахом свежего дерева и травяных благовоний. Все здесь говорило о старании быть идеальной: аккуратность, чистота, подчеркнутая скромность. Слишком правильно и слишком выученно. Сама хозяйка павильона сидела у окна, нервно перебирая нити для вышивки, вспоминая разочарованные слова своего императора, когда двери распахнулись. Без объявления, без разрешения.

В покои вошла принцесса Хина, не оглядываясь, не замедляя шаг, который был на удивление оживленный. За ее спиной служанки остались за порогом, смотря с паникой друг на друга, но никто не осмелился остановить принцессу, любимую сестру императора.

— Ваше Высочество... — Юмеко поднялась мгновенно, поклонилась глубоко, почти до пола. — Я не знала, что вы...

— Замолчи, — отрезала принцесса тихим голосом, но не оставляющим места для спора.

Голос всегда измученной легочной болезнью принцессы звучал слишком резко, слишком властно. Юмеко не ожидала услышать тихую, одинокую принцессу такой и замерла все еще в поклоне, а сердце начало биться о грудь сильнее.

— Ты, — Хина говорила с презрением, сделав несколько шагов к Юмеко. — Дочь коневода, которого мой брат сделал генералом. — Снова ледяная пауза. — С какой стати ты распоряжаешься тем, что принадлежит моей семье?

Юмеко медленно выпрямилась, а лицо ее побледнело, ничем не уступая болезненному оттенку принцессы. Однако даже в такой момент она пыталась сохранить достоинство.

— Я... — начала она, смотря сквозь принцессу. — Я действовала из лучших побуждений. Я защитила эту девушку. Саюри была в опасности из-за императрицы.

— Защитила?! — хрипло вскрикнула Хина. Голос ударил по стенам павильона, как разбивающийся фарфор. — Ты спрятала служанку, которая спасла жизнь моей племяннице!

Это был крик вечно тихой принцессы, настоящий крик, первый за годы жизни при дворе, где Хину считали всегда сдержанной и невзрачной из-за ее равнодушия к дворцовым интригам.

— Я не знала... — Юмеко с дрожью выдохнула. — Я не знала, что она так важна для ребенка, я не думала...

— Ты думала о себе, — перебила Хина, сдерживая кашель изо всех сил. — О своем положении и том, как выглядеть благородной. — Принцесса делала шаг за шагом, а императорская фаворитка отступала, пока не уперлась в стену. — Ты решила сыграть в спасительницу в глазах императора, не понимая, что дети — не пешки и не трофеи.

— Я хотела спасти ее от Мисаки... — Юмеко покачала головой, когда к глазам подступили слезы. — Я знала, что с ней сделают...

— И поэтому ты спрятала ее от всех после того, как Тэнсей похвалил ее работу и сказал тебе, что ты делаешь это хуже? — холодно сказала Хина. — Ты спрятала ее от тех, кто имеет право ее защищать, кому она принадлежит.

Юмеко не успела сформулировать мысль, когда Хина подняла руку. Пощечина была быстрая, резкая и унижающая, а звук хлопка разнесся по всей спальне. Императорская фаворитка вскрикнула и потеряла равновесие от неожиданности. Она рухнула на колени, пальцы впились в пол, в глазах потемнело. Принцесса в белых одеяниях стояла над ней, тяжело дыша.

— Решила тебе дать почувствовать, каково быть на месте тех, чьими судьбами ты играешь. — Голос принцессы стал еще тише. — Ты больше никогда не прикоснешься к тому, что тебе не принадлежит. Как бы ты ни делала из себя богиню Сэйва, от тебя всегда будет вонять навозом и грязью. Ты ничем не лучше той, кого сослала за то, что она просто работала.

Хина развернулась и вышла, даже не оглянувшись. Двери за ней закрылись глухо. Юмеко осталась на коленях в тишине, которая давила сильнее, чем крик. Щека пульсировала, унижение жгло изнутри. Она закричала, била ладонями по полу из-за мысли: «Я проиграла. Не Мисаки, а этой больной дуре».

Всегда гордая императорская фаворитка поднялась не сразу. Она сидела на полу, опираясь о холодные доски, голова была опущена, волосы рассыпались по плечам, а щека отвратительно горела не столько от боли, сколько от унижения. Слезы текли сами, предательски, горячо, но она не всхлипывала, ее выдавало дрожащее тело. Служанки все еще стояли в дверях, она не могла себе позволить плакать при них. Принцесса Хина ушла, оставив после себя тишину, которая неистово раздражала Юмеко, ведь она не могла это контролировать. Тишина давила, ломала и обнажала скрытые, давно зажившие раны. Юмеко медленно вдохнула, затем еще раз и взорвалась. Она с гортанным криком закрыла лицо руками. Служанки, застывшие как статуи, вздрогнули, как от удара плетью.

— НАЙДИТЕ ЕЕ! — голос Юмеко сорвался, стал хриплым и злым. — Быстро! Привести ее ко мне! Сейчас же!

— Госпожа... — испуганно сказала одна из служанок.

— Я СКАЗАЛА СЕЙЧАС ЖЕ! — крикнула Юмеко, встав с колен. Взгляд ее напоминал яростные, бешеные глаза, свойственные Мисаки. — Найдите ее любым способом!

Служанки послушно бросились к выходу, едва не сталкиваясь друг с другом. Одна задела ширму, та качнулась, другая запуталась в подоле. Их лица были белые от страха, глаза широко распахнуты. По коридорам дворца разнеслось эхо их бега, быстрое, неровное, паническое. Они путали повороты, оглядывались, шептали имена и смертельно боялись столкнуться с кем угодно: с Хиной, с людьми Мэйрин, с самой Мисаки.

Юмеко снова осталась одна, позволяя себе расплакаться, судорожно всхлипывая. Ее колени дрожали, она упиралась о стол, глубоко дыша. Имя принцессы жгло ее душу, напомнив ей о происхождении, о котором она сама уже забыла. Женщина провела ладонью по щеке, дрожащими пальцами вытирая слезы.

— Убрать, — сказала она вслух, хотя никого рядом не было. — Все убрать. Привести себя в порядок немедленно. Слезы вытереть, волосы поправить, пол очистить. Никто не должен знать об этой слабости.

Она не ждала служанок, сама делала то, что приказывала в пустоту, и в конце посмотрела в зеркало. Отражение было чужим: бледное лицо, слишком красные, блестящие глаза, в которых все еще жила паника, и это недопустимо.

«Я должна выглядеть безупречно», — она выпрямила спину. «Безупречно — значит, сильной. Спокойной и недосягаемой».

Но слезы снова полились, и она ударила себя несколько раз по щекам, чтобы перекрыть душевную боль физической.

— Какой позор... — процедила она сквозь зубы. — Я потеряла контроль из-за жалкой, безродной рабыни из Саран. — Юмеко резко открыла двери своей спальни, смотря на двух служанок, которые не убежали. — Найдите ее. Приведите мне ее в любом состоянии.

Служанки замерли и испуганно поклонились, поспешно удаляясь, чтобы исполнить приказ. Юмеко вышла на террасу, ночной прохладный воздух обдувал ее щеки.

«Игра изменилась. Болезненная идиотка, забыла, как плевалась кровью на Севере. Никогда не прощу. Уничтожу. Всех их уничтожу. Хина, ты будешь первой», — подумала она.

Юмеко поняла, что это не игра за власть, не после того, как Тэнсей сравнил ее с Мисаки. Она знала, что это будет не просто поражение, это будет конец.

***

Саюри не знала, сколько прошло времени с ее изгнания. Ее заставляли работать без остановки, а когда узнали, что она избила других служанок, которые, естественно, не упомянули, что они первые напали, старшая придворная дама назначила Саюри двадцать ударов плетью. В месте, где ее закрыли, время теряло форму: не было окон, только узкая щель под потолком, через которую пробивался мутный свет, не меняющийся ни утром, ни вечером. Саюри стала считать не часы, а собственные вздохи; так для нее было проще и надежнее не сойти с ума.

Она сидела, прислонившись спиной к стене. Колени подтянуты к груди, руки сложены на подоле выцветшего кимоно. Волосы, которые в окия все обожали, такие шелковистые, мягкие, теперь были мокрые от пота, прилипшие к лицу. Ткань кимоно была мятая, местами влажная от пота, от сырости. Губы пересохли от жажды, тело сковала усталость, глубокая, липкая, как ил на дне реки. Она давно перестала плакать. Теперь слезы были для нее роскошью, на которые у нее не хватало сил. Вместо них пришло тихое и упрямое решение: я выживу. Не ради себя, ради тех, кто жертвовал за нее своими жизнями. Саюри смотрела своими серо-голубыми глазами в пустоту от усталости; на мгновение она закрыла глаза и в этот момент услышала шаги. Шаги ровные, спокойные. Она сжалась, думая, что сейчас придворные дамы снова будут над ней измываться.

Дверь открылась с противным скрипом, и на пороге стояла девушка в светлом кимоно. Саюри узнала ее сразу же, несмотря на то, что видела слабо из-за изнеможения. Она узнала по осанке, по легкости в движениях, которые были чуть медленнее, чем у остальных. Это была принцесса Хина, а позади нее в тени — две служанки. Она молчала, просто смотрела на пленницу.

Саюри попыталась подняться, хватаясь за стену; ноги не сразу послушались, колени дрогнули, она чуть не упала, но хватка за стену ее удержала, и она встала, поклонилась глубоко, как ее учили, как помнило ее тело, даже когда разум был на грани.

Принцесса сделала шаг вперед, взгляд ее был острым, но в нем не было злости, сочувствие и еле заметное сожаление из-за опоздания.

— Я помню тебя, мы с тобой однажды ночью в саду встречались. — Ее голос был тихий, охрипший. — Тебя зовут Саюри?

— Да, Ваше Высочество, — служанка кивнула.

Хина задержала взгляд на ее руках, тонких, с ссадинами от грубой работы, на запястьях, на осунувшемся лице.

— Ты спасла жизнь моей племяннице... — продолжила Хина тихо. — К сожалению, императорская семья не умеет благодарить тех, кого нужно благодарить. Ты пойдешь со мной.

— Но... — Саюри выпрямилась сильнее, игнорируя незаживающую рану на спине. — Куда?

— В безопасное место и под мою личную защиту. — Хина смотрела прямо в глаза Саюри.