Глава 6

Молчит река,

Но в темной глубине

Шепот уносит страх.

Утро в Золотом Крыле было бесцветным; туман укутал всю столицу в очередной снежный день. Саюри медленно шла вдоль деревянной галереи, ступая по холодным доскам. Тот редкий, хрупкий покой, который витал над павильоном Юмеко, казалось, длился вечно. Несмотря на ранний час, аромат жасмина уже расползался по коридорам: тонкий, вязкий, как шелк по коже. В павильоне госпожи Юмеко всегда пахло одинаково: аромат жасмина, влажной древесины и чуть горьковатого дыма от утреннего угля оседал на легких всех, кто задерживался в павильоне императорской фаворитки. Этот аромат стал ее печатью и хрупким, редким для дворца спокойствием.

Саюри остановилась перед массивной дверью, глубоко вдохнула и поклонилась, хотя вокруг не было ни души. Юмеко не нуждалась в напоминании о почтении. Само почтение просто витало рядом с ней. Госпожа сидела на террасе, спиной к залу, лицом к саду. Ее силуэт был тонким, почти хрупким, как у принцессы Хины. Кимоно цвета весенней сливы, широкие рукава аккуратно сложены на коленях, а волосы строго собраны высоко и туго, с золотой шпилькой, как струна в инструменте. Юмеко пила чай, смотря на императорский закрытый сад вдали, куда не было доступа никому без дозволения императора или его семьи.

— Госпожа, вы звали меня, — тихо сказала Саюри, стоя позади нее.

Юмеко не обернулась сразу. Она продолжала с интересом смотреть на оголенный заснеженный сад, где легкий ветер покачивал ветви бамбука, словно кто-то невидимый проходил между стеблями.

— Да, — наконец она подала свой привычно безразличным, ровным, тягучим голосом. — Подойди ближе.

Саюри сразу же подошла и опустилась на колени перед несокрушимой любимицей императора.

— С этого дня ты закреплена за моим павильоном. — Голос Юмеко смягчился, но, тем не менее, каждое слово резало воздух. — Императрица согласилась. Но я не привыкла брать ненужных людей, если ты понимаешь, о чем я.

— Благодарю вас за милость, госпожа. — Саюри опустила голову ниже.

— Ох, милости здесь нет места, — женщина наконец повернула голову и посмотрела на Саюри. Ее глаза были глубоко темными, но в них мерцало что-то такое, что женщина, привыкшая к боли, всегда замечает первой: скрытая настороженность. — Мне нужна служанка, которая умеет молчать и больше слушать. И... несомненно, видеть больше, чем могут сказать ее глаза.

Саюри на мгновение прикрыла глаза, подавляя желание устало вздохнуть от понимания, что ее втягивают в интриги между двумя сильными женщинами. Однако, сохранив самообладание, Саюри только кивнула, а тонкий указательный палец Юмеко показал в сторону сада.

— Ты будешь ухаживать за императорским садом. Не просто чистить снег и весной подрезать листья. — Юмеко прикрыла глаза, глубоко вдыхая запах утреннего воздуха, и Саюри заметила не свойственные госпожам синяки под глазами. — В саду слышно все, что пытаются скрыть во дворце. В саду разговаривают, когда думают, что их никто не слышал, но сад всегда был лучшим свидетелем.

Юмеко медленно поднялась почти бесшумно и грациозно, с хитрым прищуром, как у хищной птицы.

— Грамоте обучена? — Наложница смотрела на служанку снизу вверх. — Не строй дурочку, по твоим движениям видно, что ты далеко не из богом забытой деревни.

— Обучена, госпожа. — Саюри не отрицала, но и не яро поддерживала разговор.

— Тогда еще ты будешь сортировать ткани, переписывать свитки, приносить чай... — Юмеко уперлась ладонями о деревянные перила, не смотря уже на служанку. — По утрам убирать снег перед павильоном. Все просто, ничего излишнего, как у Мисаки. Однако должна предупредить: я не терплю хаоса, ни в своем доме, ни в людях.

— Я поняла, госпожа. — Саюри поклонилась.

Юмеко подозвала Саюри пальцем к себе, а когда та подошла, их лица оказались почти на одном уровне. Наложница смотрела на Саюри с лисьим прищуром; уголки глаз ее были красные, то ли от природы, то ли от недосыпа.

— Здесь... — ее палец провел по деревянному перилу. — нет места ошибкам. Понимаешь?

— Да.

— Хорошо, — Юмеко выпрямилась, приняв величественную позу, словно она была императрицей. — Можешь приступать сейчас. Сад уже ждет тебя, ночью снега навалило.

***

Саюри не ответила Юмеко, лишь привычно поклонилась и вышла в сад. Мороз сделал ее лицо красным, но это ее заботило в последнюю очередь. Императорский сад не был похож на остальные в Золотом Крыле. Здесь все выглядело упорядоченно, до пугающей симметрии. Камни размещены на одинаковом расстоянии друг от друга, оголенные ветки подрезаны идеально прямыми линиями, а каждая лампа висела точно на одной, идеально выверенной высоте. Что удивительно, сад не казался мертвым. Напротив, он был живее любого другого. Жив, как дыхание подземных корней, которым благоволят члены императорской семьи. Сад жил, как тишина перед бурей.

Саюри взяла маленькие ножницы, корзину и опустилась на колени возле замерзших кустов лотоса, стремясь спасти их, помочь им перезимовать. Руки ее работали автоматически, точно зная, что делать. В окия ее, девочкой, заставляли ухаживать за садом, за цветами, за миниатюрными деревьями, учили пересаживать цветы зимой. Тогда она ненавидела это, симулировала болезни, лишь бы не пойти со всеми майко на уроки по пересадке цветов, но сейчас сад был единственным местом, где никто не поднимал на нее руку. Единственная память о старой, спокойной и стабильной жизни. Повторяя одну и ту же механику рук, Саюри вспомнила, как она испачкалась в грязи, когда пересаживала алоэ, чихая от пыли и грязи, пока другие майко смеялись над ней. Не осознавая этого, на ее лице появилась умиротворенная улыбка. От старых воспоминаний ее отвлекли чужие шаги. Она слышала, как хрустит снег под ногами Юмеко, запах жасмина начинает бить в легкие, но она не оборачивалась.

— Очень хорошо, — глубоко вдохнула Юмеко. — Дыши медленно. Здесь настоящий, священный покой, и его нельзя нарушать ни страхом, ни смятением.

Юмеко не ждала слов Саюри. Она также тихо ушла, как и пришла, но даже после того как шаги стихли, кожа Саюри все еще ощущала ледяное прикосновение ее присутствия. Тихий зимний сад все еще привлекал Саюри своей умиротворенностью, которая ей так не доставала во дворце. Она не посмотрела вслед своей госпоже, продолжая облагораживать этот сад.

Она стояла на коленях у бамбуковой ограды, аккуратно собирая остатки опавших листьев. Ее движения были точными и бесшумными, как ее учила наставница Азуми. В императорском саду нельзя было шуметь. Здесь все существовало благодаря тишине: та симметрия камней, ровные линии деревьев, тени, которые ложились словно идеально вымеренные. Ее взгляд упал на дальнюю арку, за которой рос кедр необычной формы. Он был покрыт снегом, прекрасен, как работа самого лучшего художника. В окия у нее было похожее дерево, наставница Азуми говорила: «Кедр — дерево стойкости. Почти как женщина». Саюри знала, что в ту часть сада ей запрещено, но ей просто хотелось дотронуться до дерева, помолчать и почтить всех, кто умер в дороге из Саран в Кейтацу. Она сделала всего три шага в центральную сторону сада. Три тихих шага, и мир вокруг словно изменился.

Здесь был иной запах, холоднее и чаще, при этом воздух стал плотнее, глубже. Саюри застыла и поджала губы, в ее голове пронеслось: «Закрытая часть...». Она уже собиралась быстро отступить назад, но не успела. За ее спиной раздался звук, едва уловимый, но тень тяжелая, давящая на ребра. Она повернула голову медленно и замерла.

Император стоял под аркой, словно часть этого пейзажа. На нем было обычное кимоно темно-синего цвета, волосы частично распущены, частично собраны. Лицо же было привычно спокойное, но опасное своей неподвижностью. Он не двигался, двигались его глаза — острые, холодные и каким-то образом слишком живые, и его взгляд был направлен на Саюри. Служанка в обносках, в снегу стояла неподвижно, страх сковал ее тело, хотя в голове молнией пронеслось: «Поклонись, дура!», но предательское тело заставило ее стоять как пойманная лиса в курятнике.

— Давно у нас такие смелые служанки? — он первый подал голос. — Как ты осмелилась войти сюда?

Саюри проклинала себя за то, что опустилась на колени перед своим колонизатором, и лбом коснулась заснеженной земли.

— Ваше Императорское Величество... я... простите... я не знала... госпожа Юмеко велела мне... я... я... — Слова путались на ее языке. Воздуха стало мало. Она уже прищурилась, ожидая удара, приказа стражникам назначить ей двадцать ударов палкой. Однако Тэнсей не двигался, тишина густела, а от этого становилось страшнее.

— Не знала? — повторил он негромко, будто проверяя это слово на вкус. — Это сад, куда даже императрица не входит без моего разрешения.

Тэнсей прошел вперед, снег слишком громко хрустел для Саюри. Ее грудь сжалась, она готовилась услышать страшный приговор, но услышала другое.

— Подними голову.

Она не сразу осмелилась, думая, что ей послышалось. Однако не исполнять приказ императора она не решалась. Саюри медленно подняла свое лицо, снежинки падали на ее ресницы, а ее серые глаза становились как иней на зимнем солнце. Девушка ощутила всем нутром, что император не просто смотрит на нее, а изучает ее. Словно в ней есть что-то ему непонятное, что-то лишнее, непредсказуемое, сбой в привычном порядке дворцовой жизни.

— Ты служанка Юмеко, — это был не вопрос, а констатация факта. — Верно?

— Да, Ваше Величество.

— Она сказала тебе не выходить за центральную дорожку?

— Нет, но я знала... — Саюри понимала, что если подставит Юмеко, та не заставит себя долго ждать, но в ее мыслях поселилось осознание, что фаворитка императора грамотно подстроила все.

— И ты решила ослушаться? — В его голосе не было гнева, но, несмотря на спокойный тон, служанка чувствовала, что за этим бархатным голосом прячется лезвие.

— Ваше Величество... это... это было ошибкой. Я увидела дерево и я... вспомнила. — Юна сглотнула комок в горле, укусив кончик языка, саму себя останавливая. Зачем ведь императору выслушивать ее проблемы и воспоминания. — Я не хотела нарушить запрет.

— Но, тем не менее, ты нарушила.

Саюри не знала, что ответить, отрицать правду не было смысла. Зная репутацию императора, она даже боялась дышать слишком громко. Тэнсей же, смотря в ее серые глаза, лениво перевел взгляд и осмотрел плоды труда этой служанки из Саран.

— Ты умеешь говорить правду, — Тэнсей перевел задумчивый взгляд на Саюри. — И умеешь бояться. Это редкое сочетание. Те, кто боятся, постоянно лгут, но, тем не менее, здесь никто не должен ходить без моего разрешения. — Император сделал недолгую паузу. — Поэтому я хочу понять, что заставило тебя переступить этот запрет?

— Дерево... — Саюри опустила глаза, говоря еле слышно, сгорая от стыда. — Оно похоже на то, что было в моем доме. До того, как... — Саюри не стала договаривать императору его же преступление.

Тэнсей смотрел на Саюри, не сводя взгляда, слегка склонив голову набок. Он наблюдал за служанкой долго, удивляясь, как она может ему же в лицо сказать о его деяниях против ее народа.

— На севере? — вдруг спросил он.

— Да... — ее сердце забилось слишком быстро. Саюри было не по себе, что император сам заводит разговор с ней, а не отправляет на казнь.

— Но на севере кедры выше, — он слегка прищурился. — И они не обработаны человеческой рукой. Ты видела их?

— Да, я родилась среди них. — Она подняла взгляд на императора и тут же опустила. — Но в Хаген, в столице Саран, они маленькие, и за ними ухаживают. Однако северные кедры более пригодны для жизни.

Тэнсей медленно выдохнул, и в его взгляде мелькнула тень воспоминания, тень другой, искалеченной жизни.

— Я тоже жил на севере. — его голос стал тише. — Достаточно долго, чтобы помнить холод, который режет кости.

Саюри слишком быстро подняла взгляд, будто желая убедиться, что император вместо шелка жил среди меха и пронзающего холода, но она столкнулась с его взглядом. Прямым, горячим и неожиданно живым. Они оба почувствовали, что они впервые на одном уровне. Не равные, нет, но не заснеженная земля и трон. Мир сузился до этих двух точек.

— Встань, — сказал он, заметив ее взгляд.

Саюри медленно поднялась. Юбка от поношенного кимоно промокла, ноги дрожали, но она упрямо стояла, всем видом крича, что ее не сломить. Тэнсей осмотрел ее с головы до ног несколько секунд, во взгляде его не было заинтересованности, но была задумчивость.

— Юмеко выбрала тебя не зря, — он кивнул, подтверждая свою же мысль, о которой служанке напротив оставалось догадываться.

— Я... не понимаю...

— Поймешь, — он развернулся, проходя мимо нее. — Если не умрешь раньше.

Саюри дрогнула всем телом, услышав о смерти, снова готовилась услышать приказ позвать стражников и избить ее бамбуковыми палками до смерти. Однако император остановился и бросил через плечо:

— Запомни, — его голос был тихий, но будто мир весь был в этом одном слове. — В этот сад нельзя входить никому, но сегодня я позволил. — Тэнсей повернул голову через плечо, смотря на Саюри. — Во второй раз такого не будет.

Император Тэнсей ушел, Саюри осталась стоять одна, дрожащими ногами, среди тишины и слишком громкого собственного сердца, и только когда шаги его исчезли, она поняла: «Он мне не угрожал. Он меня предупреждал».

*** 

Саюри не успела отогреться, привести мысли в порядок, как получила новое поручение: отнести чистые полотна в кухню. Она взяла стопку тканей и направилась в сторону теплого коридора, где пахло рисом, углем и рыбой. В кухне всегда было шумнее, чем в любом другом уголке дворца. Если в залах говорили красиво, осторожно, скрывая клинки поклонами, то здесь служанки говорили правду. И, как казалось, правды было слишком много. Когда девушка вошла, несколько служанок сразу же замолчали. Они скользнули по ней взглядом: одни равнодушные, другие настороженные, третьи оценивающие.

— Положи там, — старшая служанка кивнула на деревянную лавку.

Она поставила стопку и собиралась уйти, но слова, прозвучавшие за спиной, невольно остановили ее. Девушки говорили тихо, однако в тишине павильона госпожи Юмеко шепот слышен лучше крика.

— Говорят, одну наложницу нашли утром, — сказала одна из служанок, помешивая суп. — Повесилась, говорят.

— Повесилась? — передразнила другая. — Да не смеши меня. Она же вчера еще ходила, смеялась, говорила, что теперь настали ее золотые года.

— Смеялась... — фыркнула третья. — Все смеются перед смертью. Кто-то добровольно, а кто-то — потому что так проще прикрыть страх.

— Я слышала совсем другое, — сказала девушка у очага. — Что ее убили.

В кухне повисла тишина, а Саюри продолжала стоять у двери, будто вросла в пол.

— Убили? — повторила служанка, что мыла миски. — Кто ее тронет? Она же была...

— Беременна, — перебила другая и кивнула. — Поэтому и убили.

Бывшая гейша вслушивалась в разговор так, словно не она стала свидетелем жестокого убийства прошлой ночью и не знает, на чьих руках кровь невинной. Кухню наполнил слишком знакомый для нее голос.

— Вы все говорите слишком громко, — Надзуна стояла у стены, облокотившись на мешок с рисом. На ее лице сверкала саркастичная полуулыбка, тень насмешки в глазах. Служанки прекратили шептаться, испугавшись, вдруг их кто-то услышит, и только тогда внимание Надзуны перешло к Саюри. — Саюри, ты чего такая бледная? Ты услышала верхушку, я думала, ты давно поняла, что здесь умирают все, кто смеет забеременеть от императора. Все до одной. И это не сплетня, а правда. Любая, кто забеременеет, внезапно исчезает: то самоубийство, то болезнь, то падение и несчастный случай... однажды третья наложница упала так, что кишки...

Саюри вздрогнула и покрылась испариной от ужаса. Она быстро развернулась, намереваясь уйти, но Надзуна протянула руку и коснулась ее локтя.

— Это только начало, Саюри. — Она улыбнулась так, будто говорила о пустяке. — Не вздумай даже допускать мысли, что здесь кто-то умирает случайно. — Когда Саюри хотела уйти, Надзуна крепче сжала ее локоть, прошептав: — И не думай, что тебя это не касается.

Саюри выбежала из кухни, задыхаясь, шла вдаль, не имея точной цели. Она представляла тела бедных девушек, которые, возможно, искренне хотели стать матерями. Холодный воздух обдувал ее вспотевшее тело. Ее ноги дрожали, а в голове проносилось:

«Значит, каждая беременная женщина... умирает от рук другой женщины?»«Каждая?»«Каждая?»

Эти слова кружились у нее в голове снова и снова. Ноги привели ее в сад, который, слава богам, разрешен для слуг. Она почти добежала, пока не услышала этот тягучий голос, принадлежащий Надзуне.

— Саюри. — Надзуна ждала, пока та повернется, стоя в тени, прислонившись к колонне. — Если хочешь выжить, помни, что все, что здесь говорят, правда... и в то же время ложь. Но одно точно, никто не умирает здесь просто так.

— Зачем ты это мне говоришь? Зачем ты вообще увязалась за мной?! — вспылила Саюри.

— Потому что ты новая в павильоне Юмеко, — усмехнулась Надзуна. — Это не Мисаки, которая накричит. У Юмеко слишком много врагов... — она выдержала короткую паузу. — И слишком мало тех, кто живет дольше трех лет.

Надзуна развернулась и словно растворилась в тени, даруя Саюри долгожданное одиночество и спокойствие. Но теперь она понимала, что в павильоне Юмеко спокойствие — это лишь маска, под которой скрываются крики.

***

Месяцы сменяли друг друга с непривычной скоростью, снег подтаял, появились первые цветы, природа снова ожила. Саюри в служении у Юмеко была в относительно спокойном состоянии, ее не избивали, как Надзуну, что была в служении у императрицы Мисаки. Бывшая гейша привыкла за все время в Кейтацу к работе и была благодарна тому, что императорская фаворитка добра к своим слугам в сравнении с императрицей.

Раннее утро в павильоне госпожи Юмеко началось как всегда с тишины; впрочем, здесь никогда не кричали, не смеялись, не ругались. Саюри сидела на коленях у кромки деревянной галереи и подметала бамбуковой метлой тонкую крошку песка и засохших иголок. Со стороны можно было подумать, что она не чувствует ни холода, ни досок под коленями, ни сырости в воздухе. Движения были правильными, ритмичными, как у человека, привыкшего к тяжелой, но привычной нагрузке. Внутри у девушки была кромешная пустота, которой она сама приложила к этому усилия.

Она слышала, как сад дышит вокруг: где-то в глубине капала вода в каменную чашу, по веткам пробегал легкий ветер, в соседнем павильоне стукнули крышкой угольницы. Это все давало ощущение, что мир существует сам по себе, а Саюри  лишь временная часть интерьера.

— Саюри.

Ее имя прозвучало тихо, без резкости, но хватило одного слова, чтобы кожа на затылке покрылась мурашками. Этот тягучий, вечно задумчивый голос невозможно было перепутать. Ее звала Юмеко, и Саюри тут же поднялась, склонила голову и развернулась лицом к своей госпоже.

Юмеко стояла на верхней ступени, словно она только что выросла из тени дверного проема. В простом кимоно цвета темной вишни, с высокой прической, она не выглядела ни беззащитной, ни агрессивной. Скорее, как человек, которому свойственно руководить хищниками, оставаясь мягкой для чужих глаз.

— Подойди, — сказала госпожа.

Саюри приблизилась, все еще с опущенной головой чуть ниже, чем то требовал этикет. На всякий случай лучше указать полностью уважение, чем уйти с окровавленной спиной, если какая-то служанка, желая выслужиться, расскажет о неуважении к фаворитке императора. Юмеко стояла какое-то время молча, рассматривая ее с лисьим прищуром. В ее взгляде не было ни жалости, ни раздражения, только сосредоточенное любопытство. Словно в ее руках новый инструмент, и ее мысли о том, выдержит ли этот инструмент всей нагрузки.

— Тебя окончательно закрепили ко мне на служение. Никаких встреч с служанками Мисаки. — Она перевела взгляд на зажженные благовония. — Хорошо, что императрица-мать уже приняла окончательное решение о твоей службе. Мне надоело менять служанок каждые две недели, а ты два месяца хорошо старалась.

— Благодарю вас за доверие, госпожа, — Саюри поклонилась ниже, но кончик ее губ еле заметно приподнялся. Слово «доверие» в этом дворце звучало как шутка.

— Доверие... — Юмеко чуть улыбнулась, уловив интонацию служанки. — Это слишком громкое слово. Скорее, я не люблю пустых людей. Слишком много пустоты тоже утомляет. — Она слегка повернула голову в сторону, показывая рукой на дальний коридор. — Тебе нужно подготовить чайный зал. Справишься?

— Да, госпожа.

— Это мы и посмотрим, — спокойно сказала она. — Зайдешь сейчас. Я объясню, что именно мне нужно.

Чайный зал Юмеко не был похож на парадные комнаты других наложниц. Никакой показной роскоши, стены без позолоты, ширмы с тонкой росписью гор и тумана, от которых визуально становилось прохладнее. На полу лежали плотные татами багрового цвета. В комнате не было ничего лишнего. Низкий столик, пара подушек возле татами, даже солнечный свет проникал едва-едва, чтобы не мешать тишине. Хозяйка вошла первая, потом повернулась к своей служанке.

— Здесь сегодня будут говорить правду, — Юмеко тихо начала, предварительно осмотревшись по сторонам. — А правда любит быть услышанной в правильном окружении. — Рука ее прошла вдоль стены, почти скользя ладонью по гладкому дереву. — Мне нужны идеальные условия. Чай должен успокаивать, но не усыплять. Цветы должны напоминать о том, что все живое держится на волоске, благовония не должны забивать запахи людей. Ты это понимаешь?

Саюри без слов кивнула. Она слишком хорошо понимала, что от нее требуется. В окия ее учили, что чайный зал — это сцена, а если сцена в правильном расположении, то гость сам выдает все, что держит внутри. Надо только правильно расставить чаши.

— Значит, ты выбираешь посуду, благовония, цветы, — продолжила Юмеко. — Убираешь лишнее, готовишь древесину, воду. Никто помогать и наставлять не будет. Считай, что это твое первое настоящее поручение, где права на ошибку нет. Ты поняла меня?

— Да, госпожа, — снова повторила Саюри.

— Чудно, — с притворной добротой Юмеко стряхнула пыль с плеча служанки. — Хочу посмотреть, на что ты еще способна, кроме как вытирать полы и чистить снег. Или же я ошиблась, что потратила на тебя время, что служанка не заслуживает?

— Я постараюсь оправдать ваше решение, госпожа, — Саюри смотрела себе под ноги.

— Вот и начинай сейчас. Я вернусь вечером с гостями. — Юмеко чуть качнула головой, удовлетворенная ответом служанки. Отойдя к дверям, на пороге она остановилась и, не поворачиваясь, добавила: — И еще, Саюри, не пытайся сделать как у других. Мне чужие вкусы не интересны.

Двери закрылись, и с Саюри осталась тишина и пустой зал. Несколько мгновений она стояла, дав свободу шуму своих же мыслей, но вскоре глубоко вдохнула и прикрыла глаза. Внутри, как всегда, все словно щелкнуло и стало ровным, как поверхность спокойной воды. Девушка подошла к шкафу, где хранилась посуда. На ее лице расцвела ностальгическая улыбка, ведь ей казалось, что она больше никогда не будет прикасаться к фарфору так, как прикасалась в окия, с уважением, граничащим с благоговением. Здесь, во дворце, чаши были не искусством, скорее орудием. По ним били, их швыряли, разбивали в приступах злости.

На верхней полке стоял набор из шести чаш и чайником с длинным, плавным носиком. Белый фарфор с едва заметным рисунком бледно-серых волн, никакой позолоты, никакой кричащей роскоши, только легкость, не требующая внимания. Она аккуратно взяла чашку в ладони, внимательно рассматривая. Вес чуть легче, чем привыкли богатые мужчины, край гладкий, не режущий губы. Саюри расставила чаши на подносе, три и три с легким смещением, дабы не вызывать ощущение строя солдат. Рядом поставила пиалу для воды, бамбуковый черпак, темную деревянную коробочку для чая. Движения выходили аккуратными, уверенными, слишком точными для служанки. Скорее, так двигаются те, кому годами вдалбливали понимание, что лишнее движение — это результат дурного воспитания.

От оставленной посуды девушка перешла к благовониям. В низком сундуке у стены лежали коробочки: она открыла одну, почувствовала густой запах жасмина и сразу же закрыла. Открыла другую, в нос ударил тяжелый сандал, тоже не подходит. Следующий, лотос показался слишком сладкий для разговора, где будут резать друг друга словами. Четвертая коробка выглядела проще остальных, темное дерево, внутри палочки неброского, серо-зеленого цвета. Саюри поднесла одну палочку и вдохнула. Аромат сливы после дождя, чуть холодный, чистый аромат, без приторности. Она улыбнулась, прошептав в пустоту: «Вот оно!». Такие благовония не забивают воздух, не прячут живые запахи людей: пот, вино, ткань, страх. Они только меняют температуру комнаты, делают ее яснее. В таком запахе трудно лгать уверенно и до конца. Бережно она положила выбранную коробочку на край стола, чтобы зажечь палочки перед самой встречей. Осталось самое важное, самое трепетное — цветы.

Цветы в Золотом Крыле были как женщины: красивыми, но почти всегда назывными. Сорваны в нужный момент, поставлены в нужное место, чтобы прожить ровно столько, сколько потребует чей-то взгляд. В глубине зала, в вазе уже стояли ветки камелии, белые, безупречные. Смотря на них, в груди Саюри что-то сжалось. Эти цветы были слишком честными в своей ложной невинности, а Юмеко такое не любила. Девушка вышла на узкую террасу, вдохнула прохладный воздух. Сад пах влажной землей и ранним солнцем. У каменной кромки, ближе к воде, росли первые ирисы, слишком хрупкие на вид, но упрямо торчащие из холодной почвы. Саюри спустилась, присела на корточки и провела ласково по стеблю. Холодное, крепкое и живое.

«Цветы должны говорить за тебя, когда ты молчишь. Вот в чем истинное искусство. Ты можешь признаться в любви, выказать уважение, кричать о помощи, когда голос сорван», — всплыли слова наставницы Азуми.

Саюри срезала три ириса, вернувшись в зал, выбрала узкую черную вазу и стала собирать композицию. Работая над икебаной, она напевала песню, которую ей пела ее матушка, когда та была совсем ребенком. Она собиралась поправить угол наклона стебля в очередной вазе, когда дверь тихо скользнула в сторону и раздались громкие шаги, которые никак нельзя спутать. Шаги ровные, уверенные, человека, привыкшего идти туда, куда другие только смотрят. Сердце Саюри мгновенно участилось. Она выпрямилась, развернулась и опустилась в глубокий поклон.

— Ваше Императорское Величество...

— Я искал Юмеко, — сказал знакомый, спокойный, чуть сдавленный от усталости голос. — Но вижу... ее здесь нет.

Тэнсей остановился почти в центре комнаты, зал сразу же изменился, будто в баланс, который так тщательно выстраивала Саюри, внезапно добавили нечто тяжелое. Она не поднимала головы.

— Госпожа Юмеко в своих покоях, — тихо произнесла она. — Она велела мне подготовить зал к вечерней встрече.

Пауза выдалась долгой. Определенно длиннее, чем положено, когда император случайно сталкивается со служанкой. Он тоже ее узнал, в этом не было никакого сомнения.

— Поднимись, — после длительной паузы император сделал полшага к ней.

Она послушалась, как бы ее сердце не глушило ее здравый смысл. Медленно, стараясь, чтобы дрожь в коленях была незаметна. Взгляд подняла лишь до уровня его груди, смотря на слишком простое темное кимоно для императора. Лишь затем, словно вспомнила, что она когда-то своими глазами была предметом обожания на родине, когда ее сравнивали с богиней Сэйва, богиней красоты и соблазна, она подняла взгляд выше. Однако настороженность никуда не исчезла. Он смотрел прямо на нее. Серые глаза встретились с его темными, и на мгновение мир сузился до этого контакта.

— Ты... служанка Юмеко, — в голосе императора не было властности, наоборот, любопытство, словно он проверял не факт, а сам себя: помнит он или нет.

— Да, Ваше Величество.

Император перевел взгляд на цветы в нише, на чайный стол, благовония. Взгляд был прицельным и внимательным, как у человека, который привык оценивать не только людей, но и обстановку, в которой ему придется говорить то, что будут разбирать по словам.

— Это ты подготовила? — спросил он, осматривая с любопытством ирисы.

— Да.

— Сама?

— Да, Ваше величество. По приказу госпожи.

Тэнсей подошел ближе к нише, осторожно наклонился, чуть сдвинул подбородком линию, глядя на композицию под другим углом.

— Ирисы вместо камелий, — не разгибаясь, он поднял взгляд на Саюри. — Интересный выбор. Почему не камелии? — он снова перевел взгляд на цветы. — Обычно их ставят, когда хотят показать чистоту намерений.

Вопрос звучал вроде привычным равнодушием, свойственным императору, но они оба чувствовали искренний интерес, как у ребенка, познающего мир. Не испытание, не унижение, не желание поймать на ошибке.

— Камелии... — Саюри глубоко вздохнула. — слишком... честны в своей лжи, Ваше Величество.

— Лжи? — Тэнсей выпрямился, смотря в серые глаза напротив.

— Они выглядят безупречно, — она продолжила, чувствуя, как под его взглядом каждое слово становится тяжелее на языке. — Белые, круглые, ничего лишнего. Но они... мертвы с самого начала. Лепестки не рассыпаются по одному, как у живого цветка. Они падают целиком, как отрубленная голова. — Саюри подняла на императора неуверенный взгляд, но тот молчал, смотря периодически на нее, на цветы и на чаши. — Ирисы живут меньше, но в них есть движение. Они напоминают, что даже прекрасное есть хрупкое. Это ближе к правде...

После ее слов, как густой туман, опустилась тишина, она была пугающей. Однако потом Тэнсей коротко фыркнул, уголки его губ приподнялись и на левой щеке показалась ямочка. Это был не смех, но что-то близкое.

— Для служанки ты слишком много философствуешь о честных разговорах, — заметил он, в голосе на мгновение исчез его холод. 

— Прошу прощения, Ваше Величество... — Саюри снова опустила голову, легонько покусывая кончик языка за то, что позволила себе забыть, что она уже не в окия. — Я перешла границы.

Вместо строгости он подошел к столу, взял одну из чаш и повертел ее в пальцах. То, как он держал фарфор, выдавало, что к вещам он относился так же, как к людям: проверял вес, баланс и прочность.

— Эти чаши... — он чуть стукнул по краю ногтем, тонко. — ...выбирают те, кто не хочет, чтобы собеседник думал о золоте.

— Вы правы, Ваше Величество, — она невольно подняла взгляд.

— Кто тебя этому научил? — он положил чашу на стол. — Про северную деревню не вздумай даже говорить. Не делай из себя дуру, которой не являешься.

— В окия меня научили этому... — после этих слов она задержала дыхание на мгновение. — На родине я была майко.

— Майко... — задумчиво повторил он. — Несостоявшаяся гейша, ставшая служанкой в гареме колонизатора. — его взгляд скользнул по ее тонким, чуть набитым суставам от работы, по чернильным следам на пальцах, по линиям запястий и снова вернулся к ее лицу. — И как тебе... новая жизнь?

Саюри застыла, словно все ее тело перестало функционировать от человеческого вопроса. Она не была готова к этому. Легче было ответить на приказ, на крик, даже на обвинение. Стерпеть пощечину или оскорбление, но не на человеческое «как?»

— Жизнь... не спрашивает, нравится ли, — произнесла она после короткой паузы. — Жизнь просто... живут.

— Ты умеешь говорить так, чтобы ничего не сказать. — Тэнсей смотрел на нее еще несколько ударов сердца. Взгляд стал чуть мягче, на маленькое мгновение. Так быстро, что обычная служанка не заметила бы. — Тебя хорошо учили.

— Это единственное, чему я рада из того, чему меня учили, — вырвалось у нее, но было уже поздно, чтобы остановиться, а он отметил про себя эту фразу.

— Юмеко будет довольна, — в его голосе снова появился привычный холод. — Ее почерк, но не ее рука. Передай ей, что я приходил. — добавил он, уже направляясь к выходу. — И что я не жалею, что поручил ей уход за императорским садом. — уже выходя, он остановился и повернул голову через плечо в сторону служанки. — И запомни, Саюри из Саран. В этом дворце мне редко кто говорит правду, даже в виде сказок о цветах. Не разучись... выбирать правильно. И не говори никому, что была майко. Твое секретное оружие должно быть известно лишь одной тебе.

Саюри низко поклонилась, оставшись снова наедине, но теперь ее душило осознание: чем больше он ее замечает, тем короче ее жизнь, особенно если узнает Мисаки или Юмеко решит, что это ей мешает.

Но в те мгновения, когда император обсуждал с ней ирисы и чаши, в его голосе не было ни титула, ни дистанции богоподобного существа, а детское любопытство. Был человек, который устал быть судьей всего мира и на пару минут задержался в комнате, где кто-то еще умеет думать, кроме него.

И эта мысль грела сильнее, чем следовало.