Глава 22 Спутники

     Эти шестеро были веселой компанией и имели сходные вкусы и интересы. Казалось, не будет конца новым источникам радости, которые приносил с собой каждый новый день и среди них не последнее место занимало очарование товарищеских отношений, ставших неотъемлемой частью этой походной жизни. Как сказал Джейми однажды вечером, когда все они сидели у костра: – А знаете, здесь, в лесу, мы, похоже, узнали друг друга гораздо лучше за одну неделю, чем могли бы узнать за целый год в городе. – Да, я чувствую это... и удивляюсь, почему это так, – негромко откликнулась миссис Кэрью, ее глаза с мечтательным выражением следили за скачущими языками пламени. – Я думаю, здесь есть что-то такое в воздухе, – вздохнула со счастливым видом Поллианна. – Есть в небе, лесах и озере что-то такое... ну, в общем есть, и все. – Наверное, ты хочешь сказать, все дело в том, что здесь мы скрыты от всего остального мира, – заметила Сейди Дин странно дрогнувшим голосом. (Сейди не присоединилась к общему смеху, последовавшему за неуклюжим окончанием последней фразы Поллианны.) – Здесь все такое настоящее и неподдельное, что мы тоже можем проявить наше настоящее и неподдельное и... и быть не тем, чем считает нас мир лишь потому, что мы богаты или бедны, влиятельны или неприметны, но тем, что мы есть на самом деле. – Хо! – с легкомысленным пренебрежением отозвался Джимми. – Все это звучит прекрасно, но настоящая причина, подсказанная здравым смыслом, – здесь нет никаких кумушек, которые сидели бы на своих крылечках, обсуждали каждый наш шаг и рассуждали между собой о том, куда мы идем и почему, и как долго там пробудем! – Ох, Джимми, ты всегда лишаешь все поэзии! – со смехом упрекнула его Поллианна. – Но это моя профессия, – возразил Джимми. – Как же, ты полагаешь, я смогу строить плотины и мосты, если не буду видеть в водопаде ничего, кроме поэзии! – Разумеется, не сможете, Пендлетон! А именно мост – самое главное... всегда, – заявил Джейми тоном, неожиданно заставившим притихнуть всех, сидевших у огня. Молчание длилось, однако, лишь какое-то мгновение, так как почти сразу же его нарушила Сейди Дин, весело бросив: – Пф! Я всегда предпочту водопад без всякого моста. Мосты только портят вид! Все засмеялись, и напряженность куда-то пропала. Затем миссис Кэрью встала: – Ну-ка, детки, ваша суровая дуэнья говорит: «Пора спать!» И с веселым хором пожеланий доброй ночи компания разошлась. Так проходили дни. Для Поллианны это было чудесное время, и все же самой чудесной оставалась именно прелесть дружеского общения – общения, которое разнилось в деталях, в зависимости от того, кто был с ней, но тем не менее всегда доставляло удовольствие. С Сейди Дин она говорила о новом Доме молодых работниц и о том, какую замечательную работу ведет миссис Кэрью. Говорили они и о прежних днях, когда Сейди стояла за прилавком и продавала банты и ленты, и о том, что сделала для нее миссис Кэрью. Поллианна узнала также кое-что о пожилых родителях Сейди, оставшихся в ее родном городке, и о той радости, которую Сейди, при ее новом положении, смогла внести в их жизнь. – А по-настоящему начало всему этому положила ты! – сказала она однажды Поллианне. Но Поллианна лишь отрицательно покачала головой, решительно возразив: – Глупости! Все это – заслуга миссис Кэрью! С самой миссис Кэрью Поллианна тоже говорила о Доме молодых работниц и о других планах, касающихся работающих девушек. А однажды, во время прогулки в тишине сумерек, миссис Кэрью заговорила о себе и о своих изменившихся взглядах на жизнь. И как Сейди Дин, она заметила прерывающимся голосом: – А начало всему этому положила ты, Поллианна! Но Поллианна – так же, как в случае с Сейди Дин, – не захотела и слушать, а вместо этого заговорила о Джейми и о том, что изменил он в жизни миссис Кэрью. – Джейми – просто прелесть, – с нежностью ответила миссис Кэрью. – И я люблю его как собственного сына. Он не был бы более дорог мне, даже если бы действительно был сыном моей сестры. – Значит, вы все же не думаете, что он тот самый Джейми? – Я не знаю. Мы так и не выяснили ничего окончательно. Иногда я уверена, что это он. А потом у меня снова возникают сомнения. Но сам он – дорогой мальчик! – верит в то, что он и есть тот самый Джейми. Одно, во всяком случае, не вызывает сомнений: он хорошего происхождения. Джейми, с его талантами, отнюдь не обыкновенный беспризорный ребенок, а то, как замечательно воспринял он предоставленное ему обучение и воспитание, подтверждает это. – Конечно, – кивнула Поллианна. – А если вы так глубоко любите его, то не имеет значения, настоящий он Джейми или нет, не правда ли? Миссис Кэрью заколебалась. В ее глазах появилось что-то от прежней тоски и душевной боли. – Да, насколько это касается его, – вздохнула она наконец. – Только иногда я задумываюсь: если он не наш Джейми, то где... Джейми Кент? Здоров ли он? Счастлив ли? Любит ли его кто-нибудь? И когда я начинаю думать об этом, Поллианна, я чуть ли не схожу с ума. Мне кажется, я отдала бы... все, что у меня есть в этом мире, лишь бы действительно знать, что этот мальчик и есть Джейми Кент. Поллианна иногда вспоминала об этом разговоре, когда потом говорила с Джейми. Джейми был убежден в том, что он племянник миссис Кэрью. – Я просто чувствую, что это так, – сказал он однажды Поллианне. – Я думаю, что я Джейми Кент. Я думаю так довольно давно... так давно, что... что боюсь, если бы выяснилось обратное, я не смог бы этого перенести. Миссис Кэрью так много сделала для меня. Подумать только, что если б в конце концов я оказался чужим! – Но она... любит тебя, Джейми. – Я знаю... и от этого я страдал бы еще глубже – разве ты не понимаешь? – потому что страдала бы она. Ей хочется, чтобы я был тем самым Джейми. Я знаю, ей хочется. Ах, если бы я только мог что-нибудь сделать для нее... так, чтобы она гордилась мной! Если бы я только мог делать что-то, чтобы зарабатывать себе на жизнь, как настоящий мужчина! Но что я могу делать с... этими?... – произнес он с горечью, положив руку на лежащие рядом костыли. Поллианна была потрясена и глубоко огорчена. Впервые она услышала, как взрослый Джейми говорит о своем физическом недостатке. Она лихорадочно искала самые подходящие слова для ответа, но прежде чем ей удалось что-то придумать, выражение лица Джейми изменилось. – Пустяки! Забудь! Я не хотел говорить об этом! – воскликнул он весело. – Да и что касается игры, это была самая отвратительная ересь! Конечно же я рад, что у меня есть костыли. Они в сто раз лучше, чем кресло на колесах. – А твоя Веселая Книга... ты ведешь ее и сейчас? – спросила Поллианна все еще немного дрожащим голосом. – Конечно! У меня теперь целая библиотечка таких книг. Все в темно-красных кожаных переплетах... кроме первой. Первая – это та старая маленькая записная книжка, которую подарил мне Джерри. – Джерри! Я все собиралась спросить тебя о нем! – воскликнула Поллианна. – Где он? – В Бостоне, и его речь все так же образна, как всегда, только порой ему приходится смягчать выражения. И он по-прежнему связан с газетным делом, только теперь он добывает новости вместо того, чтобы их продавать. Занимается репортерской работой... Я смог помочь ему и мамусе. Можешь представить, до чего мне было приятно! Мамуся сейчас в санатории, лечится от ревматизма. – И ей лучше? – Намного. Она выписывается оттуда совсем скоро и будет жить с Джерри и вести хозяйство. Джерри в эти последние несколько лет восполнял пробелы в своем образовании. Он позволил мне оказать ему помощь, но только в виде ссуды. Он особо оговорил это в качестве условия. – Конечно, – одобрительно кивнула Поллианна. – Я на его месте поступила бы так же. Неприятно быть у кого-то в долгу и не иметь возможности расплатиться. Я знаю, каково это. Вот почему мне так хочется, чтобы я смогла как-то выручить теперь тетю Полли... после всего, что она для меня сделала. – Но ты уже помогаешь ей в это лето. Поллианна приподняла брови. – О да, я держу пансион. Можно так подумать, глядя на меня, да? – с вызовом бросила она, взмахом рук указав на все, что было вокруг. – Ни у одной хозяйки пансиона не было таких обязанностей, как у меня!.. А слышал бы ты зловещие предсказания тети Полли о том, что такое пансионеры! – она не могла удержаться от смеха. – Что за предсказания? Но Поллианна решительно покачала головой: – Никак не могу сказать. Великая тайна. Но... – Она умолкла и вздохнула, ее лицо снова стало печальным. – Так продолжаться не будет... не может. Отдыхающие – это только летом, а мне придется делать что-то и зимой. Я уже думала об этом. Вероятно, я... буду писать рассказы. Джейми, вздрогнув, обернулся к ней. – Будешь... что? – Писать рассказы... ну, чтобы продавать, понимаешь. Чему ты так удивляешься! Многие это делают. В Германии я знала двух девушек, которые писали рассказы. – А ты сама когда-нибудь пробовала писать? – Джейми по-прежнему говорил как-то странно. – Н-нет, пока еще не пробовала, – призналась Поллианна. Затем, в ответ на выражение его лица, она, как бы защищаясь, добавила, вскинув голову: – Я же сказала, что сейчас держу пансион. Не могу же я делать то и другое одновременно! – Конечно, не можешь. Она взглянула на него с упреком. – Ты думаешь, что у меня это не получится? – Я этого не сказал. – Не сказал, но выражение у тебя такое. Не знаю, почему у меня могло бы не получиться. Это не то, что пение. Тут не надо иметь голос. И это не как с музыкальным инструментом, на котором надо учиться играть. – Я думаю, это... немного... похоже. – Голос Джейми звучал приглушенно; взгляд был устремлен в сторону. – Как? Что ты хочешь сказать? Ведь тут только карандаш и бумага, так что... Это совсем не то, что учиться играть на фортепьяно или скрипке. На миг воцарилось молчание. Затем последовал ответ; голос по-прежнему звучал приглушенно, взгляд по-прежнему был устремлен в сторону. – Инструментом, на котором тебе предстоит играть, Поллианна, станет великое сердце мира; и оно кажется мне самым чудесным инструментом из всех, на каких можно научиться играть. На твое прикосновение, если ты окажешься искусной, оно отзовется улыбками или слезами – как тебе захочется. У Поллианны вырвался трепетный вздох. Ее глаза стали влажны. – О Джейми, как красиво ты выражаешь свои мысли... всегда! Я никогда не думала об этом так. Но это правильно. Как я хотела бы заниматься этим! Только, может быть, у меня не получится все это. Но я читала рассказы в журналах, кучу рассказов, и, похоже, я могла бы написать, во всяком случае, не хуже. Я обожаю рассказывать разные истории... Я всегда повторяю те, которые ты рассказываешь, и всегда смеюсь или плачу, когда их рассказываешь ты. Джейми быстро обернулся к ней: – Они действительно заставляют тебя плакать или смеяться, Поллианна? Да? – Было странное нетерпение в его голосе. – Конечно, Джейми, и ты сам это знаешь. И раньше, еще в городском парке, так было. Никто не умеет рассказывать так, как ты, Джейми. Это тебе, а не мне следовало бы писать рассказы. Послушай, почему ты не пишешь? У тебя получилось бы замечательно, я знаю! Ответа не последовало. Джейми, очевидно, не слышал ее, вероятно потому, что позвал в этот момент бурундука, пробегавшего поблизости через кусты. Впрочем, приятные прогулки и разговоры были у Поллианны не только с Джейми, миссис Кэрью и Сейди Дин; очень часто ее спутниками и собеседниками оказывались Джимми или Джон Пендлетон. Поллианна была теперь убеждена, что никогда прежде не знала по-настоящему Джона Пендлетона. С тех пор как они поселились в лагере, от его прежней угрюмой молчаливости не осталось и следа. Он ходил по лесу, купался и ловил рыбу с таким же энтузиазмом, как сам Джимми, и почти с такой же энергией. А по вечерам у костра он не хуже Джейми рассказывал о приключениях – и забавных, и бросающих в дрожь, – которые выпали на его долю во время путешествий в далекие страны. – В «пустыню Сара», как говорила Ненси, – со смехом вспомнила однажды вечером Поллианна, когда вместе с остальными просила его рассказать что-нибудь. Однако еще лучше были, по мнению Поллианны, те моменты, когда Джон Пендлетон, оставшись с ней наедине, говорил о ее матери – какой он знал и любил ее в давно минувшие дни. То, что он так говорил о ней, было огромной радостью для Поллианны, да, впрочем, и немалой неожиданностью тоже, поскольку никогда прежде не заговаривал он так открыто о девушке, которую любил так глубоко и безнадежно. Вероятно, и сам Джон Пендлетон испытывал некоторое удивление по этому поводу, так как однажды он задумчиво сказал ей: – Не знаю, почему я говорю об этом с тобой. – Но мне это очень приятно, – тихо отозвалась она. – Я знаю... но никогда не подумал бы, что мне захочется говорить об этом. Впрочем, это, наверное, потому, что ты так похожа на нее, такую, какой я ее знал. Ты очень похожа на свою мать, моя дорогая. – Что вы! Я всегда думала, что моя мама была красивая! – с нескрываемым удивлением воскликнула Поллианна. – Да, она была красива. Поллианна взглянула на него с еще большим удивлением. – Тогда мне непонятно, как я могу быть похожа на нее! Мужчина рассмеялся вслух: – Поллианна, если бы это сказала какая-нибудь другая девушка, я ответил бы... ну, да не важно, что я ответил бы. Ах, ты маленькая волшебница! Ты бедная, некрасивая маленькая Поллианна! Поллианна с неподдельным огорчением и упреком взглянула прямо в смеющиеся глаза мужчины. – Мистер Пендлетон, пожалуйста, не смотрите на меня так и не дразните меня... из-за этого. Мне так хотелось бы быть красивой... хотя, конечно, это звучит глупо. Но у меня есть зеркало, вы же знаете. – Тогда я посоветую тебе взглянуть в него, когда ты говоришь, – заметил мужчина наставительным тоном. Поллианна широко раскрыла глаза: – То же самое мне сказал Джимми! – Вот как! Негодник! – сухо отозвался Джон Пендлетон, а затем, неожиданно резко изменив тон, что было характерно для него, добавил очень тихо: – У тебя глаза и улыбка твоей матери, Поллианна, и для меня ты... красива! Неожиданные горячие слезы застлали глаза Поллианны, и больше она не спорила. Но, как ни ценила Поллианна эти разговоры, все же они были не совсем то, что разговоры с Джимми. В сущности, им с Джимми не надо было даже разговаривать, им и без этого было хорошо вдвоем. Джимми все понимал. С ним всегда было так легко и просто – не важно, говорили они при этом или нет. Здесь ничто не вызывало глубокого, мучительного сочувствия – Джимми был восхитительно большим, сильным и счастливым. Он не горевал о давно потерянном племяннике, не тосковал из-за утраты возлюбленной юных дней, ему не приходилось с трудом передвигаться на костылях – не было ничего, что так тяжело видеть и знать и о чем так тяжело думать. С Джимми можно было просто быть веселой, счастливой и свободной. Джимми был такой славный. Уж с ним-то всегда можно было отдохнуть!