глава 3. молчание

Он ждал. Ждал долго — и вот пришла она.

Лань, разминая свои грязные пальцы, держала за спиной длинный деревянный инструмент с дырочками.

— Что, это снова флейта? — спросил он с хрипотцой.В его голосе звучала заинтересованность, а серые глаза ярко сверкали радостью.

Он был босой, лохматый и патлатый. Волосы — чуть ниже лопаток, чёрные как ночь, а кожа — светлая.Две родинки под уголком губы будто случайно пририсованы к его лицу.Длинная кофта, что была велика и свисала, как мешок из-под картошки, закрывала белые, погрызанные в кровь пальцы.

Ему нравилось слушать флейту — звук, который был будто ураганом эмоций в его опустошённой от тепла голове.

— Она не просто дудит… она поёт, — прошептала рыжая.

После этих слов Лань накрыла пальцем-молоточком дырочку и трепетно подула, издавая ноту ми.

Через некоторое время оба наслаждались сладкой музыкой и приятным звуком дождя.Босо сидеть на холодной земле было одушающе,но никакой холод не мог разрушить это мгновение.Казалось, будто время остановилось —и вот, две пары глаз смотрят вглубь леса.

Клеон — мальчик с серыми глазами и длинными волосами, вечно унывающий.Он никогда не плакал — он только слушал.Его тонкие запястья всегда были закрыты,а мягкая кожа покрывалась шипами от прикосновений.

Он молчалив и внимателен.Ему доставалась лишь злоба и чересчур сильные обиды,которые он схватывал и подавлял глубже,терпел и молчал.

А потом настал день,когда детские слёзы стали только шрамом на лице.И с того момента хрупкие плечитолько одиноко царапались о ветви леса.

А всё потому, что он был Отшельником.

— А я не лучше, — вылетало каждый раз при разговоре от рыжей.

Её руки тоже были хрупкие, грязные.Да и сама она была такой.

Её пальцы скользили по деревянным отсечкам,а слёзы лились водопадами до кончика подбородка,пробираясь ей в сердце.

Детские пальцы схватывали на ходу сказанное и повторяли,но она продолжала плакать.

И что-то топило её в собственных слезах,не давая сделать ни капли вдоха свободной жизни.

Она не знала, что такое мгновение.Её время осталось с ней наедине.

И только Клеон ворвался в эту временную петлю,где Лань так и осталась — ни с чем.

Мальчик лишь молчал на такие фразы.

Его серые глаза впивались в руки, на которых не было живого места,в ужасно кривые ноги и хрупкую фарфоровую спину,которая прорезалась наголо.

Его тонкие лопатки служили крыльями,а нос нервно дышал, вспоминая что-то небывалое.Два огонька в глазах всегда бегали и не останавливались на одном месте,а руки всё время не слушались.

И всё это составляло не только плохое впечатление от окружающих —но и плохое впечатление от самого себя.

Он был тем, кто впивался в свои проблемыи накладывался на них — прямо в сердце.Ему было режуще больно,но ничего не происходило.

Что же могло быть?

Казалось, что светлые руки, которые когда-то потянулись к свету,упали в темноту.Работающая кость сломалась —и встать со спины было уже невозможно.

Что тот пережил — не знал никто.Но Лань не волновало отсутствие смеха и задора рядом с ним.Он молчал и слушал.

Она тихо рассказывалаи вешала на всё ярлыки,прикрывая запястьями свою улыбку.

Только длинные, паучьи пальцы так крепко держали её запястья.И только серые глаза всматривались и с интересом смотрели на её жизнь.Только чёрные волосы развевались на ветру,и только истерзанные губы мягко плыли при рассказах Лани.

Каждый день уходил закатом быстро

только когда они сидели там,под густым сбором листвы,а вокруг квакало болотои кипело бурчание дня.

Рыжая видела то, что не должна была.Но она молчала.

Битые раны и синяки...Её детский разум не понимал —неужели жизнь такое может?

И хотелось плакать от неизвестного.Но её мысли посещали мысли страшнее.

Она понимала,почему Клеон ворвался в её жизньтаким диким и потерянным,сбитым с пути...

Неужели всё потому,что он — Отшельник?

В голосе мальчика всегда стояла дрожь.Он даже молча говорил —своими туманными глазами.

Он хотел говорить,но будто немел каждый разпри попытке взлететьи понять,каково это — говорить.

Но за его жизнь всегда говорили лишь шрамы.Синяки, которые будто космос, разливались на белой коже.

Глубокие рубцы укрывали тело мальчикаот внешнего мираи его повторной жестокости,которую он уже пронёси пробил в свои ладони.