Глава 6

Ада застыла перед зеркалом, боясь даже вздохнуть, словно малейшее колебание воздуха могло разрушить эту пугающую, невозможную иллюзию, превратив её в осколки реальности. Она медленно, почти благоговейно подняла руку и коснулась кончиками пальцев своей — нет, уже не своей, а её — шеи, ощущая под подушечками пальцев пугающую гладкость кожи, напоминавшую по тактильным свойствам холодный, баснословно дорогой фарфор из старинных сервизов её матери. Кожа была непривычно прохладной, лишенной того девичьего, лихорадочного тепла, к которому Ада привыкла, и этот холод, казалось, просачивался сквозь поры, проникая в самую душу, вытесняя остатки её собственной личности. Пульс под пальцами бился ровно, размеренно и пугающе спокойно, представляя собой величественный ритм метронома, который не сбился бы даже перед лицом самой смерти, и это фатальное спокойствие чужого тела приводило Аду в состояние истинного оцепенения. В её памяти еще свежо было воспоминание о том, как её собственное сердце, маленькое и загнанное, колотилось в груди испуганной птицей все последние недели, полные тревоги и неопределенности, но здесь, в этом новом, совершенном сосуде, не было места для слабости или паники. Она всматривалась в отражение, пытаясь отыскать в этих глубоких, темных глазах хоть тень себя, хоть какой-то проблеск прежней Ады Харрингтон, но видела лишь ледяную решимость и скрытую, вековую мощь Злой Королевы, запертую в изящных чертах лица. Её взгляд скользнул по линии челюсти, по идеально очерченным губам, которые теперь принадлежали ей, и она почувствовала, как внутри всё сжимается от первобытного, иррационального страха перед этой красотой, ставшей её клеткой. Воздух в комнате казался густым и наэлектризованным, он пах не просто пылью или благовониями, а самой магией — тяжелой, древней и опасной, которая теперь пропитывала каждую клетку этого нового тела. Ада попробовала сглотнуть, но горло пересохло, и этот простой физический акт отозвался странной вибрацией в грудной клетке, подтверждая, что она больше не является хозяйкой своей судьбы. Каждая деталь её нового лица казалась произведением искусства, отточенным годами боли и власти, и осознание того, что это лицо теперь будет выражать её собственные, жалкие и неуверенные эмоции, вызывало у неё почти физическую тошноту. Она чувствовала вес чужих волос на своих плечах — они были густыми, темными и пахли чем-то горьким, напоминающим аромат миндаля и жженого сахара, и этот запах окутывал её плотным коконом, отсекая от прошлого. Она вспомнила свои собственные тусклые волосы, вечно путающиеся и не поддающиеся никакой укладке, и это сравнение лишь усилило чувство нереальности происходящего, превращая её утро в сюрреалистичный кошмар. В глубине зеркала она видела не просто женщину, а символ власти, которая была ей не по плечу, и этот диссонанс между внутренним «я» и внешней оболочкой причинял ей почти физическую боль, сравнимую с ожогом. Мысли в голове роились хаотично, накладываясь друг на друга, и она боялась, что если заговорит, то голос, который вырвется из этой груди, окончательно сотрет её прежнюю сущность, заменив её чем-то иным, грозным и чужим. Она стояла так, кажется, целую вечность, изучая изгиб бровей и тонкую сеточку едва заметных морщинок у глаз, которые свидетельствовали о том, что эта женщина прожила тысячи жизней в одной, в то время как сама Ада едва успела начать свою собственную. Её пальцы все еще покоились на пульсирующей жилке на шее, и этот ритмичный стук стал для неё единственным ориентиром в мире, который только что перевернулся с ног на голову, оставив её один на один с самой опасной женщиной в истории.— Этого не может быть... — сорвалось с её губ, и звук собственного — её — голоса заставил Аду вздрогнуть всем телом, словно по нему пропустили электрический разряд.Голос был совершенно не похож на её прежний, высокий и часто срывающийся на шепот от неуверенности; этот голос был глубоким, наполненным бархатными грудными нотками, в которых отчетливо слышалась власть, не требующая ни подтверждения, ни оправдания. От этого звука по спине Ады пробежала волна почти болезненного восторга, смешанного с ледяным ужасом, потому что этот тембр был создан для того, чтобы отдавать приказы, перед которыми склонялись бы короли, а не для того, чтобы озвучивать мольбы о помощи. Она испуганно отшатнулась от зеркала, едва не запутавшись в собственных ногах, которые теперь казались ей непривычно длинными и сильными, и начала лихорадочно, почти в бреду, оглядываться по сторонам, пытаясь осознать, в какую ловушку она попала. Комната Регины Миллс была истинным воплощением мрачного, торжественного величия, которое подавляло любого случайного гостя своим масштабом и тяжестью истории, застывшей в каждом предмете интерьера. Огромный камин, высеченный из глыб темного, почти черного камня, занимал почти всю стену, и в его недрах лениво тлели угли, время от времени выбрасывая редкие изумрудные искры, которые рассыпались по ковру, подобно крошечным драгоценным камням. На массивном рабочем столе, заваленном ворохами пергаментов с каллиграфическим, острым почерком, стоял изящный хрустальный графин с вином цвета густой, застоявшейся крови, и свет от догорающего камина играл на его гранях, создавая зловещие блики на стенах. Стены же были увешаны тяжелыми гобеленами, которые изображали не идиллические сельские пейзажи, а тернистые, заросшие сады, забытых королей в ржавых коронах и сцены битв, о которых не упоминалось ни в одном учебнике истории магии. Здесь всё дышало силой — тяжелой, древней, накопленной веками страдания и триумфа, и эта сила давила на плечи Ады, заставляя её сутулиться под грузом чужого наследия. На туалетном столике, выполненном из красного дерева, она заметила стройный ряд флаконов из темного стекла: некоторые из них едва заметно дымились, выпуская тонкие струйки сизого пара, другие же светились изнутри недобрым, пульсирующим фиолетовым светом, словно внутри были заточены души разгневанных духов. Воздух в помещении был пропитан запахом дорогого табака, сушеных трав, старой кожи и чего-то еще, неуловимого, что Ада определила для себя как запах опасности, затаившейся в тени. Каждое кресло, каждый подсвечник в этой комнате казались продолжением воли Регины, её личными стражами, которые теперь недружелюбно наблюдали за самозванкой, вторгшейся в их святилище. Ада чувствовала, как эта обстановка пытается поглотить её, подчинить своим правилам, заставить её действовать так, как действовала бы истинная хозяйка этого мрачного дворца. Она подошла к окну, но тяжелые бархатные портьеры были плотно задернуты, не пропуская ни единого луча утреннего света, создавая иллюзию вечной ночи, в которой только и могла существовать Злая Королева. Её пальцы коснулись ткани, и она ощутила, насколько та грубая и плотная, способная скрыть любые секреты, которые могли бы возникнуть в этих стенах. Внезапно она поняла, что эта комната — не просто жилище, а крепость, где каждая деталь была продумана для того, чтобы защищать свою владелицу от внешнего мира и одновременно напоминать ей о её безграничном одиночестве. Ада судорожно вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках, которые теперь выглядели так безупречно с этим идеальным маникюром, но внутри неё по-прежнему жила та самая маленькая девочка, которая до смерти боялась темноты и резких звуков. Она осознала, что теперь всё, что окружает её, принадлежит ей по праву обладания этим телом, но это право было для неё самым тяжким бременем, которое ей когда-либо приходилось нести в своей недолгой и невзрачной жизни.«Где я? Где настоящая я?» — эта мысль, подобно раскаленному клейму, обожгла её сознание, заставляя разум метаться в поисках выхода из этой невозможной ситуации.Осознание реальности произошедшего ударило её под дых с такой силой, что Ада на мгновение ослепла от боли, и в её голове, словно вспышки молнии, начали мелькать образы того, что сейчас должно происходить в другом конце замка. Если она, Ада Харрингтон, находится здесь, в теле самого могущественного и непредсказуемого профессора Хогвартса, то ответ на вопрос о местонахождении настоящей Регины был ледяным, очевидным и абсолютно катастрофическим по своей сути. В спальне факультета Гриффиндор, в скромном и до боли знакомом теле той, кого многие считали «ошибкой природы» и серой мышью, сейчас наверняка просыпается самая опасная, расчетливая и безжалостная женщина этого мира, чьего гнева боялись даже великие маги. Ада представила, как Регина открывает глаза в её постели, видит вокруг себя дешевые постеры с квиддичными командами, старые учебники и кучи нестиранных мантий, и эта картина вызвала у неё приступ первобытного ужаса, от которого зашевелились волосы на затылке. Она видела, как эта женщина — в её обличье — медленно осознает произошедшее, и как в её глазах, теперь лишенных привычной силы, загорается огонь такой ярости, которая способна испепелить всю башню Гриффиндора до самого основания. В её воображении Регина уже вскакивала с кровати, срывая с себя ненавистную пижаму, и её друзья, её ничего не подозревающие друзья — Гермиона, Гарри, Рон — наверняка сейчас подходят к ней, пытаясь заговорить, не зная, что перед ними затаившийся хищник. Каждое слово, каждый неверный жест её однокурсников могли стать последними, ведь Регина Миллс не терпела панибратства, а её магия, даже запертая в слабом теле Ады, могла найти способ вырваться наружу и принести разрушение. Ада отчетливо понимала, что «Злая Королева» не станет разбираться в причинах случившегося мирным путем, она начнет действовать жестко, сметая любые препятствия на своем пути, чтобы вернуть себе законное место и силу, которую у неё так коварно отобрали. Страх за близких, за тех, кто был ей дорог, стал тем самым рычагом, который заставил Аду преодолеть оцепенение и начать двигаться, несмотря на то, что её собственное новое тело казалось ей чужим и непослушным механизмом. Она осознала, что времени на рефлексию и жалость к себе больше нет, ведь каждая минута промедления могла стоить жизни кому-то из студентов, которые по своей наивности решат подшутить над «странным поведением Ады Харрингтон». Этот ужас перед возможной бойней в спальнях стал той самой искрой, которая разожгла в ней волю к действию, заставляя забыть о собственном дискомфорте и необходимости привыкать к новому облику. Она должна была предупредить директора, должна была найти способ изолировать Регину, пока та не натворила бед, ведь последствия этого обмена могли стать необратимыми для всего магического сообщества. Ей казалось, что она слышит крики из Гриффиндорской башни, хотя понимала, что это лишь плод её воспаленного воображения, подстегнутого чувством вины и паники. Ада вцепилась пальцами в край туалетного столика, чувствуя, как под кожей Регины пульсирует магия, готовая отозваться на её гнев, и это ощущение было одновременно пугающим и дающим надежду на то, что у неё хватит сил дойти до Дамблдора. Она знала, что сейчас в её руках — буквально — находится жизнь многих людей, и этот груз был настолько непосилен, что она едва не рухнула обратно в кресло, но образ разгневанной Регины в её теле заставил её выпрямиться и сделать первый шаг навстречу неизвестности.— О боже... — прошептала Ада-Регина, и этот шепот, несмотря на свою тишину, прозвучал в пустой комнате как приговор, окончательно утверждая её новую роль в этом кошмаре. — Она же всех там поубивает, она просто не оставит от них камня на камне, если её разозлить.Нужно было действовать немедленно, отбросив любые сомнения и тот парализующий страх, который мешал ей дышать, и Ада, ведомая каким-то внутренним инстинктом самосохранения, бросилась к массивному шкафу из черного дерева, на ходу едва не запутавшись в полах длинного, струящегося шелкового пеньюара, который облегал её новое тело подобно второй коже. Её руки — те самые руки с длинными, аристократическими пальцами и безупречным темным маникюром — действовали с поразительной уверенностью и точностью, словно само тело Регины обладало собственной мышечной памятью и знало, где лежат вещи, как застегиваются сложные крепления и в каком порядке нужно облачаться. Это было странное и жуткое ощущение: Ада лишь отдавала общую команду, а её конечности выполняли сложнейшие манипуляции самостоятельно, с той грацией и быстротой, которые были совершенно несвойственны её прежнему, неуклюжему «я». Она выхватила из недр шкафа строгое, но вызывающе роскошное платье цвета спелой вишни с высоким воротником-стойкой и рядом крошечных пуговиц, напоминающих капли застывшей крови, и её пальцы летали по ткани, застегивая их одну за другой с невероятной легкостью. Каждое её движение в этом новом теле было наполнено неестественной для Ады изящностью; ей больше не нужно было следить за осанкой или стараться выглядеть элегантной — это совершенное тело само диктовало правила игры, заставляя её спину выпрямляться, а плечи разворачиваться с гордостью истинной королевы. Она чувствовала, как шелк платья холодит кожу, а корсет плотно обхватывает талию, создавая ощущение защищенности и одновременно подчеркивая ту дистанцию, которую Регина всегда держала между собой и остальным миром. Ада взглянула на свои сапоги на высоком каблуке, стоявшие у кровати, и на мгновение испугалась, что не сможет сделать в них и шага, но стоило ей обуться, как она ощутила небывалую устойчивость и силу, словно эти каблуки были её личным пьедесталом, с которого она могла взирать на мир. Она не тратила время на прическу, лишь тряхнула головой, позволяя тяжелым прядям упасть на плечи в продуманном беспорядке, который только добавлял её образу опасного очарования и решимости. Ей не нужно было смотреться в зеркало, чтобы знать, что она выглядит безупречно, ведь магия этого тела поддерживала форму даже в моменты высшего душевного смятения, создавая иллюзию абсолютного контроля. Ада чувствовала, как внутри неё пульсирует чужая сила, она была подобна спящему вулкану, который мог проснуться от любой искры, и ей приходилось тратить колоссальные усилия, чтобы удержать эту мощь в узде, не позволяя ей вырваться наружу в виде случайного заклинания. Она выскочила из комнаты, даже не взглянув на изящную палочку, лежавшую на туалетном столике среди флаконов, потому что в глубине души до смерти боялась даже коснуться её, опасаясь, что связь между деревом и владельцем выдаст её подмену в ту же секунду. Её шаги, звонко отдававшиеся от каменных плит пола, звучали решительно и жестко, возвещая о приближении женщины, которую привыкли ненавидеть и уважать, и этот звук придавал Аде странную, почти болезненную уверенность в себе. Она бежала по темным переходам, которые вели из личных покоев в общие коридоры подземелий, и её сердце — сердце Регины — билось всё так же ровно, в то время как её разум кричал от ужаса перед тем, что ей предстояло совершить. Она знала, что сейчас она — единственный человек, способный предотвратить катастрофу, и эта ответственность жгла её сильнее, чем любое проклятие, превращая её путь в настоящую голгофу.Коридоры подземелий встретили её привычной могильной тишиной и запахом сырости, но сейчас Ада чувствовала, как эти древние стены буквально давят на неё, словно пытаясь выжать из неё правду и признать, что она здесь — чужеродный элемент, вирус в отлаженной системе. Она шла, стараясь изо всех сил копировать ту величественную и холодную походку, которую она сотни раз видела у Регины во время обедов в Большом зале: подбородок поднят чуть выше обычного, плечи развернуты так, будто за ними скрыты невидимые крылья, а взгляд направлен сквозь людей, словно они были лишь досадными тенями на её пути. Студенты-слизеринцы, которые в этот ранний час уже начали появляться в коридорах, направляясь на завтрак, при виде её фигуры мгновенно прижимались к холодным стенам, опуская глаза и затаив дыхание, словно надеялись стать невидимыми для своей деканши. Никто из них не посмел даже шепотом поздороваться, а те, кто стоял группами, тут же замолкали, и Ада кожей чувствовала тот липкий, пронизывающий страх, который Регина Миллс внушала своим подопечным одним своим присутствием. Этот страх окружающих стал для неё неожиданным подспорьем: ей не нужно было вступать в разговоры или придумывать оправдания, само её появление действовало как приказ к молчанию и повиновению, расчищая ей дорогу лучше любого заклинания. Она миновала общую гостиную Слизерина, даже не повернув головы в сторону входа, хотя внутри неё всё кричало от желания остановиться и попросить о помощи, но она понимала, что любая слабость сейчас приведет к разоблачению, которое погубит всё. Воздух в подземельях казался ей особенно тяжелым, он был пропитан многолетними интригами и скрытой агрессией, и Ада чувствовала, как магия Регины в её жилах откликается на эту атмосферу, становясь более острой и колючей, словно предупреждая о возможной угрозе. Она почти бежала к выходу из подземелий, её каблуки выбивали дробный, тревожный ритм, который эхом разносился по пустым переходам, заставляя случайных прохожих из числа привидений испуганно отшатываться в стены. Поднявшись на главные этажи замка, она столкнулась с парой заспанных гриффиндорцев, которые при виде её мгновенно побледнели и бросились в ближайшую нишу, едва не сбив с ног рыцарские доспехи, и этот контраст с её прежней жизнью, где на неё никто не обращал внимания, ударил её по самолюбию с неожиданной силой. Она неслась к горгулье, охраняющей вход в кабинет директора, чувствуя, как пот проступает на лбу от напряжения, но лицо Регины оставалось безупречно гладким и бесстрастным, маской из холодного камня, за которой бушевал шторм. Добравшись до заветной статуи, Ада на секунду замерла, пытаясь вспомнить пароль, о котором когда-то слышала в коридорах от болтливых студентов, и её сердце на мгновение пропустило удар от страха, что она ошибется.— Лимонный щербет! — выкрикнула она, и её голос, усиленный акустикой каменного холла, прозвучал настолько властно и нетерпимо, что горгулья, казалось, вздрогнула от неожиданности, прежде чем медленно и со скрипом отъехать в сторону.Ада буквально взлетела по винтовой лестнице, не чувствуя усталости в своих новых, тренированных ногах, и ворвалась в кабинет директора без всякого стука, сокрушая все правила приличия своим стремительным и отчаянным появлением.Альбус Дамблдор сидел у окна в своем массивном кресле, погруженный в чтение утреннего выпуска «Ежедневного пророка», и лучи раннего солнца играли на его серебристой бороде, создавая образ безмятежного мудреца, не ведающего о нависшей над школой угрозе. Он медленно, с достоинством, подобающим его возрасту, поднял взгляд от газеты, и на мгновение его густые брови приподнялись в редком для него жесте удивления, когда он увидел перед собой профессора Миллс в таком неподобающем виде. Регина Миллс, эталон самообладания и железной выдержки, редко врывалась к нему с таким растрепанным видом, пылающим лицом и расширенными от нескрываемого ужаса зрачками, в которых металось безумие.— Регина? — мягко и спокойно произнес он, откладывая газету на край стола и внимательно всматриваясь в лицо вошедшей, словно пытаясь прочитать то, что скрывалось за этой непривычной маской. — Что-то случилось? Вы выглядите... непривычно взволнованной для такого раннего часа. Надеюсь, подземелья всё еще стоят на месте?Ада сделала несколько быстрых шагов вперед, её пальцы судорожно вцепились в тяжелую, дорогую ткань своего вишневого платья, сминая её в бессильной попытке найти опору в реальности. Она чувствовала, как внутри этого величественного, сильного тела всё буквально дрожит от первобытного, неконтролируемого ужаса, который никак не вязался с его внешним холодным спокойствием и той грацией, с которой она пересекла комнату. Этот контраст был настолько разительным, что Дамблдор, обладавший феноменальной интуицией, тут же подобрался, и его взгляд, обычно добрый и слегка лукавый, стал острым и проницательным, как лезвие меча.— Профессор Дамблдор... — её голос сорвался в самом начале фразы, прозвучав странным и пугающим диссонансом: глубокий, властный и чувственный тембр Регины смешался с надтреснутыми, захлебывающимися интонациями испуганной до смерти девушки, которая находится на грани истерики. — Что-то случилось, что-то ужасное... Я — не та, за кого вы меня принимаете. Я — Ада Харрингтон. Пожалуйста, вы должны мне поверить, умоляю вас, выслушайте меня до конца, пока не стало слишком поздно...Дамблдор замер, словно превратившись в одну из статуй, украшавших его кабинет, и газета в его руках медленно, дюйм за дюймом, опустилась на его колени, забытая и ненужная. Он не просто удивился услышанному — на мгновение на лице старого волшебника, повидавшего на своем веку немало чудес и трагедий, проступило выражение полной, абсолютной оторопи и глубокого замешательства, которое он не успел скрыть за своей привычной маской вековой мудрости и спокойствия. Он медленно, опираясь руками о стол, поднялся со своего кресла, и его очки-половинки едва не соскользнули на самый кончик носа, пока он разглядывал стоящую перед ним женщину, чей облик противоречил каждому сказанному слову.— Простите?.. — переспросил он тихим, почти лишенным эмоций голосом, и в этом вопросе прозвучало редкое для директора Хогвартса недоумение, смешанное с попыткой осознать масштаб услышанного. — Мисс Харрингтон? Вы утверждаете, что вы — студентка пятого курса Гриффиндора, находящаяся в теле профессора Миллс?Он начал медленно обходить свой стол, не сводя глаз с женщины, которая стояла перед ним, тяжело дыша и заламывая руки в жесте крайнего отчаяния. Он видел перед собой Регину Миллс — ту самую легендарную Злую Королеву, чья гордость всегда была выше самой Астрономической башни, чья манера речи всегда была отточена до блеска, как самое острое лезвие, и чей взгляд обычно источал либо ледяное безразличие, либо жгучее, испепеляющее презрение ко всему живому. Но сейчас эта величественная женщина стояла перед ним, съежившись, словно пытаясь стать меньше, её плечи дрожали, а в её больших темных глазах метался такой детский, искренний и неприкрытый страх, который истинная Регина не позволила бы себе проявить даже под самыми изощренными магическими пытками.— Опустите руки, Регина... то есть, мисс Харрингтон, — Дамблдор запнулся на середине фразы, что само по себе было событием невероятным и почти невозможным для человека его калибра. Он подошел еще ближе, почти вплотную, пристально вглядываясь в знакомые черты её лица, словно надеялся увидеть там физические следы подмены или магического воздействия, которые могли бы подтвердить или опровергнуть её слова. — Если это какая-то сложная шутка, задуманная профессором Миллс, то она... она крайне необычна даже для её весьма специфического и острого чувства юмора, которое мы все имеем удовольствие наблюдать.— Это не шутка! Это клянусь вам всем, что у меня есть, это правда! — Ада почти закричала, и от этого внезапного и мощного крика в кабинете жалобно звякнули серебряные приборы на полках, а несколько тонких стеклянных трубок в углу покрылись сетью трещин. — Я проснулась в её спальне, в этом холодном и страшном месте! Я посмотрела в зеркало и увидела там не себя, а её! Профессор, мне так страшно, я не знаю, что делать! Вчера в Министерстве, когда мы были на экскурсии... этот странный шар, Оракул Уз, он ведь показал её облик рядом с моим! А сегодня я проснулась в этом теле. Если я здесь, то она... она сейчас там, в моей спальне, в самом сердце Гриффиндора, в теле «ошибки природы» Ады Харрингтон!Дамблдор резко остановился, и его лицо в один миг стало предельно серьезным, лишившись всяких следов сомнения, а взгляд приобрел ту самую стальную остроту и проницательность, которая заставляла замолкать даже самых дерзких бунтарей. Он мгновенно осознал чудовищный масштаб надвигающейся катастрофы, понимая, что Регина Миллс, запертая в теле слабой и неумелой студентки, представляет собой угрозу, которую трудно переоценить.— Оракул Уз... — очень тихо, почти про себя повторил он, задумчиво поглаживая свою длинную бороду свободной рукой. — Магия крови, древние связи и неразрывное родство душ. Похоже, вчерашний незапланированный ритуал в отделе тайн не просто случайно связал ваши судьбы тонкой нитью, он создал мощнейший магический резонанс, который в конечном итоге привел к этому...Он не договорил, оборвав фразу на полуслове, потому что позади них, в глубине коридора, раздался тяжелый, натужный и скрежещущий звук отодвигаемой горгульи, который в тишине кабинета прозвучал как раскат грома. По винтовой лестнице кто-то поднимался — и этот подъем был быстрым, решительным, сопровождаемым звуком тяжелых ударов подошв о каменные ступени, словно идущий хотел расколоть их в щепки своей яростью.Дамблдор и Ада одновременно, ведомые единым порывом, обернулись к массивной дубовой двери, ожидая появления того, кто шел за ними с такой неумолимостью.Дамблдор замер лишь на долю секунды, его чуткий слух уловил в ритме шагов не просто спешку, а ту самую хищную, расчетливую грацию, которая была визитной карточкой Злой Королевы, даже если сейчас её походка была скована чужими, менее приспособленными к величественному шагу ногами. Он резко, почти порывисто взмахнул своей палочкой, и тяжелые кованые засовы на двери кабинета с оглушительным лязгом пришли в движение, запирая вход на несколько оборотов, в то время как невидимая волна охранных чар окутала помещение, отсекая любые звуки извне. Ада, запертая в теле Регины, видела, как старый волшебник преобразился: его мягкость исчезла, уступив место суровой решимости полководца, который готовится к встрече с самым опасным противником в своей жизни. Воздух в кабинете внезапно стал плотным, почти осязаемым, наполненным ароматом озона и старой бумаги, а многочисленные серебряные приборы на полках начали вращаться в обратную сторону, реагируя на колоссальное напряжение магического поля. Дамблдор повернулся к Аде, и его глаза, лишенные привычного блеска, теперь напоминали два глубоких колодца, на дне которых плескалась древняя, не знающая пощады мудрость.

— Кто бы там ни был, им придется подождать, пока мы не разберемся в первопричинах этого противоестественного метаморфоза, — строго произнес директор, и его голос, усиленный магией, заставил стекла в книжных шкафах мелко завибрировать. — Мисс Харрингтон, если ваше сознание действительно занимает этот... могущественный сосуд, то мы столкнулись с ситуацией, которая выходит далеко за рамки любых известных мне магических прецедентов и аберраций. Чтобы я мог помочь вам вернуть всё на свои места, я обязан убедиться, что ваша личность не подавлена остаточными эманациями воли профессора Миллс, которые наверняка пропитали это тело до самого костного мозга. Мне необходимо увидеть своими глазами тот самый момент резонанса, когда ваши сущности поменялись местами под воздействием Оракула Уз, и понять, осталась ли между вами связующая нить.

Ада судорожно сглотнула, чувствуя, как холодный пот стекает по её новой, фарфоровой спине, и она отчетливо осознала, что сейчас Дамблдор собирается применить одно из самых инвазивных и опасных искусств — легилименцию. Она знала, что её разум, привыкший прятаться и сомневаться, теперь будет выставлен на всеобщее обозрение перед человеком, который видит ложь так же легко, как другие видят свет.

— Пожалуйста... делайте то, что считаете нужным, я готова на всё, лишь бы этот кошмар закончился, — выдохнула она, и её голос в теле Регины прозвучал неожиданно твердо, вопреки внутреннему трепету.

— Смотрите мне прямо в глаза, мисс Харрингтон, и постарайтесь максимально расслабить свои ментальные щиты, не пытаясь сопротивляться моему проникновению, — скомандовал Дамблдор, поднимая палочку на уровень её лица.

Ада почувствовала, как мир вокруг неё начинает медленно плавиться и стекать вниз, словно восковые свечи, оставленные на жарком солнце, а стены кабинета превратились в призрачные тени, утратив свою материальность. Звук его голоса стал далеким, едва различимым эхом, тонущим в нарастающем гуле, который напоминал шум океанского прибоя во время шторма.

— Легилименс! — этот возглас ударил по её сознанию, как таран, но вместо привычной темноты или стройных рядов её собственных воспоминаний, Аду захлестнул ледяной, неуправляемый вихрь чужих, чудовищно ярких образов. Это не было похоже на обычный просмотр кадров из прошлого; это было сравнимо с падением в бездонный, кипящий котел чужих страстей, где каждая эмоция обжигала своей подлинностью и силой. Она видела Альбуса Дамблдора, стоявшего перед ней, но видела его не как мудрого наставника, а как досадное препятствие, как старого, расчетливого интригана, которого необходимо переиграть в этой бесконечной партии на шахматной доске власти. Внезапно на её языке возник явственный вкус терпкого яблочного сидра, хотя она никогда в жизни его не пробовала, и этот вкус сопровождался ощущением глубокого, почти физического одиночества, которое Регина Миллс несла в себе десятилетиями.

В какой-то момент сознание Дамблдора, продвигаясь вглубь её головы, наткнулось на непреодолимую преграду — черную, пульсирующую стену, которая источала холод и ненависть. Это не были мысли или страхи самой Ады; это был своего рода «черный ящик» памяти Регины, который тело охраняло на инстинктивном уровне, защищая свои самые темные уголки от любого вторжения. Вспышка боли ослепила её, и перед глазами возникла маленькая, заваленная хламом комната в поместье Харрингтонов, где её отец, лорд Харрингтон, кричал на неё, называя никчемным разочарованием. Но тут же картинка сменилась с пугающей быстротой: теперь она видела роскошный, залитый лунным светом зал с огромным зеркалом, в котором отражалось лицо Регины, смотрящей на саму себя с такой запредельной ненавистью, что стекло не выдержало и покрылось сетью трещин.

Вспышка памяти перенесла её в Министерство Магии, в тот роковой момент, когда Оракул Уз начал свое пророчество, и Ада-Регина почувствовала, как её собственная магия — её драгоценная, выстраданная силой и кровью мощь — начинает насильно привязываться к тонкой, неокрепшей и почти прозрачной нити жизни какой-то незнакомой девчонки. Ярость, оглушительная и черная, как сама бездна, захлестнула её сознание, напоминая о том вечере на Астрономической башне, когда Регина Миллс впервые осознала, что её судьба больше ей не принадлежит.

— Хватит! Прекратите это! — вскрикнула Ада, хотя в тот момент она не была уверена, чьим именно голосом был произнесен этот призыв к милосердию, своим собственным или тем, который теперь жил в её гортани.

Дамблдор резко разорвал ментальный контакт, и Ада почувствовала, как её буквально отшвырнуло назад, в реальность кабинета, где она едва удержалась на ногах, судорожно хватаясь за край стола. Директор тяжело дышал, его обычно бледное лицо стало мертвенно-белым, а рука, сжимавшая палочку, заметно и мелко дрожала, чего Ада никогда раньше не видела. Он отступил на шаг, глядя на неё с таким нескрываемым потрясением и глубоким сочувствием, что ей захотелось закричать от невыносимости этого взгляда. В кабинете воцарилась тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием двух людей, чьи души только что соприкоснулись с чем-то запредельным и пугающим.

— Невероятно... это просто не поддается никакому логическому описанию в рамках классической теории магии, — прошептал Дамблдор, вытирая пот со лба дрожащей рукой. — Ваша связь, возникшая благодаря Оракулу, оказалась настолько глубокой и всеобъемлющей, что ваши подсознания начали перемешиваться на молекулярном уровне, создавая некий гибрид личностей. Ада, я видел в вашем разуме не только ваши собственные, вполне понятные страхи и неуверенность, но я также видел... — он на мгновение запнулся, подбирая слова, — я видел застарелую, незаживающую боль Регины, ту бездну отчаяния, которую она скрывала годами. Оракул не просто выбрал вас как случайную пару для ритуала; он нашел две идентичные, зеркальные раны в ваших душах, два крика о помощи, которые совпали по частоте. Вы поменялись местами не из-за технической ошибки заклинания, а потому что ваша магия, ваша внутренняя суть вошла в состояние идеального, абсолютного резонанса, который потребовал смены оболочек.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе привычное самообладание, и поправил очки, которые теперь казались ему слишком тяжелыми.

— Теперь я абсолютно уверен, что передо мной стоите именно вы, Ада Харрингтон, в этом нет никаких сомнений, — произнес он уже тверже, но в его голосе всё еще слышалось эхо пережитого шока. — Но ситуация осложняется тем, что тело Регины Миллс — это не просто плоть и кровь, это гигантский аккумулятор колоссальной, почти неконтролируемой силы, накопленной годами. Если вы в самое ближайшее время не научитесь сдерживать её буйную волю и мощь внутри себя, вы начнете непроизвольно разрушать замок просто самим своим присутствием, своими эмоциями. А настоящая Регина, оказавшаяся в вашем теле... я боюсь даже представить, на что она способна, обнаружив себя лишенной привычного могущества и запертой в гриффиндорской спальне.

В дверь кабинета снова ударили, и на этот раз удар был такой сокрушительной силы, что массивные дубовые доски жалобно хрустнули, а с потолка посыпалась вековая пыль.

— Альбус, немедленно открой эту чертову дверь, если не хочешь, чтобы я разнесла её в щепки вместе с твоими дурацкими заклинаниями! — раздался с той стороны голос Ады, но в нем было столько яда, ледяного высокомерия и концентрированного холода, что у Ады-Регины внутри всё буквально заледенело от ужаса. — Если ты не впустишь меня в эту же секунду, я клянусь, я выжгу здесь всё до самого фундамента, и мне глубоко плевать, что у этого жалкого тела сейчас нет в руках палочки!

Дамблдор посмотрел на Аду долгим, многозначительным взглядом, в котором читалось предупреждение и горькая ирония.

— Кажется, ваша «невеста», мисс Харрингтон, пришла за своим законным телом, и она крайне недовольна текущим положением дел, — произнес он, делая пас палочкой, чтобы снять засовы.

Дверь не просто открылась — она буквально отлетела к стене под натиском чужой воли, с грохотом ударившись о камень и подняв облако пыли. На пороге стояла «Ада», и её вид был по-настоящему страшен, несмотря на юное лицо и привычную гриффиндорскую мантию, которая была накинута наспех, с измятым воротником рубашки. Но её глаза... в них полыхало такое темное, первобытное пламя, что Дамблдор невольно сделал шаг вперед, инстинктивно заслоняя собой Аду, словно защищая её от удара. Регина, запертая в теле студентки, вошла в кабинет медленно, по-кошачьи, и каждый её шаг сопровождался тихим, зловещим потрескиванием статических разрядов на коврах, которые дымились под её ногами.

— Вон отсюда, — выплюнула она, вперив взгляд в Дамблдора, и в этом голосе Ада не узнала своих интонаций — это была чистая, дистиллированная ненависть Королевы. — Выйди немедленно, Альбус, нам с этой никчемной самозванкой нужно поговорить наедине, без твоих нравоучений.

— Боюсь, в данных обстоятельствах я не могу позволить вам такой роскоши, Регина, — мягко, но непоколебимо ответил директор, не опуская палочки. — Ситуация требует предельного спокойствия и взвешенных решений, а не вспышек ярости, которые могут уничтожить школу.

— Спокойствия?! Ты смеешь говорить мне о спокойствии после того, что произошло?! — Регина в теле Ады истерично рассмеялась, и этот надрывный смех, прозвучав из уст юной девушки, вызвал у Ады-Регины настоящий мороз по коже и желание забиться в самый дальний угол. — Ты хочешь, чтобы я была спокойна, когда я проснулась в этой жалкой, вонючей конуре, которую вы здесь называете спальней, окруженная тошнотворным запахом дешевого мыла и бесконечными девичьими сплетнями о мальчиках?!

Она сделала еще один шаг, сокращая дистанцию до своего собственного тела, в котором сейчас замерла Ада, не смея даже шевельнуть пальцем от охватившего её оцепенения. Её взгляд буквально впился в лицо Ады-Регины, изучая каждую черточку своего собственного лица с нескрываемой брезгливостью, яростью и какой-то болезненной жадностью.

— Но это была лишь самая вершина того айсберга унижений, который мне пришлось пережить за это утро, — прошипела Регина, понизив голос до опасного, вибрирующего шепота, от которого воздух в кабинете, казалось, стал еще холоднее. Она подошла так близко, что Ада почувствовала резкий запах грозы и жженой меди, исходящий от её собственного — теперь уже бывшего — тела. — Когда я наконец заставила себя встать и пошла в ванную, чтобы смыть с этой плоти липкий, позорный пот твоего ночного кошмара, я увидела... я увидела то, что ты так тщательно скрывала от всех под этими слоями тряпок.

Регина резко замолчала, её челюсть сжалась с такой силой, что желваки заходили под нежной кожей щек Ады, а кулаки сжались до белизны в костяшках. Она бросила быстрый, полный испепеляющей ненависти взгляд на Дамблдора, который стоял чуть поодаль, внимательно, как исследователь, наблюдая за этой сценой и пытаясь уловить малейшие нюансы происходящего.

Ада почувствовала, как земля буквально уходит у неё из-под ног, а сердце в груди Регины пропустило удар, прежде чем забиться с удвоенной силой, разгоняя по венам горячую, пульсирующую кровь. Кровь прилила к её лицу, мгновенно окрашивая обычно бледные щеки профессора Миллс в ярко-алый, почти пунцовый цвет, выдавая её с головой. Тот самый секрет, который она хранила всю свою сознательную жизнь, который стал истинной причиной её фактического изгнания из семьи и вечного, выматывающего страха перед любым физическим контактом... теперь он принадлежал этой женщине. Женщине, которая ненавидела её больше всех на свете и которая теперь владела её тайной, способной разрушить остатки её и без того хрупкой жизни.

— Вы... вы не должны были этого видеть... — выдохнула Ада, и её голос дрогнул, став совсем тонким и беззащитным в этом мощном теле. — Пожалуйста, я умоляю вас, не надо, не говорите этого вслух...

Регина лишь прищурилась, и в её глазах мелькнуло нечто, похожее на хищное, почти садистское удовольствие от того, какую власть она только что получила над своей соперницей. Она видела, как Ада-Регина побледнела, как её руки задрожали, и это зрелище доставило ей мимолетное утешение в её собственном незавидном положении. Но, вопреки самым мрачным ожиданиям Ады, Регина не стала выкрикивать правду на весь кабинет, не стала позорить её перед директором, чье уважение было для Ады единственной ценностью в этой школе. Вместо этого она наклонилась к самому уху Ады, и её дыхание обожгло кожу, пока она шептала слова, которые предназначались только для них двоих, так тихо, что даже сверхъестественный слух Дамблдора не смог бы уловить ни единого звука в этой напряженной тишине.

— У тебя слишком много грязных секретов, Харрингтон, намного больше, чем способна вместить эта маленькая, наивная гриффиндорская голова, — прошелестел её голос, подобно змеиному шипению. — Но теперь они мои, как и твоя жизнь, пока мы не найдем способ вернуть мне моё величие, и если ты вздумаешь мне перечить, я сделаю твою тайну достоянием всей школы.

Она резко отстранилась, и её лицо снова превратилось в непроницаемую каменную маску, лишенную каких-либо эмоций, кроме холодного высокомерия. Дамблдор сделал осторожный шаг к ним, чувствуя, как запредельное, почти физическое напряжение в комнате достигло своего апогея, грозя вырваться наружу неконтролируемым выбросом магии.

Ада, запертая в величественном и пугающе совершенном теле Регины, почувствовала, как по её позвоночнику, ставшему теперь непривычно прямым и атлетичным, пробежал ледяной холод, не имевший никакого отношения к сквознякам в кабинете директора. Угроза, прошипевшая из уст её собственного — вернее, того, что когда-то было её собственным — лица, была реальнее и весомее любого смертоносного проклятия, которое она когда-либо изучала на уроках защиты. Она видела, как Регина — истинная, несломленная Королева — оправляет на себе измятую гриффиндорскую мантию с таким видом, словно это была не дешёвая ученическая форма, а тяжелая королевская мантия, случайно забрызганная грязью в пылу триумфального сражения. Даже будучи заключенной в чужое, объективно более слабое и хрупкое тело, Регина оставалась собой в каждой микроскопической детали: её плечи были развернуты с пугающей симметрией, подбородок гордо вскинут к самому потолку, а в каждом жесте, в каждом случайном движении руки сквозь воздух сквозила такая ледяная, вековая уверенность, что само пространство вокруг неё начинало мелко вибрировать. Ада смотрела в свои собственные глаза, которые теперь светились чужим, хищным блеском, и видела в них отражение своего самого сокровенного позора, своей биологической «ошибки», которую она годами прятала за слоями мешковатой одежды и сложными артефактами. Это осознание обнаженности перед врагом парализовало её разум, заставляя магию в теле Регины пульсировать в унисон с её паникой, отчего в кабинете внезапно потемнело, а тени на стенах удлинились, словно живые существа. Она понимала, что теперь она не просто заложница обстоятельств, а марионетка в руках женщины, которая не знает жалости и которая теперь владеет ключом к её полному уничтожению. Воздух в кабинете стал настолько густым и наэлектризованным, что Аде казалось, будто она вдыхает чистую, неразбавленную мощь, которая только и ждет момента, чтобы разорвать её изнутри. Её ладони, теперь украшенные безупречным маникюром, вспотели, и она судорожно сжала их в кулаки, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие самообладания перед лицом этого невозможного кошмара. Она чувствовала, как тяжелый шелк платья Регины липнет к коже, становясь её личной смирительной рубашкой, в то время как её собственное тело, стоявшее напротив, излучало волны такой концентрированной ярости, что даже Дамблдор на мгновение отвел взгляд.

— Если ты наконец закончишь с таким идиотским выражением лица разглядывать свои новые дорогие туфли, Харрингтон, возможно, мы наконец сможем заняться делом, которое не терпит отлагательств, — бросила Регина, презрительно оглядывая Аду с головы до ног, и в её голосе, звучавшем из уст юной девушки, было столько яда, что он, казалось, мог прожечь каменные плиты пола. — Хотя, признаться честно, видеть собственное лицо с таким жалким, коровьим выражением — это весьма сомнительное и даже болезненное удовольствие, которое я бы предпочла поскорее забыть.

Дамблдор только открыл рот, чтобы вставить своё веское слово и разрядить эту взрывоопасную атмосферу, но в этот самый момент массивная дубовая дверь кабинета, и без того изрядно пострадавшая от недавнего визита разъяренной Регины, распахнулась вновь с глухим, надтреснутым звуком. На пороге, залитом холодным утренним светом, стояли двое, чье появление мгновенно изменило баланс сил в помещении и добавило ситуации новых красок. Реджина Миллс, «добрая» сестра, чья внешность была зеркальным отражением той женщины, которой сейчас была Ада, вошла первой, и её лицо, обычно спокойное и исполненное мягкой, почти материнской строгости, сейчас было мертвенно-бледным, как свежевыпавший снег. За ней, подобно зловещей черной тени, следовал Северус Снейп, чей взгляд, острый и холодный, как скальпель патологоанатома, мгновенно просканировал комнату, задержавшись сначала на Аде, стоящей у стола в пурпурном платье, а затем на «Аде», которая возвышалась в центре кабинета с видом истинной хозяйки положения. Снейп не проронил ни слова, но его ноздри хищно раздулись, словно он пытался на вкус определить тип магии, витавшей в воздухе, и его правая рука непроизвольно легла на рукоять палочки, скрытой в бездонных складках его мантии. Он чувствовал ложь и подмену так же остро, как запах пролитого зелья, и то, что он видел сейчас, заставляло его инстинкты кричать об опасности, которую он пока не мог до конца квалифицировать. Реджина же, напротив, выглядела растерянной и глубоко уязвленной, её взгляд метался между сестрой и студенткой, пытаясь найти логическое объяснение тому неестественному резонансу, который она чувствовала кожей.

— Альбус, ради всего святого, объясни мне немедленно, что здесь происходит и почему я чувствую присутствие своей сестры сразу в двух местах одновременно? — голос Реджины дрогнул, и она сделала нерешительный шаг к Аде, которую она всё еще принимала за Регину, но внезапно остановилась, словно наткнулась на невидимую стену отчуждения. — Мне доложили, что Регина ворвалась сюда, едва забрезжил рассвет, круша всё на своем пути, и почему мисс Харрингтон находится здесь в таком... абсолютно неподобающем и вызывающем виде, словно она только что вернулась с министерского приема?

Северус Снейп сделал еще один осторожный шаг вперед, его темные глаза-щелочки сузились до предела, когда он сфокусировался на настоящей Регине, запертой в теле гриффиндорки, и Ада увидела, как его брови медленно поползли вверх в немом изумлении. Он, будучи мастером легилименции и тонким знатоком человеческих душ, не мог не заметить, что от юной студентки веет такой первобытной, необузданной мощью, что это противоречило всем законам биологии и магического развития подростка. Реджина Миллс продолжала смотреть на Аду, и в её взгляде сквозило такое глубокое сострадание, которое Ада не заслужила, и от этого ей стало еще невыносимее находиться в этой золотой клетке чужого облика. Тишина, воцарившаяся в кабинете после вопроса Реджины, была настолько тяжелой, что казалось, её можно резать ножом на куски, и каждый в этой комнате понимал: мир, к которому они привыкли, только что перестал существовать.

— Реджина, Северус, проходите и, прошу вас, присядьте, если это вообще возможно в данных обстоятельствах, — Дамблдор жестом пригласил их войти в глубь кабинета, хотя его голос звучал непривычно глухо и тяжело, лишенный всякого намека на его обычное добродушное лукавство. — Боюсь, что ситуация, с которой мы столкнулись сегодня утром, гораздо сложнее, трагичнее и опаснее, чем простое нарушение школьных правил или неудачная магическая шутка скучающих студентов.

Настоящая Регина, продолжая стоять в теле Ады с непоколебимой уверенностью, медленно обернулась к вошедшим, и на её — вернее, на лице Ады — заиграла та самая хищная, торжествующая усмешка, которая обычно заставляла первокурсников падать в обморок от ужаса. Она наслаждалась замешательством Снейпа и явным страданием своей сестры, черпая в их реакции силы для того, чтобы не сойти с ума в этом тесном и ограниченном теле.

— О, посмотрите-ка, весь наш достопочтенный совет мудрецов и инквизиторов наконец-то в полном сборе, — протянула она голосом Ады, но с такими интонациями, от которых Реджина Миллс невольно вздрогнула и отступила на полшага назад. — Северус, ты как всегда пунктуален и появляешься ровно в тот момент, когда нужно оценить истинные масштабы мировой катастрофы и, возможно, обвинить в ней первого встречного. Реджина... дорогая, любимая сестра. Ты только посмотри внимательнее, какую забавную, ироничную и по-настоящему злую шутку сыграла с нами всеми судьба этой ночью.

Ада, видя, как Реджина Миллс делает еще одну попытку подойти к ней, в панике отступила к самому окну, едва не сбив подставку с астролябией, которая жалобно звякнула в ответ на её неловкое движение. Она до смерти боялась, что если сестра Регины коснется её руки, то магия, бурлящая в этом теле, мгновенно распознает подмену и выдаст её с поличным, разрушив хрупкую иллюзию её новой личности. Она чувствовала себя воровкой, укравшей чужую жизнь, и каждый взгляд Реджины Миллс, полный родственной любви и тревоги, причинял ей почти физическую боль, сравнимую с ударом хлыста.

— Профессор Снейп... Профессор Миллс... я... я всё объясню, если только смогу найти нужные слова, — выдавила Ада голосом Регины, и это прозвучало настолько жалко, неуверенно и надтреснуто, что Северус Снейп вскинул бровь в немом, саркастичном изумлении, которое красноречивее любых слов говорило о его отношении к происходящему.

Реджина Миллс замерла на месте, переводя свой недоверчивый взгляд с «сестры», которая вела себя как перепуганный ребенок, на «студентку», которая стояла в центре кабинета с видом императрицы, принимающей капитуляцию врага. В кабинете вновь воцарилась мертвая тишина, прерывая лишь мерным тиканьем многочисленных магических приборов и тяжелым дыханием присутствующих, которые пытались осознать немыслимое. Воздух стал настолько густым от невысказанных слов, скрытых подозрений и сталкивающихся аур, что казалось, будто само время замедлило свой бег, давая им возможность осознать глубину пропасти, в которую они все сорвались. Снейп первым нарушил это мучительное молчание, он медленно, почти торжественно подошел к настоящей Регине, запертой в теле Ады, и всмотрелся в её юные черты с такой проницательностью, что та лишь насмешливо прищурилась в ответ.

— Мисс Харрингтон, — прошелестел он своим знаменитым, леденящим душу шепотом, который обычно предвещал исключение из школы или как минимум годовую отработку, — если вы сейчас же, в эту самую секунду, не объясните мне внятно, почему от вас исходит темная магия такой чудовищной плотности, что у меня буквально сводит зубы, я лично прослежу за тем, чтобы вас изолировали в самой глубокой камере Азкабана до конца ваших дней.

Регина, в теле Ады, лишь дерзко и холодно рассмеялась ему прямо в лицо — этот смех был полон такого истинно королевского презрения и власти, что Снейп на мгновение даже отшатнулся от неожиданности.

— Попробуй, Северус, рискни своим положением и честью, — бросила она, и в её голосе зазвучал металл, которого никогда не было у Ады. — Будет крайне любопытно и даже забавно посмотреть на то, как ты попытаешься справиться с тем, что тебе явно не по зубам, и как ты будешь объяснять Дамблдору свою вопиющую некомпетентность в вопросах идентификации магических сущностей.

Альбус Дамблдор тяжело, словно на его плечи опустился весь груз прожитых столетий, опустился в свое массивное кресло и сложил пальцы «домиком», глядя на присутствующих поверх очков-половинок с выражением бесконечной печали. Он обвел долгим, изучающим взглядом всех четверых, задержавшись на Аде, которая в теле Регины выглядела так, словно была готова в любую секунду лишиться чувств от малейшего резкого звука или движения в её сторону.

— Северус, Реджина, присаживайтесь и умерьте свой пыл, ибо то, что вы сейчас видите перед собой, не является следствием запрещенных зелий, темных ритуалов или чьей-то крайне неудачной и опасной шутки, — начал директор, и его голос приобрел ту самую вибрирующую глубину, которая обычно предвещала самые плохие новости за последние десятилетия. — Вчерашний официальный визит в Министерство и несанкционированное вмешательство древнего Оракула Уз в ауры наших героинь привели к... абсолютно непредвиденному, катастрофическому резонансу, последствия которого мы сейчас и имеем честь наблюдать в прямом эфире.

Северус Снейп прищурился еще сильнее, его левая рука непроизвольно легла на грудь, словно он пытался защитить свое сердце от того холода, который исходил от «студентки», а правая по-прежнему сжимала палочку в рукаве, готовая к немедленному действию. Он медленно перевел свой тяжелый, давящий взгляд с побледневшей до синевы Ады на гриффиндорку, которая стояла в центре кабинета с таким видом, будто она единолично владела всем миром и всеми жизнями в нем.

— Альбус, хватит изъясняться загадками и метафорами, говори яснее и по существу, — прошипел Снейп, и в его голосе прозвучало скрытое раздражение, смешанное с нарастающим беспокойством. — Почему от девчонки Харрингтон, этой серой посредственности, веет темной магией такой плотности и концентрации, что у меня действительно сводит челюсти, а наша всегда безупречная и гордая профессор Миллс внезапно потеряла всякую способность держать спину прямо и выглядит как побитая собака?

— Потому что это и есть Регина, Северус, во всей её пугающей красе и мощи, — мягко и печально пояснил Дамблдор, указывая ладонью на «Аду», которая в ответ лишь величественно кивнула, подтверждая его слова. — А в теле профессора Миллс, в этом совершенном и опасном сосуде, сейчас находится сознание и душа мисс Ады Харрингтон; они поменялись местами в результате магического резонанса, который мы пока не можем обратить вспять.

В кабинете вновь повисла мертвая, гробовая тишина, которую, казалось, нельзя было нарушить даже криком, настолько шокирующим было это признание. Реджина Миллс побледнела еще сильнее, если это вообще было возможно, и судорожно прижала ладонь к своим губам, пытаясь подавить рвущийся наружу возглас ужаса и неверия. Она перевела взгляд на свою сестру, запертую в теле юной студентки, и увидела в этих глазах ту самую надменную, ледяную и до боли знакомую полуулыбку, которую она знала и боялась всю свою сознательную жизнь.

— Это абсолютно невозможно, Альбус, это противоречит всем законам магической термодинамики и сохранения личности, — прошептала Реджина, и её голос был похож на шелест осенних листьев под ногами. — Магия обмена телами такой чистоты и глубины... это же древнейшие, архаичные пласты, к которым нет доступа у простых смертных; как Оракул мог совершить такое без согласия обеих сторон и без соответствующей подготовки?

— Оракул Уз — это не просто примитивный инструмент идентификации, Реджина, это живой артефакт, обладающий собственной, непостижимой волей, — перебила её настоящая Регина голосом Ады, и этот голос звучал непривычно тонко, но интонации в нем были тяжелыми, как свинец. — Он нашел в нас что-то общее, какую-то фундаментальную схожесть на уровне первоэлементов, настолько глубокую и болезненную, что магия просто... перепутала подходящие сосуды, решив, что так будет правильнее для мирового баланса.

Снейп издал резкий, лающий смешок, в котором не было ни капли веселья, а только горькая ирония и осознание того ада, в который они все теперь погрузились. Он медленно подошел к Аде, запертой в теле Регины, и начал медленно обходить её кругом, словно изучал какой-то крайне редкий, хрупкий и в то же время смертельно опасный магический артефакт, который мог взорваться в любую секунду.

— Ситуация осложняется тем, Альбус, если твоя теория верна, что обе сестры Миллс в этой школе являются ведущими преподавателями беспалочковой магии, — Снейп сделал театральную паузу, и его взгляд стал жестким, как гранитная плита. — А это, как тебе прекрасно известно, магия высшего порядка, которая не терпит посредников и черпается напрямую из воли, эмоций и глубинной сути волшебника. Ада Харрингтон сейчас владеет источником силы, который по своим масштабам в десятки, если не в сотни раз превосходит её собственный скромный потенциал, и она абсолютно не умеет им управлять. Одно неверное движение мысли, один неконтролируемый всплеск паники или обиды — и это тело просто выжжет всё живое вокруг на мили, ибо у неё нет палочки, которая могла бы самортизировать или направить этот удар; она сама теперь — стихия, запертая в хрупком сознании.

— Именно поэтому, Северус, мы не можем просто так взять и запереть их обеих в глубоких подземельях до выяснения всех обстоятельств, — Дамблдор тяжело поднялся со своего места, и его лицо стало непривычно суровым, лишенным всякого намека на компромисс. — Сегодня, через два часа, у профессоров Миллс по расписанию запланирована большая открытая демонстрация основ беспалочковой магии для всех старших курсов, и это мероприятие обязательно для посещения. На нем будет лично присутствовать Долорес Амбридж со своим блокнотом, и если «профессор Регина Миллс» не явится на урок или, что еще хуже, не сможет показать студентам даже простейшую левитацию пера без палочки... Министерство тут же наложит арест на обоих «подозреваемых» и устроит здесь допрос с применением сыворотки правды.

Реджина Миллс подошла к Аде и осторожно, почти боязливо коснулась её холодной руки, и Ада мгновенно почувствовала, как от этого прикосновения по её новому телу пробежала мощная волна энергии, заставив воздух в кабинете мелко и угрожающе задрожать.

— Реджина права, Альбус, — тихо, но твердо сказала сестра, не отпуская руки Ады, хотя та пыталась её отнять. — Беспалочковая магия — это мы сами, это наша кровь и наши слезы, превращенные в волю; а мисс Харрингтон сейчас заперта в теле, которое буквально жаждет действия и выхода силы. Если она в ближайшее время не научится давать этой колоссальной силе правильный, дозированный выход, тело Регины начнет разрушаться изнутри, не выдержав внутреннего давления нереализованной магии.

Настоящая Регина, запертая в теле Ады, подошла к ним вплотную, и её шаги были властными и ритмичными, несмотря на то, что на ней были обычные гриффиндорские кеды, которые смотрелись на ней как некое недоразумение. Она посмотрела на Аду — прямо в своё собственное лицо — и в её темных глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на хищный азарт и предвкушение опасной игры, в которой она намерена была победить любой ценой.

— Слушай меня сейчас предельно внимательно, Харрингтон, и постарайся вбить это в свою маленькую голову, — произнесла Регина голосом Ады, и этот контраст между обликом и тоном был по-настоящему пугающим. — Ты сейчас же пойдешь со мной и моей сестрой. Ты выйдешь в тот зал, ты встанешь рядом с ней перед лицом всей школы и этой розовой жабы из Министерства. И ты покажешь им силу Злой Королевы, даже если для этого тебе придется вывернуть свою душу наизнанку, потому что я буду стоять в первом ряду, в толпе студентов, и через нашу новую связь, которую так любезно установило Министерство, я попробую направлять твою никчемную волю. Если ты хотя бы раз дрогнешь, если ты покажешь им свой детский страх или неуверенность... я лично позабочусь о том, чтобы твой «маленький секрет», который я сегодня обнаружила в ванной, стал достоянием всей школы еще до захода солнца. Ты меня хорошо поняла, девочка?

Ада судорожно сглотнула, чувствуя, как в её груди — в груди Регины — разгорается нестерпимый, обжигающий жар, который требовал немедленного выхода и действия. Это не была её собственная ярость, это была накопленная годами ярость этого совершенного тела, которая теперь пульсировала в её венах, требуя признания и власти над миром. Она посмотрела на свои руки, на это платье, на этих людей вокруг и поняла, что у неё больше нет выбора, кроме как принять навязанную ей роль и попытаться не сгореть в этом пламени чужого величия. Снейп и Реджина обменялись быстрыми, полными тревоги взглядами, понимая, что сегодня Хогвартс либо станет свидетелем величайшего магического триумфа, либо его стены превратятся в руины под натиском неуправляемой магии двух душ, запертых в чужих, неподходящих им телах.

Ада стояла посреди тренировочного зала, чувствуя, как древние каменные стены, покрытые вековым слоем инея и сырости, начинают медленно сужаться, словно пытаясь раздавить её своим безмолвным величием. В величественном, пугающе совершенном теле Регины Миллс каждое её даже самое незначительное движение казалось монументальным актом, а каждый вдох наполнял легкие не просто кислородом, а густой, наэлектризованной до предела магией, которая только и ждала малейшего повода, чтобы сорваться с цепи и превратить всё вокруг в пепел. Дамблдор, Снейп и Реджина замерли у входа, превратившись в безмолвные изваяния, и их взгляды, полные разной степени тревоги и надежды, буквально прожигали Аду насквозь. Настоящая Регина, запертая в хрупком и нескладном теле Ады, выглядела сейчас так, словно была готова убивать одним лишь намерением, и отсутствие привычной палочки в руках её явно не останавливало, а лишь подстегивало внутреннюю ярость.

— У нас нет времени на пустые сантименты и размышления о несправедливости судьбы, Альбус, время неумолимо течет сквозь пальцы, — отрезал Снейп, резким движением взмахнув своей черной мантией, которая взметнулась, подобно крыльям гигантской летучей мыши. — Если эта девчонка выйдет в Большой зал в таком разобранном, жалком состоянии, она либо расплавится от собственного стыда под взглядами сотен студентов, либо, что куда более вероятно, испепелит первый ряд учеников при первой же попытке сосредоточиться. Реджина, веди её в тренировочный зал подземелий, где защита стен максимальна, а я прикрою ваши тылы и лично прослежу за тем, чтобы Амбридж не сунула свой любопытный розовый нос в наши дела раньше положенного времени.

Реджина Миллс лишь коротко кивнула и, осторожно, словно боясь обжечься о собственную сестру, взяла Аду за локоть, увлекая её прочь из кабинета директора по винтовой лестнице вниз, в самую глубь замка. Настоящая Регина, запертая в теле Ады, следовала за ними безмолвной, зловещей тенью, чеканя каждый шаг с такой решимостью, что её кеды издавали на камнях звук тяжелых кованых сапог. В пустом, гулком тренировочном зале, где пахло застоявшейся водой, озоном и отголосками старых, давно забытых заклинаний, Реджина зажгла факелы одним лишь легким щелчком пальцев, и их неровный, пляшущий свет выхватил из темноты высокие своды.

— Слушай меня предельно внимательно, Ада, забудь всё, чему тебя учили на уроках заклинаний, — мягко, но необычайно настойчиво произнесла Реджина, заставляя Аду смотреть ей прямо в глаза. — Беспалочковая магия — это не зазубренные формулы и не точно выверенные движения запястьем; это твоя чистая воля, твоя глубинная суть, превращенная в прямое действие. Тело моей сестры — это идеальный, совершенный проводник, отточенный десятилетиями практики, и тебе сейчас не нужно заставлять магию работать на себя. Тебе нужно сделать нечто гораздо более сложное — просто перестать ей мешать, просто позволить этой силе течь сквозь тебя, не пытаясь её обуздать или спрятать.

— Я не могу, ты не понимаешь, это выше моих сил! — Ада вскинула руки в отчаянном жесте, и от этого неосторожного движения один из факелов на стене мгновенно вспыхнул ослепительно-белым, яростным пламенем, языки которого едва не лизнули высокий потолок. — Она сидит внутри меня как раскаленное, жидкое железо, которое вот-вот прожжет мои вены! Я боюсь даже пошевелиться, боюсь вздохнуть, потому что чувствую, как эта мощь давит на меня изнутри, требуя разрушения!

— Потому что ты боишься не магии, ты боишься её саму, ты боишься той ответственности, которую накладывает на тебя этот облик, — раздался холодный, лишенный всякого сочувствия голос настоящей Регины из темного угла зала. Она стояла там, прислонившись к холодному, влажному камню, и её лицо в теле Ады казалось высеченной из бледного мрамора маской, на которой горели лишь глаза, полные презрения. — Ты боишься моей силы, Харрингтон, потому что всю свою никчемную жизнь ты привыкла прятаться за спины своих более удачливых друзей и лелеять свою слабость как щит. Но в этом теле, в этой плоти, слабости нет и никогда не было места, здесь только сталь и огонь. Если ты не найдешь в себе смелости подчинить моей воле свой страх, мой источник просто поглотит тебя, и от твоего «я» не останется даже горстки пепла.

Регина медленно, пугающе плавно подошла ближе, и в теле Ады она сейчас казалась меньше, чем была на самом деле, но её аура буквально подавляла всё пространство вокруг, заставляя пламя факелов пригибаться к земле.

— Закрой свои глаза, немедленно, — приказала она, и этот тон не допускал ни малейшего возражения.

Ада подчинилась, чувствуя, как мир вокруг исчезает, оставляя её наедине с пульсирующей тьмой внутри чужого тела.

— Почувствуй этот нестерпимый жар в самом центре своей груди, прямо там, где бьется сердце, — продолжала Регина, и её шепот казался Аде громче крика. — Это не боль, это не болезнь, это и есть сама жизнь в её первозданном, неразбавленном виде. Представь теперь, что это пламя — вовсе не огонь, а просто вода, глубокая, ледяная и абсолютно спокойная вода горного озера. Тебе не нужно выплескивать её наружу в приступе паники, тебе нужно просто открыть шлюзы и позволить ей течь по твоим венам, наполняя каждый мускул силой и уверенностью. Реджина, дай ей какую-нибудь простую, примитивную цель, чтобы она могла сфокусироваться.

Реджина Миллс понимающе кивнула и выставила перед Адой на невысокий каменный постамент небольшую серебряную чашу, украшенную причудливой вязью.

— Просто попробуй поднять её в воздух, Ада, не нужно никаких усилий, не нужно никакого напряжения воли, — тихо сказала сестра. — Не думай о том, насколько велика сила в твоих руках. Думай только о том, как эта чаша становится невесомой, как она теряет свою связь с землей и превращается в легкое перышко, подхваченное ветром.

Ада максимально сосредоточилась, пытаясь отсечь все посторонние звуки и мысли, которые мешали ей дышать. В её сознании внезапно всплыл образ Регины на Астрономической башне — та запредельная уверенность, та абсолютная власть над ночной тишиной, которую она излучала. Она попыталась зачерпнуть хотя бы каплю этой уверенности из неизведанных глубин чужого тела, представляя, как её ладони наполняются мягким светом. Воздух вокруг неё начал ощутимо вибрировать, издавая тонкий, едва слышный звон, похожий на пение натянутой струны. Чаша на столе мелко, едва заметно задрожала, а затем внезапно, с оглушительным звоном, подобным выстрелу, взлетела вверх, ударилась в сводчатый потолок и упала обратно, превратившись в бесформенный комок металла.

— Слишком много давления, ты снова пытаешься бороться с собой! — крикнула Реджина, отпрыгивая в сторону от разлетающихся искр. — Тоньше, Ада, работай не силой, а воображением, стань этой силой сама!

— У неё грация и деликатность горного тролля в посудной лавке, это просто безнадежно, — прошипела настоящая Регина, и в её голосе послышалось нечто, похожее на отчаяние. — Хватит, Реджина. Оставь нас, сестра, мне нужно поговорить с этой девчонкой наедине, без свидетелей и твоей излишней мягкости.

Реджина Миллс нехотя, с явным опасением, вышла из зала, и тяжелая дверь закрылась за ней с глухим стуком, оставив их двоих в зловещем полумраке, разрываемом лишь треском факелов. Настоящая Регина подошла к Аде вплотную, почти касаясь её грудью. В этом теле она была существенно ниже Ады-Регины, и ей приходилось закидывать голову, чтобы смотреть в свои собственные глаза снизу вверх, что создавало совершенно сюрреалистичную и пугающую картину.

— Ты дрожишь как осиновый лист, Харрингтон, — констатировала Регина, и её слова падали как капли яда. — Неужели тебя так пугает перспектива хотя бы на один час стать по-настоящему сильной, выйти из тени своего ничтожества?

— Меня пугает не сила, меня пугает то, что я могу ненароком разрушить всё, к чему прикоснусь, включая людей, которые мне дороги, — выдохнула Ада глубоким, вибрирующим голосом Королевы, который теперь казался ей единственно возможным. — И меня пугает то, что ты теперь знаешь обо мне... о том, что я увидела сегодня утром в зеркале, когда сняла мантию.

Регина хищно прищурилась, и тема «секрета» Ады, её биологической инаковости, повисла между ними тяжелой грозовой тучей, готовой вот-вот разразиться молниями.

— Твоё тело — это досадная аномалия, Харрингтон, ошибка пьяной магии или каприз природы, мне, по большому счету, наплевать на причины, — холодно произнесла она. — Но сейчас ты носишь моё тело, и оно, в отличие от твоего, безупречно в своей функциональности. Если ты позволишь своему жалкому страху перед собственной «ненормальностью» взять верх над разумом, ты проиграешь эту битву, не успев её начать.

Она внезапно, без предупреждения, протянула свою маленькую руку и крепко, до боли, сжала ладонь Ады-Регины. В момент этого физического соприкосновения их кож произошло нечто пугающее и запредельное, выходящее за рамки нормального восприятия. Между ними с сухим треском проскочила ярко-фиолетовая искра, и Ада почувствовала, как по её руке до самого плеча пробежала мощная судорога, заставившая её вскрикнуть. Но вслед за болью внезапно пришло странное, пугающее своей полнотой спокойствие, словно всё её существо вдруг обрело центр тяжести. Магия внутри неё, которая до этого момента бушевала как неуправляемый шторм в тесном сосуде, вдруг выстроилась в четкие, идеально послушные линии, готовые подчиниться малейшему импульсу.

— Что... что это было, что ты со мной сделала? — прошептала Ада, боясь пошевелить рукой, в которой всё еще чувствовалось покалывание.

— Это и есть наш резонанс, — Регина не спешила отпускать её руку, и её глаза в теле Ады сверкнули торжествующим блеском. — Похоже, Оракул Уз связал нас гораздо крепче и интимнее, чем я могла предположить в своих самых смелых расчетах. Я обнаружила, что могу передавать тебе свою волю, свои намерения, если мы находимся в непосредственной физической близости друг от друга. Это наш единственный реальный шанс не опозориться сегодня перед всей школой. На подиуме в Большом зале я буду стоять максимально близко к тебе, буквально за твоей спиной. Когда ты увидишь, как я демонстративно поправляю своё кольцо на пальце — это будет знак, команда для тебя. В этот момент не пытайся думать, не пытайся анализировать свои чувства — просто отпускай поводок своей силы, давай ей волю. Я буду твоим якорем, твоим проводником, я не дам тебе сгореть в этом потоке.

Она наконец отпустила руку Ады, и живительное тепло мгновенно исчезло, сменившись леденящим ощущением колоссальной ответственности, которое вновь навалилось на плечи Ады-Регины.

— И помни одну очень важную вещь, — добавила Регина, направляясь к выходу из зала и не оборачиваясь. — Если ты сумеешь выжить сегодня и не превратить Хогвартс в груду камней, мы очень подробно поговорим о том, что мне делать с твоим... досадным секретом, который так тяготит твою душу. А пока — надень на лицо маску холодной уверенности, расправь плечи и улыбайся так, будто ты уже мысленно приговорила каждого в этом зале к мучительной смерти.

Большой зал Хогвартса к назначенному часу был полностью преображен для проведения демонстрации: длинные столы факультетов были раздвинуты к самым стенам, освобождая огромное пространство в центре, где теперь возвышался массивный каменный подиум. Сотни студентов, от первокурсников до выпускников, возбужденно шептались, создавая ровный, гулкий шум, от которого у Ады заложило уши и закружилась голова. В самом первом ряду, занимая самое почетное место, в своем ядовито-розовом костюме восседала Долорес Амбридж, и её самопишущее перо уже замерло над чистым пергаментом в ожидании малейшей ошибки.

Ада стояла за тяжелыми кулисами, чувствуя, как богатый бархат её вишневого платья весит целую тонну, буквально притягивая её к холодному полу. Сердце Регины билось в её груди ровно, мощно и уверенно, словно оно принадлежало существу, не знающему сомнений, но разум Ады по-прежнему метался в клетке, ища путь к спасению.

— Профессор Миллс, все приготовления завершены, мы готовы начинать, — мягко и подбадривающе произнес Дамблдор, проходя мимо неё к своему месту. Он бросил на неё короткий, почти незаметный взгляд, в котором читалась поддержка, и Ада поняла, что отступать некуда.

Она вышла на свет факелов, и зал мгновенно, в одну секунду, смолк, погрузившись в абсолютную, звенящую тишину. Эта тишина была настолько плотной, что Ада отчетливо услышала сухой шорох своих тяжелых одежд при каждом шаге по каменному полу. Она видела сотни лиц, обращенных к ней: Гарри Поттер смотрел с нескрываемым подозрением и какой-то странной тревогой, Драко Малфой — с привычным благоговением и страхом. А прямо перед ней, в самой гуще толпы гриффиндорцев, стояла «она сама», настоящая Регина в теле Ады Харрингтон, и её взгляд, острый как бритва, был направлен прямо в самую глубину души Ады-Регины.

Реджина Миллс уже стояла на подиуме, её облик излучал покой и мудрость, которые сейчас были так необходимы. Она едва заметно кивнула своей «сестре», приглашая её занять место рядом.

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы показать вам одну простую, но фундаментальную истину: истинная магия — это вовсе не кусок дерева, зажатый в ваших руках, — голос Реджины, усиленный заклинанием, торжественно разнесся под сводами зала. — Это ваша собственная воля, ваш несломленный дух, ваша способность подчинять реальность своему намерению. Регина, прошу тебя, продемонстрируй нам первый урок этой дисциплины.

Ада сделала шаг вперед к краю подиума, чувствуя, как её ладони мгновенно стали влажными от пота, несмотря на прохладу зала. Прямо сейчас она должна была совершить немыслимое — левитировать массивный, кованый железный канделябр, стоящий в самом дальнем конце зала, без единого слова и без малейшего взмаха палочки. Паника на мгновение ослепила её, мир поплыл перед глазами, а магия внутри тела Регины взметнулась яростным протуберанцем, готовая разнести всё это собрание в щепки. Ада почувствовала, как воздух вокруг её фигуры начинает ощутимо раскаляться, а Амбридж в первом ряду прищурилась, её ноздри затрепетали, словно она почуяла запах крови или несанкционированного колдовства.

В этот критический момент настоящая Регина, стоявшая всего в метре от подиума, подчеркнуто медленно и демонстративно поправила свой воротник, коснувшись пальцем кольца на руке.

Ада мгновенно почувствовала этот невидимый, но мощный импульс, прошедший сквозь неё, словно электрический ток. Словно тонкая, стальная нить натянулась между ними двумя через всё пространство зала, мгновенно передавая Аде ту самую холодную, расчетливую и абсолютно непоколебимую уверенность Злой Королевы. Жар в груди Ады внезапно перестал быть обжигающим и хаотичным; он превратился в послушный, точно настроенный инструмент, готовый к работе.

Ада зафиксировала свой взгляд на далеком железном канделябре, и в её сознании сформировался четкий, ясный приказ. «Поднимись немедленно», — потребовала она всей своей сутью, всем весом того могущества, которое сейчас жило в её жилах.

Тяжелая, громоздкая железная конструкция, весившая не меньше сотни килограммов, плавно, грациозно и без единого скрипа оторвалась от пола, вопреки всем законам физики. Она величественно взлетела под самый потолок, зависнув прямо над головами онемевших от изумления студентов, рассыпая вокруг себя яркие магические искры. Ада медленно, с достоинством истинной королевы, повела рукой в воздухе, и тяжелый канделябр начал описывать плавную, сложную дугу в пространстве, словно повинуясь движениям невидимого дирижера.

Зал дружно ахнул в едином порыве восхищения, а затем погрузился в восторженный шепот, который Ада ощутила как физическую волну тепла. Даже Долорес Амбридж выглядела искренне впечатленной, хотя в глубине её маленьких, поросячьих глаз затаилась еще большая злоба и зависть к такой очевидной силе.

Ада чувствовала, как через неё, не встречая никакого сопротивления, течет бесконечный поток чужой, великой и прекрасной мощи, и это было самое опьяняющее чувство, которое она когда-либо испытывала. На какое-то мгновение она совершенно забыла о том, что она — всего лишь Ада Харрингтон, запутавшаяся в чужой судьбе; она чувствовала себя истинной Королевой, хозяйкой жизни и смерти. Она обвела толпу студентов медленным, властным взглядом, и в её глазах на секунду промелькнула та самая искра абсолютной власти, которая была присуща только одной женщине в этом мире.

— Истинная магия — это прежде всего железный порядок внутри вашего собственного разума, — произнесла Ада, и её глубокий, вибрирующий голос раскатился под сводами зала, заставляя каждого студента невольно вздрогнуть. — И если вы не способны навести этот порядок в своих мыслях, если вы позволяете хаосу и страху управлять вами... — она сделала резкое, короткое движение кистью вниз, и канделябр мгновенно вернулся на своё законное место, коснувшись пола без малейшего звука, — ...вы никогда не будете достойны великого звания волшебника, какие бы палочки вы ни сжимали в своих руках.

Реджина Миллс стояла рядом и открыто улыбалась, в её глазах светилась нескрываемая гордость за «сестру» и огромное облегчение от того, что катастрофа миновала. Но настоящая Регина, стоявшая в толпе гриффиндорцев, лишь едва заметно, почти призрачно кивнула, сохраняя на лице маску безразличия. Её план сработал безупречно, но Ада в глубине души уже знала: это была лишь самая первая, легкая победа в долгой войне, которая им предстояла. Когда лекция наконец подошла к концу и возбужденные студенты начали медленно расходиться, обсуждая увиденное, Ада почувствовала, как остатки сил стремительно покидают её тело. Она едва удерживалась на ногах, чувствуя небывалую тяжесть в коленях, когда к ней подошла сияющая Реджина.

— Ты справилась просто великолепно, это было поистине вдохновляющее зрелище, — прошептала Реджина , не замечая бледности на лице Ады.

Но Ада смотрела только на «себя», на ту фигуру в гриффиндорской мантии, которая уходила прочь вместе с остальными учениками, не оглядываясь. Лишь в самый последний момент, уже на пороге зала, Регина обернулась и одними губами, которые Ада прочла безошибочно, произнесла:

— Сегодня вечером. В моих личных покоях. Не вздумай опаздывать ни на секунду.

Ада отчетливо поняла: самое сложное, самое пугающее и темное в этой истории только начинает разворачиваться, и игра в «Королеву» зашла слишком далеко, чтобы можно было просто так из неё выйти.

Вечер опустился на Хогвартс тяжелым, сизым саваном, окутывая древние башни замка густой мглой, которая, казалось, проникала сквозь самые толстые каменные стены, принося с собой предчувствие чего-то неизбежного и темного. После триумфальной, но абсолютно изматывающей демонстрации в Большом зале Ада чувствовала себя полностью выпотрошенной, словно её душу пропустили через раскаленный магический пресс, оставив лишь хрупкую оболочку. Тело Регины Миллс, которое еще несколько часов назад казалось ей бесконечным и величественным источником первобытной силы, теперь ощущалось как неподъемный свинцовый доспех, который с каждым шагом всё глубже врезался в самую суть её существа, сдавливая ребра и мешая сделать полноценный вдох. Она медленно брела по погруженным в полумрак коридорам подземелий, и каждый встречный слизеринец, едва завидев её высокую фигуру, мгновенно склонял голову в глубоком, почтительном поклоне, даже не подозревая, что за этой непроницаемой маской ледяного величия скрывается испуганный, дрожащий от усталости подросток. Ада кожей чувствовала это чужое, незаслуженное уважение, которое в данных обстоятельствах казалось ей изысканной формой пытки, подчеркивающей абсурдность её текущего положения. Добравшись до личных покоев профессора, она на мгновение замерла, пытаясь унять дрожь в руках, а затем коснулась ладонью холодной поверхности дубовой двери, чувствуя, как охранное заклинание узнавания мгновенно считало её — вернее, Регинин — магический отпечаток. Дверь бесшумно, словно смазанная маслом, отворилась, пропуская её внутрь святилища, которое всё еще хранило тонкий, едва уловимый аромат горького миндаля и выдержанного вина. Внутри царил глубокий полумрак, и лишь в массивном камине лениво догорали последние угли, окрашивая комнату в тревожные, багрово-черные тона, заставляя тени на стенах плясать в причудливом, пугающем ритме. На роскошном диване, обитом темным бархатом, небрежно закинув ногу на ногу и потягивая вино из тяжелого хрустального бокала, уже сидела «Ада», и этот вид заставил настоящую Аду непроизвольно вздрогнуть. Настоящая Регина в помятой гриффиндорской форме, с галстуком, затянутым набок, выглядела в этой роскошной обстановке еще более зловеще и неестественно, чем в своих собственных королевских нарядах, потому что в её взгляде не было ни капли юношеской мягкости. Она явно ждала этого момента с самого окончания лекции, и её терпение, казалось, было натянуто до предела, как тетива боевого лука, готовая в любой миг выпустить смертоносную стрелу. Воздух в комнате был настолько наэлектризован, что Ада почувствовала, как волоски на её руках — аристократичных руках Регины — встали дыбом от статического напряжения, исходящего от «гостьи».

— Ты опоздала ровно на три минуты, — ледяным, лишенным всяких эмоций тоном произнесла Регина, даже не соизволив повернуть голову в сторону вошедшей, словно та была лишь назойливой прислугой. — Я искренне надеюсь, Харрингтон, что сегодняшний триумф перед толпой восторженных идиотов не вскружил твою пустую голову настолько, чтобы ты забыла, кто здесь является истинной хозяйкой положения.

Ада, не в силах больше сопротивляться свинцовой тяжести в ногах, буквально рухнула в глубокое кресло напротив дивана, чувствуя, как дорогой шелк вишневого платья Регины глухо шуршит в наступившей звенящей тишине.

— Я едва нашла в себе силы дойти досюда, — выдохнула она, и её глубокий, грудной голос Регины прозвучал в тишине комнаты неожиданно надтреснуто и слабо. — Это тело... оно словно горит изнутри, Регина, я чувствую, как магия не затихает ни на секунду, пульсируя в висках раскаленным свинцом, и я боюсь, что если я закрою глаза, она просто вырвется наружу и превратит меня в прах.

— Это не тело горит, это твоя никчемная, слабая воля пытается сопротивляться моему источнику, вместо того чтобы полностью ему подчиниться, — Регина наконец перевела на неё свой взгляд, и в нем Ада увидела холодное, расчетливое любопытство хищника. — Но мы собрались здесь под покровом ночи вовсе не для того, чтобы обсуждать твою девичью усталость или жаловаться на тяжесть магии, у нас есть дела куда более насущные и опасные для нас обеих. На данный момент у нас есть две критические проблемы, Харрингтон, и первая из них — это то, что я обнаружила сегодня утром под твоим дурацким, пропахшим дешевым мылом душем в гриффиндорской башне.

Ада внезапно замерла, её дыхание перехватило, а пальцы с такой силой вцепились в резные подлокотники кресла, что костяшки на руках Регины стали мертвенно-белыми, выдавая её предельное напряжение. Тот самый сокровенный секрет её физиологии, та биологическая «ошибка», которую она годами скрывала с помощью сложнейших фамильных артефактов и магии отчуждения, теперь полностью принадлежал женщине, чей взгляд прошивал любую броню насквозь.

— Твой отец, лорд Харрингтон... — Регина прищурилась, медленно и с наслаждением пригубив темное вино, смакуя каждое слово как редкий деликатес. — Этот напыщенный индюк всегда славился своей почти маниакальной одержимостью чистотой крови и необходимостью продолжения великого рода любыми средствами. Теперь я наконец начинаю понимать, почему он с такой неприкрытой ненавистью называл тебя «ошибкой природы» и держал вдали от высшего общества, словно ты — постыдное клеймо на его гербе. Ты — его единственная наследница, рожденная с этой злой, ироничной шуткой магии, девушка, чьё тело в самый ответственный момент отказалось подчиняться примитивным законам пола и природы. Это ведь именно поэтому тебя отправили в Хогвартс под защитой самых древних и пыльных законов о неприкосновенности? Чтобы скрыть этот вопиющий позор великого рода, который, по иронии судьбы, навсегда закончится именно на тебе, Харрингтон?

— Это не проклятие и не позор, это просто... я такая, какой меня создала эта чертова магия, — голос Ады в теле Регины дрогнул и невольно опустился до тех самых низких, вибрирующих низов, которые обычно предвещали гнев Королевы. — Мой отец всю жизнь хотел сына, он бредил наследником, а получил... это недоразумение, и он ненавидит меня за то, что я напоминаю ему о его величайшей неудаче каждую секунду моего жалкого существования.

Регина внезапно рассмеялась — этот смех был сухим, коротким и абсолютно лишенным радости, и когда он прозвучал из уст юной, нежной Ады, по спине профессора пробежали настоящие мурашки.

— О, дорогая моя, добро пожаловать в наш закрытый и весьма элитный клуб нежеланных, разочаровавших своих родителей детей, — Регина подалась вперед, и в свете камина её глаза вспыхнули недобрым огнем. — Моя мать тоже всегда хотела видеть во мне лишь инструмент для достижения совершенства и абсолютной власти, а в итоге получила лишь свое собственное искаженное отражение, которое в итоге её и предало. Но твой секрет, Ада... он делает нашу и без того запутанную ситуацию еще более пикантной и опасной, чем ты можешь себе представить. Министерство Магии, в своей бесконечной мудрости, отдало тебя мне как законную «жену» по праву Оракула, но если они хоть краем уха узнают, что ты... не совсем та женщина, за которую себя выдаешь, тебя не просто с позором исключат из школы. Тебя буквально сотрут из истории магии, уничтожат как дефектный экземпляр, и никто даже не вспомнит твоего имени, когда твой отец отречется от тебя официально.

Ада почувствовала, как к горлу подкатывает липкий ком тошноты, а сердце Регины в её груди забилось с утроенной силой, отчего перед глазами поплыли темные пятна.

— И что же ты намерена делать с этой информацией? — прошептала она, не узнавая своего голоса. — Расскажешь им всем завтра за завтраком? Отдашь меня на растерзание Амбридж, чтобы она наконец получила повод закрыть Хогвартс?

— Зачем мне совершать столь примитивную и глупую ошибку, лишая себя такого козыря? — Регина иронично приподняла бровь, и в этом жесте было столько превосходства, что Аде захотелось закричать. — Иметь в полном распоряжении человека, чей самый страшный секрет находится в моих руках, куда выгоднее и приятнее, чем просто уничтожить его. К тому же... — её голос внезапно стал тише и приобрел опасную, вкрадчивую мягкость, — магия нашего обмена преподнесла мне сегодня еще один сюрприз, о котором я не просила. Мы с тобой теперь связаны гораздо глубже и интимнее, чем позволяют любые правила приличия или законы логики.

Она поставила бокал на инкрустированный столик и резко, по-кошачьи встала с дивана, и в теле Ады она казалась почти хрупкой, но её присутствие по-прежнему заполняло собой всю комнату, вытесняя воздух.

— Сегодня днем, пока ты так старательно изображала меня на подиуме, я начала физически чувствовать твои эмоции, Харрингтон, — Регина начала медленно обходить кресло, в котором сидела Ада. — Твой липкий, тошнотворный страх, твою вечную неуверенность, твое желание просто исчезнуть с лица земли. Но хуже всего было не это; я начала видеть твои воспоминания, они всплывали в моей голове как обрывки дурного сна: я видела твоего отца, видела тяжесть его руки, слышала его слова о том, что ты — биологическое недоразумение, не достойное носить его фамилию.

Ада похолодела, её руки впились в ткань платья, сминая её до хруста, потому что она поняла, что эта связь была двусторонней.

— А я... я видела твои воспоминания, Регина, — почти простонала она, закрывая глаза, чтобы унять дрожь. — Это происходит само собой, стоит мне на мгновение расслабиться или закрыть веки, я проваливаюсь в твою жизнь.

В комнате мгновенно стало невыносимо, неестественно тихо, так что тиканье старинных напольных часов в углу начало казаться ударами кузнечного молота по наковальне.

— И что именно ты там увидела, девочка? — прошипела Регина, и воздух вокруг неё начал мелко вибрировать, отзываясь на её сдерживаемый гнев, а тени на стенах замерли. — Говори, пока я не вырвала эти образы из твоей головы силой.

— Я видела яблоки, бескрайний сад и яблоки, которые пахли не летом, а самой настоящей смертью и разложением, — прошептала Ада, чувствуя, как по щекам Регины текут невольные слезы. — Я видела женщину в черном, которая вырывала сердца из живых людей, словно это были спелые плоды, и я видела мужчину на конюшне... Дэниела. Ты ведь любила его больше самой жизни, Регина, а твоя мать... Кора... она сделала это с тобой, она вырвала твое счастье и заставила тебя стать той, кем ты являешься сейчас.

— Замолчи немедленно! — Регина в мгновение ока оказалась рядом с креслом, её маленькая рука вцепилась в высокий воротник пурпурного платья Ады. — Ты не имеешь никакого права касаться этих воспоминаний, ты не смеешь даже думать о них! Это не твоя жизнь, не твоя боль и не твоя трагедия, Харрингтон! Не смей произносить эти имена своими губами, не смей пачкать их своим сочувствием!

— Но я чувствую эту боль как свою собственную, понимаешь ты это или нет?! — выкрикнула Ада, и из её глаз (глаз Регины) брызнули слезы, обжигая чужую, безупречную кожу. — Она обжигает меня изнутри, твоё прошлое живет во мне, в каждой мышце этого тела, в каждом старом шраме на твоем сердце! Я вижу, как ты превратилась в Злую Королеву только потому, что тебе просто не оставили другого выбора, тебя сломали! Ты думаешь, ты одна такая? Мой отец не вырывал сердца буквально, но он уничтожал мою душу каждый раз, когда смотрел на меня с нескрываемым омерзением из-за того, что я — не тот сын, которого он заслужил!

Они стояли друг напротив друга в этом полумраке — две израненные, сломленные души, запертые в перепутанных телах, и тяжелое дыхание обеих было единственным звуком в комнате. Регина медленно, дюйм за дюймом, разжала свои пальцы, отпуская воротник Ады, и её плечи в гриффиндорской мантии едва заметно поникли.

— Мы обе прокляты этой магией, Харрингтон, — очень тихо, почти мертвым голосом произнесла она, отступая назад к гаснущему камину. — Мы — две фундаментальные ошибки мироздания, которые Оракул решил сшить вместе одной невидимой нитью боли. И, судя по всему, пока мы не найдем в себе силы принять правду друг о друге, этот обмен не прекратится, сколько бы Дамблдор ни листал свои старые книги.

Регина резким движением поправила гриффиндорский галстук, который в этот момент смотрелся на ней как петля палача.

— Я ухожу, мне нужно вернуться в твою башню и продолжать изображать из себя святую невинность перед твоими недалекими «друзьями», — бросила она уже у двери. — Поттер сегодня за ужином уже начал задавать слишком много вопросов о том, почему «Ада» внезапно перестала заикаться и начала отдавать приказы ледяным тоном.

Она на мгновение задержалась на пороге, не оборачиваясь, но её фигура в дверном проеме казалась воплощением вселенского одиночества.

— Ты останешься здесь, в моих покоях, это единственный способ не выдать себя раньше времени, — добавила Регина. — Спальня в твоем распоряжении, но я предупреждаю тебя: не вздумай ночью подходить к зеркалам, Ада. Наши сны будут становиться только ярче, а грани между нашими сознаниями — тоньше с каждой минутой. И если я завтра проснусь в твоем теле с ощущением твоей боли, я клянусь, я найду способ сделать твое существование еще более невыносимым.

Дверь за настоящей Региной закрылась с тяжелым, окончательным стуком, оставив Аду одну в огромных, чужих покоях, которые теперь казались ей склепом. Она медленно побрела в спальню, где стояла кровать под тяжелым балдахином, и чужие воспоминания о крови, власти и мертвых яблоках продолжали кружиться в её голове. Она легла поверх бархатного покрывала, не раздеваясь, чувствуя, как тьма подземелий медленно поглощает её сознание.

Ада провалилась в тяжелый, липкий сон мгновенно, но это не принесло ей долгожданного избавления от реальности. Как только её веки сомкнулись, окружающая действительность Хогвартса растворилась, и она оказалась в бесконечном сером пространстве, где не было ни верха, ни низа, а лишь густой туман. В этом тумане мелькали обрывки чужих судеб, крики боли и вспышки магии, которые слепили глаза.

— Ты... маленькая идиотка! — раздался внезапно яростный, громовой крик где-то совсем рядом.

Ада обернулась и увидела в нескольких метрах от себя фигуру Регины, но здесь, в этом промежуточном, астральном мире, они обе предстали в своих истинных обличьях. Ада была собой — хрупкой девушкой в пижаме, а Регина — величественной Королевой в черном бархате, и её глаза метали настоящие молнии.

— Ты полезла туда, куда тебе было запрещено даже смотреть! — Регина буквально летела к ней сквозь серую хмарь. — Мои воспоминания — это не аттракцион, и теперь мы обе заперты в этом промежутке!

— Я не лезла, оно само затянуло меня! — Ада задрожала, понимая, что здесь её секрет не скрыт ничем, и Регина видит её сущность насквозь. — Мне так жаль Дэниела... мне жаль тебя...

— Мне не нужна твоя жалость! — Королева остановилась прямо перед ней, и вокруг неё начал клубиться черный дым. — Из-за твоей эмоциональной слабости мы вывалились из реальности, и если мы не найдем выход, наши тела в Хогвартсе просто не проснутся никогда.

Ада огляделась и увидела, как в тумане начали формироваться две массивные двери: одна с гербом Харрингтон, обвитая колючим терновником, а вторая — оплетенная сухими ветвями яблони.

— Оракул требует полной синхронизации, — тише произнесла Регина, и в её взгляде мелькнул страх. — Мы не выйдем отсюда, пока не пройдем через «двери» друг друга и не примем ту боль, которую они скрывают. Ты должна войти в моё самое страшное воспоминание и не сломаться в нем, а я... я должна войти в твое.

Ада сглотнула, понимая, что за дверью Харрингтонов её ждет тот самый день её величайшего позора перед отцом.

— Ты готова увидеть мой позор? — спросила она, глядя в глаза Королеве.

— Я видела смерть самой любви, Харрингтон, меня ничем не напугать, — Регина протянула ей руку. — Идем, и постарайся не сойти там с ума, иначе мы обе погибнем в этом тумане навсегда.

Ада вложила свою ладонь в руку Королевы, и в ту же секунду мир вокруг них содрогнулся и с оглушительным треском раскололся, затягивая их в первую дверь.