19

ДЖИСУ

Я вела машину

Часть меня хотела продолжить ехать до конца моей жизни. Другая часть меня хотела к Тэхену

Я не знала, что было хуже

В конце концов, я заметила, что еду вверх по побережью, мимо Малибу. Дорога была темной и извилистой, с одной стороны — скалистое побережье и бушующее море, с другой — крутые, поросшие кустарником утесы гор. Исчезли пальмы, люди, дома. Едучи по какой-то каньонной дороге, мне казалось, что я направляюсь прямиком в темное ночное небо или же в темный ночной океан. Я понятия не имела, который час. Это был конец света

Наконец, я остановила внедорожник на одной из смотровых площадок. Внизу волны прибоя образовали кривую белую линию параллельно берегу. Все остальное было темным

Я вышла. Воздух снаружи леденил кожу. Мои коленки тряслись, как и руки. Некоторое время я стояла там, обернув вокруг себя руки, дрожа, и размышляя, мог ли случиться эмоциональный шок, если у тебя не было эмоций

Наверное, пришло время признать, что у меня были эмоции и они предали меня

Затем я открыла багажник внедорожника, достала оттуда монтировку и закрыла его. Я подумала о том болезненном чувстве в желудке, когда впервые увидела Тэхена на вечеринке. В ретроспективе это было то же чувство, что и когда мой отец заговорил странным голосом немногим ранее. Когда я поняла, что он собирается сказать мне что-то, что я не хочу услышать

Я посмотрела на белую как луна машину. Покрепче сжала монтировку

А затем я расхреначила внедорожник

Первая вмятина была не из лучших. Не было ничего удивительного в том, чтобы ударить монтировкой по автомобилю и оставить вмятину. Это то, что случается, когда бьешь чем-то металлическим по чему-то металлическому

Но второй удар. Он послал по моему телу волну ощущений. Это меня удивило. Я не думала, что это случится после второго замаха, или третьего или даже четвертого. Затем я осознала, что никогда не прекращу крушить эту машину. Я разбила двери и капот, растрощила большие бамперы

В моей голове не било ничего, кроме знания, что завтра мне придется вести эту штуковину, так что я не разбила стекла, фары и все, что должно было удерживать ее на ходу. Я не хотела ее сломать

Я хотела ее изуродовать

Монтировка содрала белую краску до самого металла. Под всем этим глянцем были ее скучные и утилитарные кишки

Наконец, когда моя ладонь уже горела от усилий, которые я вкладывала в удары монтировкой, я поняла, как сильно устала

Я чувствовала себя опустошенной. Как будто мне было плевать

Что значило, я была готова вернуться домой

***

ТЭХЕН

— Ким Тэхен?

Я не открыл глаза, но понял, где находился. Ну, какого типа было то место. Я узнал ощущение кафеля подо мной и запах хлорки в миллиметрах от меня. Шероховатость между моими бедрами и полом. Я был на полу ванной. В ушах стоял гул

— Тэхен? Не возражаешь, если я войду?

Немного больше времени ушло на то, чтобы понять, в какой именно ванной я был

— Тэхен? — голос, казалось, раздумывал. — Я вхожу

Сквозь звон в ушах я услышал, как дернули дверную ручку. Я немного приоткрыл глаза. Это действие требовало много мыслительного процесса и казалось неважным. Дверь все еще оставалась закрытой. Я задумался, мог ли представить голос. Я задумался, мог ли представить свое собственное тело. Мысль о том, чтобы пошевелить любой частью своего тела была такой же сложной, как и открыть глаза. Во рту было ужасно сухо, как будто лицо иссохло изнутри

Дверь дернулась. Я был слишком мертв, чтобы вздрогнуть

Она снова дернулась

А затем она распахнулась, но мои ноги не дали ей сделать это полностью. Пара черных мужских ботинок остановилась передо мной в сопровождении аромата кофе. Они были не новыми, но очень чистыми

Дверь толчком закрыли. Ботинки все еще были передо мной

Я закрыл глаза. Я услышал шорох, а затем почувствовал, как чьи-то пальцы надавили на мое запястье, мое дыхание сталкивалось с чем-то поблизости. С рукой, проверяющей пульс. Я улавливал запах лосьона после бритья

Хансоль испустил вздох облегчения

Мгновенье спустя звон прекратился. Он вообще был не у меня в ушах. Он был из душа. Я слышал, как ботинки Хансоля хлюпали по влажному полу

— Ты можешь сесть? — спросил он меня. А затем, не дожидаясь моего ответа, попросил, — Давай сделаем это

Вокруг меня обернули полотенце, затем схватили за подмышки, болезненно дернули и оперли об угол раковины

Я снова закрыл глаза

В качестве нечеткого фона я слышал движения Хансоля, бегущую воду в раковине, шаги взад-вперед. Он поднес чашку к моим губам и осторожно наклонил. Возникла небольшая пауза, когда я поперхнулся и вдохнул жидкость вместо того, чтобы глотнуть, и потом он снова дал мне немного. Я сразу же почувствовал себя немного более живым. Я сказал— Что это? Что ты мне дал?

— Вода, — ответил Хансоль. — Ты лежал в ней, но не пил

— Как ты сюда попал? — спросил я. Мой голос звучал также, как выглядела бумага. — Ты реален?

— Ты не отвечал на звонки, — ответил Хансоль. — И я решил, что ты, возможно, в беде... Я видел выпуск

— Он уже вышел?

Он усмехнулся мне— Он вышел два дня назад

Я испустил вздох. Пахло ужасно

— Оу

Хансоль принес одноразовый стаканчик с кофе из другой комнаты. Он протянул его мне, пристально наблюдая, чтобы я его не уронил. Я отхлебнул, пока он бросил еще одно полотенце на плитку и начал двигать им ногой, чтобы убрать воду и кровь

— Он сладкий, — сказал я. Это был даже не кофе. Это был сахар, замаринованный в кофе. — Прям как я люблю

Хансоль пожал плечами— Ох уж эти современные дети

Неожиданно я увидел его в фокусе, может, потому что эта фраза напомнила мне о том, как он принес мне энергетик в студию, или потому что моя система возвращалась к жизни из-за воды в сухом рте или сахара в кофе. Хансоль был одет как на работу: аккуратный костюм и чистые черные ботинки. Утреннее солнце из окна в ванной освещало его безупречную форму, пока он ногой двигал полотенце по этому грязному полу

Мне было ужасно стыдно

— Не... — сказал я. — Не надо. Я сам. Боже

Хансоль прекратил. Он засунул руки в карманы своих брюк

— Это отвратительно, — сказал я, но не уверен, о грязной плитке, о себе или о том, что Хансоль видел меня таким. — Это не... не та сторона меня, которую я хотел бы, чтобы ты увидел, друг. Это не то великое будущее, которое я запланировал для наших взаимоотношений

Он пожал плечами, все еще держа руки в карманах— Не всегда все идет по плану

— У меня — всегда

— В таком случае, ты должен был это предусмотреть, — мягко произнес он

Я допил кофе. Что мой желудок, что сердце сжались

— Я потерял все твое доверие. Теперь я никогда не смогу убедить тебя бросить эту работу

В глазах Хансоля была улыбка, хоть ее и не было на лице

— Так вот каков был замысел?

— Ага. Радость и счастье для тебя, Хансоль, в этом залитом солнце раю

Он достал телефон со своего кармана и переступил через полотенце на полу. Присев рядом со мной, он протянул руку к пустому стаканчику из-под кофе. Взамен он дал мне свой телефон

— Что мне делать?

— Смотреть

Я смотрел. Он открыл свою фото-галерею. В начале была фотография меня, беззаботного и радостного, направляющего яростные дьявольские рога на него. Там была фотография, которую мы сделали на кладбище «Голливуд навсегда», — полыхающее за кривыми пальмами небо. Фотография с нами на Колесе обозрения на пирсе в Санта-Монике той ночью, когда я пошел гулять с ним после того, как Джису  покинула мою квартиру

Эти фотографии я ожидал. Но не ожидал остальных. Там были фотографии серферов, бегущих к воде. Кучек народа перед клубами. Безумная плантация пальм в форме верблюда. Огненное небо на горизонте Л.А... Неоновая вывеска, гласящая «комната веселья». Павлин, выглядывающий из-за стены. Мужчина в голубом белье, бегущий по тротуару. Звезда Дэвида Боуи на Аллее Славы. Пагода в Кореа-тауне. Искристое милое граффити на старом внедорожнике. Автопортрет его самого в отражении его машины, улыбающегося, несмотря на то, что он один

Он сделал то, что я сказал. Он стал туристом в родном городе

— Это было не по работе, — сказал он мне. — Только я сам

После небольшой паузы он спросил— Почему ты сбежал от своих родителей?

Я закрыл глаза. Я мог так четко вспомнить их двоих возле мустанга, и это все еще убивало меня

— Потому что я не могу смотреть на них, — возникла долгая пауза, и он не заполнил ее. — Я думал, что закончу как они, когда еще жил в Сеуле. Я думал, что так и выглядят взрослые. Я не могу принять это

— Не мог

Я открыл глаза— Что?

— Не мог, а не не можешь. Потому что ты не такой, как они, верно? Ты не боишься стать таким сейчас

Но я в некотором смысле был. Дело было не в том, что я боялся стать ими, а в чем-то большем — я боялся стать тем Тэхеном, которым был, когда жил с ними. Тэхеном, который так устал от мира. Тем мной, который осознал, что нет смысла быть здесь, в то время, как «здесь» подразумевало жизнь

Мой живот заурчал достаточно громко, чтобы мы оба услышали это

— Я умираю с голоду, — сказал я

Хансоль произнес— Тебе стоит позавтракать со своими родителями

— Я не знаю, как с ними разговаривать

Он забрал у меня свой телефон и выпрямился— Также, как и со мной. Но, возможно, надев какие-то штаны

***

ДЖИСУ

Я пошла в «Блаш». Я выполнила свою работу. Я продала множество леггинсов. Кристал напомнила мне о свой предстоящей вечеринке

Я пошла на урок. Я выполнила свою практику. Я перевернула множество стариков и убрала множество грязных кроватей

Я пошла домой. Моя мать записала мой внедорожник в автомастерскую. Моя тетя подарила мне букет из визиток терапевтов. Несмотря на то, что я ходила к терапевту несколько лет. Разговоры были дешевкой. Я хотела, чтобы они обе накричали на меня из-за внедорожника — отец бы так и сделал. Но его там не было

Никогда больше

Тэхен  написал мне: «Поговорим?»

Я ответила: «Нет»

Он ответил: «Займемся сексом?»

Я ответила: «Нет»

Он ответил: «Что-либо?»

Я не ответила. Он не написал снова

Выдохнуть и повторить. Работа. Урок. Дом. Работа. Урок. Дом

Я не писала Тэхену, но все еще продолжала обновлять Виртуального Тэхена. Мне нужно было увидеться с ним, чтобы отдать его телефон, а я не думала, что смогу это пережить. И во мне не было жестокости, чтобы издеваться над ним, держа в заложниках его присутствие в Интернете. И, в любом случае, обновление Виртуального Тэхена было единственной вещью, что напоминала мне, что жизнь вообще двигалась вперед

***

ТЭХЕН

Перед тем, как пойти в закусочную, я позвонил Лисе. На самом деле, я звонил Гуку, но трубку взяла Лиса

— Это конец, — сказал я. — Я собираюсь позавтракать вместе со своими родителями

— Прошлой ночью у меня был ужасный кошмар о тебе, — задумчиво произнесла Лиса

— Я бегал по Л.А. и кусал людей? Потому что это уже случалось

— Нет, — ответила она. — Ты вернулся домой

До этого момента я не замечал, что моя дружеская съемочная группа сидела на бордюре прямо за углом. А это значило, что мои родители уже здесь

Я не был уверен, что мог сделать это, без разницы, что там сказал Хансоль. Погодными условиями моего сердца был мрак

Лиса говорила. Она все еще что-то говорила. Она закончила— Вот и все

— Есть какой-нибудь совет?

— Тэхен, я только что дала его тебе

— Скажи это снова. Итоговую версию. Сводку

— Чонгук  только что велел мне сказать тебе, что важнее всего — не поступать с ними так, как ты сделал это в выпуске

— Этого не случится, — ответил я, — потому что я сомневаюсь, что они снова оставят ключи в машине. Пожелай мне удачи

Она пожелала, но я не чувствовал себя удачливым. Я пошел в закусочную

Я сразу заметил их в одной из красных виниловых кабинок. Они выглядели как странная альбомная обложка: прекрасно подобранная пожилая пара, идеально неподходящая к стене цвета зеленого лайма позади них. Я выбрал эту закусочную местом встречи, потому что решил, что это будет немного более в их стиле, но, возможно, моим родителям не подходило ничего в этом городе

Они заметили меня. Они не помахали. Это было справедливо. Я заслужил это

Я остановился на входе в кабинку

— Привет, веселые родители, — сказал я. Повисла ужасно долгая пауза. Моя мать приложила к своей щеке салфетку. — Могу я к вам присоединиться?

Мой отец кивнул

Камеры устроились напротив нас. Мой отец посмотрел на них. Они одновременно придвинули мне по столу меню

Когда я сел, мой отец сказал— Мы еще не сделали заказ

Моя мать спросила— Что здесь есть стоящее? — что было гораздо лучше любого из вопросов, которые, я боялся, она могла задать. Вроде «Где ты был?», или «Почему ты нам не позвонил?», или «Где Чимин?», или «Ты собираешься домой?».

Проблема была в том, что я хотел ответить что-то вроде «Я не уверен, на чем специализируется это прекрасное заведение, но, думаю, этот дружелюбный работник просветит нас!», а затем втянуть втянуть официанта в захватывающую, слегка театральную драму. Но что-то в том, как они начали разговор — в роли моих родителей — вроде как отбросило эту возможность. Это заставило меня быть их сыном. Это заставило меня быть другой версией меня. Старым мной

— Я не бывал здесь раньше, — ответил я. Безропотно. Невинно. Мой голос был мне незнаком. Они были одеты в то же, что и в последний раз, когда я их видел, или, может, весь их гардероб выглядел одинаково. Усадите моего старшего брата в кабинку рядом со мной, и семья  будет такой же, как была всегда. Я не знал, зачем пришел. Я не мог это сделать

— Мы видели, где ты остановился, — сказала моя мать. — Дворик кажется милым

Венис-Бич был раем на земле, точной формой и цветом моей души, но было невозможно донести это им. Не в том смысле, что они бы не поняли. Они бы стали спрашивать, как люди могут жить без гаражей и почему тротуары так плохо ухожены

Мои родители листали свои меню. Я передвинул солонку и перечницу, выстроил пакеты с сахаром и сахзамом по цветам

— Здесь говориться только «яйцо-пашот», — вполголоса сказал мой отец матери. — Думаешь, они сделают глазунью?

Боже, они даже пахли также, как и всегда. Тот же стиральный порошок

Если бы я мог просто придумать, что сказать на их языке, то смог бы пережить это

Подошла работница— Вы, ребята, готовы сделать заказ?

Ей было около пятидесяти, тощая, как моя мать. Она была одета как старомодная официантка из пятидесятых, в дополнении с передником. Она держала небольшой блокнот и карандаш. В ее глазах читалась вселенская усталость

— Что здесь самое лучше? — спросил я ее. — Не просто лучшее. Самое-самое лучшее. То, что заставляет вас надевать этот фартук каждое утро и думать «Вот почему я собираюсь сегодня работать — чтобы приносить эту штуку клиентам, которые еще никогда ее не пробовали, ох, какой незабываемый день будет у этих новоинициированных!». Вот что я хочу заказать. Чем бы это ни было

Она просто моргнула на меня. Она моргала на меня так долго, что я забрал у нее блокнот и карандаш. Я написал «ПОТРЯСАЮЩАЯ ШТУКА» на нашем чеке и вернул ей его обратно

— Я вам доверяю, — добавил я

Она заморгала чаще— Что насчет твоих приятелей?

— Они тоже вам доверяют, — сказал я. — Подождите. Я забрал блокнот и дописал «НО БЕЗ ШОКОЛАДА». Я бросил 55 долларов в банку с чаевыми

Я вернул блокнот и карандаш обратно

Мои родители уставились на меня. Работница уставилась на меня. Я уставился в ответ. Мне больше нечего было сказать, так что я изобразил улыбку Ким Тэхена

Она резко усмехнулась, как будто ничего не могла поделать

— Окей, — сказала она совершенно не тем голосом, что раньше. — Ладно, молодой человек. Принято

Когда она ушла, я повернулся к своим родителям

И произошло кое-что странное. Я не был уверен, то ли работница была очарованной, то ли совет Лисы  сработал как заклинание, то ли я каким-то образом наконец-то провел логическую линию между Хансолем, работницей, моими родителям  и всеми остальными в мире

Потому что за тот промежуток времени, который ушел на то, чтобы сделать заказ, мои родители преобразовались. Неожиданно вместо моих родителей я увидел двоих людей в их пятьдесят с лишним, туристов в сверкающем, странном месте, уставших ото сна в незнакомой комнате отеля, стремящихся вернуться обратно к рутине. В их глазах был тот же отпечаток усталости, что и у работницы. Жизнь пошла не по плану, но они выкарабкались

В них не было ничего ужасного. У них не было никакой фактической власти надо мной. Не больше, чем у кого-либо другого

Дело никогда не было в них. Всегда во мне

Это осознание было как слово, которое мне должны были объяснять каждый раз, когда я слышал его. Его предназначение никогда не усваивалось

Они были просто обычными людьми

Я спросил— Как доехали?

Казалось, они ждали целую неделю, пока я спрошу их. История полилась из их уст. Она заняла много времени, была действительно скучной и не включала в себя ни одну из тех деталей, которые я сам бы добавил, но зато включала множество тех, которые я бы не стал. В середине истории работница принесла нам всем холодный чай из маракуйи, моей матери она принесла какие-то необычные блинчики, моему отцу — омлет с авокадо, а мне — вафлю с улыбкой Ким Тэхена, нарисованной на ней взбитыми сливками

Ничего из этого не было сенсационным; мы не говорили об одной важной вещи. Но ничего из этого не было ужасным или вроде того. В конце-концов, этот прием пищи ничего не дал, мы разойдемся своими отдельными путями: я — в одну сторону, мои родители — в другую, работница — в третью

Раньше это было важно. Раньше это было борьбой с превращением в моего отца. Но сейчас, сидя здесь, казалось невозможным, что это вообще могло бы когда-то произойти. Я потратил столько времени на это зря. Я продолжал осознавать, что монстром, с которым я боролся, был всего лишь я

Когда мы доели, я расплатился у кассы наличкой

Работница спросила— Ну как вам еда?

— Это было потрясающе, — сказал я. — Ваш выбор был превосходен. Завтра вы должны держать этот блокнот с одобрением от ментального гиганта

Она прикрыла улыбку рукой. Я хотел поблагодарить ее за мрачное осознание того, что, в конце концов, я был своим худшим врагом, но не знал, как лучше это сделать. Так что я просто подарил ей еще одну улыбку Ким Тэхена и вернулся к столу

— Было довольно мило, — сказала моя мать. — Хорошая находка

Они не собирались спрашивать, пытался ли я убить себя. Они не собирались спрашивать о Чимине. Они не собирались спрашивать о чем-то неприятном. Не знаю, почему это меня удивило. Они никогда этого не делали

Мой отец сложил свою салфетку в двенадцать разных геометрический фигур

— Нам следует вызвать такси, если хотим прибыть в аэропорт вовремя. Тэхен, не знаешь, здесь ездят такси?

— Оу, — сказал я, вынимая ключи от мустанга. — Я могу вас подбросить. Кажется, у меня есть спортивная машина