глава 34. пределы боли

— «Человек скован страданием, и лишь тонкая нить отделяет его от исчезновения; но нить эта порой держит и не отпускает.»

Артур Шопенгауэр

♫41 Дивия Шарма сидела в главном зале своей резиденции — одна в пространстве, которое когда-то дышало жизнью, шумом, спорами и страстью. Теперь оно будто выдохнуло последний раз и так и застыло, не решаясь вдохнуть снова. Высокие своды, некогда наполненные голосами, эхом смеха и шелестом дорогих тканей, обратились в каменную пустоту, отражающую каждую её мысль болезненным отзвуком. Воздух здесь был тяжёлым, застоявшимся, пах не благовониями, а пылью, остывшим воском и чем-то неуловимо горьким — словно сами стены впитали привкус утраты.

В былые времена в этом зале всегда горели лампады. Их пламя дрожало в тонких стеклянных колбах, бросая золотые отблески на резные колонны и ковры ручной работы. Пахло сандалом, шафраном, свежими тканями и горячими пряностями, которые слуги приносили на подносах вместе с чашами масалы. Здесь спорили — громко, страстно, искренне. Здесь смеялись, перекрикивая друг друга. Обсуждали земли, налоги, войны, династии, браки и смерти так же буднично, как сегодня никто не решался бы произнести вслух ни одного слова. При её родителях этот зал никогда не знал тишины. Он был живым организмом — капризным, шумным, переполненным энергией. Люди приходили и уходили, оставляя за собой следы переговорами, смехом, заговорёнными обещаниями. А при Кайрасе... Деви болезненно выдохнула. Стоило ему появиться на пороге — и всё вокруг выстраивалось, подчиняясь одному только его присутствию. Его шаги по каменному полу отдавались твёрдой, уверенной поступью власти. Его голос заполнял даже самые глухие углы этого дома, и в этом голосе было что-то неумолимое, хищное и правильное одновременно — то, во что нельзя было не верить. Теперь же зал был пуст. Не просто пуст физически — он был вычищен до самой сути, до костей. Лишён не людей, а смысла. Тишина висела тяжёлым саваном, плотным и липким, как траурная ткань, накрывающая тела перед погребением. Она поглощала каждое движение, каждое дыхание, каждую мысль, заставляя их звучать в её голове невыносимо громко.

Деви лежала на низкой софе, подперев локтем подлокотник. Её пальцы безвольно скользили по шелковистой ткани — когда-то любимой, тёплой, мягкой, теперь же холодной, чужой, как кожа покойника. Материя больше не отзывалась на её прикосновения, не давала того мнимого уюта, который она так отчаянно пыталась притворно почувствовать.

На полу, у самой софы, свернувшись клубком, дремал Манаш. Его бока едва заметно поднимались и опускались в такт спокойному дыханию. Тихое сопение резало тишину, становясь единственным доказательством того, что этот дом всё ещё принадлежит миру живых. Она не смотрела на него — лишь чувствовала теплоту его присутствия, как слабый огонёк в чёрной, бесконечной пустоте. И всё же... она была одна. Совсем одна.

Одинокая фигура в огромном доме, где каждый угол кричал о тех, кого она потеряла. В её груди по-прежнему пульсировало тяжёлое, болезненное эхо — отголосок письма Амриты. Того самого, которое не нуждалось в повторном прочтении, потому что каждое его слово уже было выжжено в её памяти.

— «Дюжина решила сместить тебя».

Всего одна фраза — короткая, сухая, беспощадная — и в ней больше смерти, чем в поле после сражения.

Война, которую Деви вела так много лет, пожирала её медленно, методично, без жалости. Она разъедала её изнутри, как яд, который сначала кажется слабым, почти неощутимым, а потом вдруг разрывает кровь на уровне самой сути. Но даже теперь, когда силы покидали её, ей всё равно приходилось делать расчёты. Двигать фигуры. Закрывать ходы. Чтобы хотя бы на призрачный шанс сохранить чистым небо над их головами, она согласилась стать регентом при Калидасе — мальчике с глазами, в которых отражался весь ужас будущего. Но и здесь пути были перекрыты. Каждый шаг требовал новой жертвы. Нового ножа, вонзённого глубже, чтобы его не заменили, чтобы предатель не поставил на ее место удобную куклу, чтобы род Шарма не был стёрт, как ошибка в чернилах... она подписала документ. Собственноручно. Медленно. Почти торжественно. Разрешающий назначить Иллиаса регентом после её смерти.

Её смерти. Слово прозвучало в сознании тяжёлым ударом — глухим, окончательным. Будто кто-то поставил жирную точку в конце строки, которую она всё пыталась продолжить. Она скоро умрёт. Теперь это было не предчувствием, не мрачной догадкой и не тихим шёпотом на грани сна. Это стало фактом. Холодной истиной, ясной до жестокости.

Это знание лежало в ней неподвижным камнем. Не болью, не паникой — а застывшей, замороженной каплей ужаса, которая слишком долго жила в тени, а теперь вдруг раскрылась, распалась и заполнила собой каждую клетку.

Деви прикрыла глаза. И позволила воспоминаниям, как тёмным, липким волнам, утащить себя назад — в ту самую ночь. Ночь перед собранием. Ночь, когда воздух стал плотнее крови, а тьма — гуще истины. Ночь, в которой всё наконец обрело необратимую, беспощадную ясность, от которой она так долго и так старательно бежала...

***

Она только-только закончила разговор с дедом Калидаса — Аджитом Капуром, и его последние слова — тяжёлые, как закрывающаяся дверь — всё ещё висели в воздухе между ними. Полумрак комнаты сомкнулся плотнее, словно не желая отпускать ни её, ни его. За тонкими стенами шёпотом приходила ночь — густая, тёмная, равнодушная.

Деви не стала объяснять ему причин. Они больше не нуждались в словах. Старик видел всё в её взгляде — слишком прямо, слишком больно. Видел её прощание ещё до того, как она сама осмелилась это признать. Он чувствовал ту странную, выстраданную благодарность за кров и защиту, что она дала им в Калькутте. И её просьбу — не о разрешении, а о принятии. О покое для Калидаса в мире, который уже готов предать его, ещё не узнав.

Он долго молчал, а потом медленно кивнул. Он принимал не только её волю, но и судьбу, которую она — из беспокойства, из любви, из боли — собиралась навязать его внуку.

Она поблагодарила его молчаливым кивком. И, не позволив себе остановиться, не позволив себе вдохнуть глубже, чем нужно, она отправилась в Калигхат.

Храм стоял в тревожной тишине. Ни шагов, ни шёпота — лишь тени, растёкшиеся под сводами, и густой аромат масел, будто сама земля здесь источала тьму. Её босые шаги растворялись в камне, не оставляя следа, словно она уже была частью этого мира духов, а не людей.

И всё же, едва она прошла под холодными арками, как Рэйтан Вайш вышел к ней — без звука, без предупреждения, будто соткался из самой темноты.

Их взгляды встретились — и в мире словно что-то треснуло.

Он знает, — поняла она сразу. — Он уже всё знает. В его глазах не было удивления. Только глухая, выстраданная обречённость.

— Я говорил вам, что судьба, предначертанная Тёмной Матерью, не может быть нарушена, — произнёс он, делая шаг ближе.

Его голос не был строгим — он был холодным. Как вода перед штормом.

— Но Рам нарушил её тогда... почти год назад... и поплатился, — едва слышно выдохнула Деви.

Слова царапнули горло, словно на них была кровь.

— Судьбу он не изменил, — отрезал Вайш. — Ни в ту ночь фестиваля, ни в тот кровавый вечер в музее, когда ты пыталась покончить с собой под видением Махакали. Я говорил... и вы знали, что это так. Но всё равно уповали на удачу. Как уповают те, кто слишком любит жизнь, чтобы смириться.

Эти слова ударили точнее любого клинка. В груди что-то содрогнулось, разломилось — почти слышимо. Заставляя её выпрямиться, словно под чужой тяжёлой рукой. Сердце билось неравно, судорожно, будто пыталось вырваться и бежать первым.

Но она не отвела взгляда.

— Впуская Тёмную Мать однажды, ты даёшь Ей свободу в своей душе, — продолжил он тихо, медленно, почти как приговор. — С первой службы вас учат этому. Но слабость духа... именно она даёт Ей путь. Войти в сознание. Убить душу. И завладеть телом.

Он говорил — а ей казалось, что это не слова, а пальцы, сжимающиеся вокруг её горла.

— Вы дали Ей это через ритуал в Хартфордшире. И, завладев твоим телом, Она уже продемонстрировала вам свою силу... пусть и не в полной мере.

Мысль оборвалась внутри неё, как нить, слишком долго державшаяся на одном-единственном узле. Осознание пронзило насквозь — ледяное, хищное, беспощадное. Она столько лет бежала от смерти. Спасалась. Сопротивлялась. Одерживала крошечные победы, цеплялась за каждый день. И каждый раз говорила себе — это было случайностью... это больше не повторится. Но глубоко внутри... всегда знала: это не спасение. Это лишь отсрочка неизбежного.

Так отрицают последнее дыхание. Так отводят взгляд от собственной могилы.

— Есть ли шанс, что я... — её голос предательски дрогнул, сломался, сделался тонким, почти детским. Таким, каким он не был уже много лет. — Что я смогу... избежать этого?

Вопрос застыл между ними — обнажённый, почти униженный. Она не может умереть. Не сейчас.

— Никакого, — Вайш отвернулся, словно не мог больше выдерживать её глаза. Из сострадания и из усталости.

— Осталось лишь ждать момента, который выберет Она.

Внутри что-то рухнуло. Не взорвалось — нет. Лишь тихо осело, как рушится фундамент дома, в котором когда-то горел свет. И на его месте расползлась пустота и тьма. Холодная. Чёрная. Заполняющая лёгкие вместо воздуха.

— А что Ей нужно?.. — Деви сглотнула, чувствуя, как ломается сама реальность под ногами. — У меня было видение... мёртвые тела... корабль... Она сказала... моя судьба — убить англичан. Освободить эту землю. Это... это и есть путь?

— Эрит, — медленно произнёс Вайш. — Он ничего не помнит с той ночи? Когда вы все ощутили Её влияние?

Мысли метались, как птицы, запертые в клетке, сталкиваясь друг с другом и с прутьями ужаса услышанных только что слов, что мешали все трезво вспомнить.

— У него были приступы... — прошептала она. — Но он... он ничего не помнит...

Она сама не узнавала своего голоса.

Вайш прикрыл глаза. На его лице, всего на мгновение, появилась тень жалости. Почти человеческой.

— Деви...

Она подняла на него взгляд.

Слёзы уже застлали её глаза стеклянной пеленой, но ни одна не упала. Она держала их внутри так же, как держала в себе весь свой внутренний мир, разваливающийся на части.

— Если мне дан дар... — её губы дрогнули. — Значит, я должна исполнить её волю. Отомстить за тех, кто погиб. Она сказала... история повторится. Наши воды снова окрасит кровь наших детей. Я сразу подумала о дарбаре... о родителях... обо всех...

— История всегда повторяет те уроки, которые мы не смогли выучить, — тихо ответил он.

— Рэйтан... — с её губ сорвался еле слышный надломленный выдох. — Сколько мне осталось?

Он медлил. И в этом молчании было больше ужаса, чем в любом слове.

— Это невозможно предотвратить, Деви. Вы все пытались. Но судьбу нельзя изменить. — его голос стал ещё тише. — Время конца близко. Тучи сгущаются — как и тогда, когда Рам помешал.

И на мгновение ей показалось, что храм качнулся под ногами, а тьма вокруг плотнее приблизилась к её коже. Словно мир уже начал прощаться с ней.

***

Она открыла глаза медленно — словно поднималась с самого дна чёрной, вязкой реки. Потолок над ней растворялся в полумраке, линии размывались, но взгляд упал на то, что оставалось неизменным. На безымянном пальце тускло блеснуло золото фамильного кольца. Единственный живой обломок целой династии. Наследие крови, которой больше не было. Крови, что когда-то наполняла эти стены, эти улицы, этот город волей, властью и памятью.

— Что осталось от этой семьи?.. — пронзила её мысль, и от неё внутри что-то болезненно сжалось.

Не осталось никого. Ни родителей, чьи голоса она всё ещё слышала по ночам. Ни Кайраса, чьё имя до сих пор отдавало тяжёлым, прекрасным эхом в каждом уголке дома. Ни Анила, чья тень будто навсегда застыла в дверных проёмах прошлого. И скоро — ни её самой. Скоро и она станет только эхом.

Калидас останется один. Совсем один — ребёнок в мире, который никогда не жалел слабых и не прощал наследников. И потому, выйдя ночью из Калигхата, с всё ещё звенящим в ушах голосом Вайша, Деви направилась к Иллиасу.

Только он, вырванный когда-то из небытия, из желания стереть, уничтожить, забыть — мог знать и понимать цену выживания. Мог защитить мальчика, не повторить их историю. Не позволить ребёнку исчезнуть так же, как когда-то пытались вычеркнуть его самого, Амриту... и саму Деви. Может, её смерть станет для Калидаса щитом. Может — её последним истинно правильным шагом. А может... просто ещё одной бессмысленной жертвой.

Она не знала. И это незнание отравляло даже надежду.

Мысли потекли дальше — болезненно, предательски. Сарасвати. Рам. Эрит. Доран. Они были живы и рядом. Амрита и Иллиас — на её стороне. Всё не было потеряно полностью. Кроме одного имени. Кристиан.

И как бы яростно она ни повторяла себе, что отпустила его... боль от его отсутствия оказалась сильнее любых ран. Она вжигалась в неё каждым шагом, каждым вздохом, каждым взглядом на этот город.

Когда Деви проходила мимо домов, отреставрированных при нём, ей казалось, что каждый фасад смотрит на неё его глазами. Сдержанными. Светлыми. Понимающими слишком многое и скрывающими ещё больше. Камень помнил его руки, его решения, его власть. И теперь возвращал ей это — как упрёк. Как насмешку. Как признание в любви, на которое уже некому ответить. Памятники, воздвигнутые в годы его генерал-губернаторства, стояли вдоль дорог, как немые свидетели их былой близости. Каждый из них шептал: он был здесь. Он был с тобой. Ты шла рядом с ним.

Она избегала музея. Боялась наткнуться на его портрет. Боялась этих нарисованных глаз, в которых когда-то видела и защиту, и предательство, и любовь, и ложь. Боялась, что один единственный взгляд на холст разрушит выстроенные стены и заставит её простить его.

А она не имела на это права. Ни времени. Ни сил. И ни желания.

Он предал её. Дважды. Он лгал, когда смотрел прямо в лицо. Решал за неё то, что никогда не имел права решать. Давал обещание отправиться с ней в Калькутту — и не пришёл.

Не пришёл. Даже на пристань, когда корабль покидал берег. Не бросил ей последнего взгляда. Не произнёс ни слова прощания. Просто исчез, оставив её на палубе и умирающей внутри верой на счастливое будущее, хотя бы ее народа.

Дыхание Деви участилось. Воздух стал тягучим, горячим. Она сжала ткань чоли на груди, будто могла таким образом удержать сердце, которое больше не слушалось её. Оно билось неровно, яростно, как раненый зверь, мечущийся в клетке из рёбер.

Вся эта боль навалилась на неё в одну-единственную секунду: ожидание смерти, отсутствие Кристиана, война с предателем, война с Дюжиной, страх за Калидаса.

Она перестала совсем узнавать этот мир. Он казался чужим, испорченным, обезображенным. И она не хотела больше, чтобы он существовал таким. ♫

— Госпожа...

Голос Архата прорезал ткань её мыслей, как нож по тонкому шёлку.

Она вздрогнула и медленно подняла на него взгляд, возвращаясь изнутри себя в реальность. Она не успела осознать, что последняя мысль принадлежала вовсе не ей самой.

— Пора, — тихо добавил он.

Деви кивнула.

Сегодня барон Баксли устроил рабочий день в музее — чтобы принять все экспонаты с выставки Сарасвати. И сама Басу попросила Деви заняться этим. Ей нужно было уехать в Клифаграми, и это тоже тревожило Деви. Она переживала за Дорана. За Сару. За Радху. Мысль о том, что Савитри могла оказаться предательницей, не давала покоя. А неизвестность судьбы Радхи давила на неё сильнее любого решения Дюжины.

Слишком много теней собралось вокруг их имён.

От багги Деви отказалась. Сегодня ей было невыносимо находиться среди людей, ловить на себе чужие взгляды, слышать полные лжи приветствия и шёпоты за спиной. Весь город уже обсуждал её регентство над Калидасом — как приговор... или как новую интригу.

Ей же было совсем не до этого.

Она переоделась в конную одежду — строже, проще, плотнее, словно собирала на себя броню. Архат подготовил двух лошадей: одну для себя, а Деймоса — для своей госпожи.

Когда Деви положила ладонь на тёплую шею коня, тот тихо фыркнул, узнавая её. Это было, пожалуй, самое искреннее приветствие за весь день.

И, запрыгнув в седло, она почувствовала лишь одно желание: пусть этот путь будет быстрым. Потому что каждое мгновение тянуло её всё ближе к концу.

Деви чуть натянула поводья и взглянула в сторону уходящей вдаль полосы земли, где редкая трава серебрилась от утренней росы.

— Мы можем сократить путь, — тихо сказала она, не глядя на Архата. — Через поле. А потом — по старому мосту.

Молодой человек на секунду замешкался.

— Госпожа... там почти не ездят.

— Я знаю.

Она направила Деймоса в сторону открытого пространства. Земля здесь была мягкой, чуть влажной, и копыта оставляли тёмные отпечатки в земле. Ветер лениво трепал локоны ее волос, принося запах полевых трав и далёкой воды. Каждая пядь этого места отзывалась в теле памятью.

Пять лет назад именно здесь она впервые увидела Тиана, вне титулов, вне обязанности. Не генерала-губернатора, не политика, не защитника короны — а мужчину, который смотрел на неё с интересом.

Тогда она ещё не знала, что этот взгляд когда-нибудь станет самым мучительным воспоминанием.

Деймос шёл спокойно, будто знал дорогу лучше неё. Старый мост показался впереди, потемневшие доски жалобно скрипнули под тяжестью лошадей. Деви невольно замедлила шаг. С того берега уже была видна граница его земель.

***

Серые стены. Узнаваемая крыша с темной черепицой, которую она могла бы различить даже в тумане. И... движение. Много движения. Слишком много для дома, где всегда царила выверенная тишина. Повозки скрипели, оставляя на гравии влажные следы. Люди в английской форме сновали по двору — короткие, деловые команды, резкие жесты. Ящики. Сундуки. Свёрнутые ковры, перевязанные грубой верёвкой. Картины, укутанные в ткань, будто прятали не краски, а чью-то память. Вещи. Его вещи.

Дыхание Деви оборвалось — так резко, будто воздух просто вырвали из её груди. Она натянула поводья, и Деймос нервно дернул головой, чувствуя её напряжение. Почти сразу она спрыгнула на землю. Слишком быстро. Слишком резко.

Конь недовольно фыркнул, но остался стоять — выученный, верный.

— Госпожа... — Архат остановился позади, тревожно оглядывая двор, людей, герб на воротах. Но она уже его не слышала.

Взгляд метался — по воротам, по солдатам, по грузчикам, по открытым дверям... пока не зацепился за знакомый стройный силуэт у входа в дом.

Это была Диана. Строгая, собранная, как всегда. Спина прямая, руки сложены перед собой. Но в её движениях не было привычной точности. Ни прежней уверенности. Только пустая усталость, въевшаяся в жесты.

Деви пошла к ней твёрдым шагом, плохо ощущая землю под ногами. Словно шла не по гравию, а по воде — вязкой, холодной.

— Диана, что происходит? — прозвучало резко. Почти холодно. Почти безжизненно.

Диана вздрогнула, подняв взгляд. И на одно короткое мгновение — едва уловимое — в её глазах мелькнуло сожаление. Настоящее.

— Госпожа Шарма... — выдохнула она, затем тут же склонила голову. — Поместье переводят в распоряжение короны. Барон Баксли распорядился освободить здание. Все личные вещи... отправляются в порт. На распределение.

Последнее слово прозвучало сухо. Канцелярски. И ударило больнее любого другого. Будто его прошлое уже разобрали по ведомостям и строкам отчётов.

— Лорд де Клер дал согласие?

Тишина.

Эта пауза сказала всё. Громче, чем любой ответ. Такова Англия в своей ледяной стати.

— Он... отсутствует, — наконец произнесла Диана. — Приказ поступил вчера вечером. Мы подчиняемся.

«Отсутствует». Дивия покачала головой своим мыслям.

— "Значит, решил остаться в Англии. Его право".

В горле Дивии встал ком. Жёсткий, почти болезненный. Но лицо оставалось неподвижным — ледяной маской, к которой она прибегала слишком часто.

— Куда именно отправляются его вещи? — уточнила она.

Диана чуть повернула голову в сторону повозки и тяжело выдохнула.

— Часть — в поместье в Хартфордшире. Часть — на хранение в Калькутте, что сочтут собственность Британской Индии...

Взгляд Деви медленно скользнул к тёмному сундуку с гербом де Клера. Тот самый. Она помнила, как он открывал его при ней. Как его пальцы, длинные и всегда спокойные, касались холодного металла. Как он говорил, что в нём хранится все самое важное для него.

Теперь его важное вывозили как ненужную мебель. Мерзость.

— А ты? Куда отправят тебя?

Диана опустила взгляд.

— Я была приближённой лорда, приставленной не государством, а им самим. Скорее всего, в Англию. Но официального приказа не поступало.

Деви на мгновение отвела взгляд к фасаду дома. К окнам, за которыми ещё недавно горел свет его кабинета. Затем перевела взгляд на Архата.

— Кажется, нам нужен человек для выстраивания деловых отношений с Францией и Российской империей. Думаю, что без леди Браун нам не обойтись. — она вскинула бровь, будто речь шла о чём-то совершенно будничном.

— Да, верно, госпожа.

— Диана, ты не против работать на меня? — Деви смотрела прямо, не смягчая тона. — Обещаю, что жалованьем не обделю. И думаю, что твои навыки в делах лорда де Клера помогут и мне.

На лице Дианы что-то дрогнуло. В её глазах поселилась надежда — нет, не поселилась. Она вспыхнула, как свет в окне в сумерках.

— Благодарю... конечно, я согласна.

— Чудесно. Архат, я поеду дальше сама. Подготовь необходимые бумаги для подписания. И бумаги для парламента — с полным объяснением необходимости леди Браун работать у меня.

Она произнесла это спокойно, но уже просчитывала каждый шаг. Деви знала: англичанин не может просто так работать на человека из Индии. Не в этой системе. Не в этом мире. Значит, нужно оформить всё так, чтобы у них не осталось ни одного вопроса. Ни одного повода для отказа. Ни одной причины вернуть Диану в Великобританию, как и часть уже ненужных вещей графа де Клера.

— Как скажете, госпожа.

Она кивнула. Собиралась уйти. Уже сделала шаг. Но сердце — упрямое, предательское — остановило её и заставило обернуться.

Поместье Кристиана стояло перед ней, как свидетель. Как молчаливое напоминание о былом. Ветер качнул ветви, и на секунду ей показалось, что он рядом и смотрит на нее. Глаз метнулся к оранжерее. Ей показалось — он там. Сидит в кресле, слегка склонив голову, читает книгу, делая пометки тонким пером. Свет падает на его лицо, и губы чуть сжаты в привычной сосредоточенности.

Затем — к окну кабинета. И снова силуэт. Он стоит у стола, в глубине своих мыслей, после подписания важных бумаг. Смотрит в сад, как будто ищет ответ, который не найдёт ни в одном документе.

Она медленно выдохнула. Пусто. Только серые стены. И люди, выносящие его жизнь по частям.

Дивия развернулась и направилась к Деймосу, не оборачиваясь. Если она позволит себе ещё один взгляд — она задержится. А задерживаться было нельзя.

***

Она приехала в музей ближе к полудню, когда свет уже не был мягким — он падал прямо, беспощадно, вычерчивая тени у колонн и ступеней. Один из работников поспешил к ней, запыхавшийся, с поклоном.

— Госпожа Шарма, экспонаты только везут из порта. Ещё не разгружены.

Деви кивнула.

— Ничего. Я подожду. — ответила она почти безэмоционально.

Но ждать в холле она не стала, она пошла внутрь.

♫42 С последнего её визита музей изменился. Воздух стал плотнее — от пыли старинных рам, от лака, от камня, который веками впитывал в себя чужие взгляды и теперь был частью нового музея. Экспонатов стало еще больше. Картины теснили друг друга на стенах, золото рам холодно поблескивало. В нишах стояли новые статуи — строгие, молчаливые, будто наблюдали за каждым шагом. Она шла по закрытым залам, где шаги отдавались глухим эхом. Пальцы едва касались резных подлокотников, холодного мрамора, витрин. Старинные артефакты, привезённые из Европы и из самой Индии, стояли рядом — чужие и совершенно разные истории, поставленные плечом к плечу.

Ноги сами привели её к лестнице в бальный зал. Она остановилась лишь на секунду. И вновь оказалась в том дне. В день приёма в честь Эдуарда Vll.

Зал был пуст. Ни музыки. Ни голосов. Только сухой воздух и бассейны с фонтанами, в которых вода теперь текла тихо, почти лениво, но в её памяти всё ожило.

Она прошла вперёд. Ровно туда. На то самое место, которое заняла после того, как огласили её имя. Тогда зал будто замер. Тогда взгляды были острыми, оценивающими.

Она прикрыла глаза, расплываясь в воспоминании.

Вспомнила как Кристиан смотрел на неё, не отрываясь. Не как генерал-губернатор, не как представитель короны. Он смотрел только на неё. Так, будто остальных не существовало. Будто мир сузился до одной точки — до неё.

Она приоткрыла глаза и перевела взгляд через бассейны с фонтанами — к беседке в саду. Ночью там горели огни. Там воздух был тёплым и пах жасмином. В ту ночь, в том нежном вальсе она дала ему шанс. Последний шанс. Их танец — осторожный, почти сдержанный. Его ладонь сжимала ее талию, чуть сильнее, чем позволял протокол. Его дыхание рядом с её щекой и первый поцелуй — тихий, без свидетелей.

Нежное тепло будто вновь коснулось её плеч и она открыла глаза окончательно. Всё это было красивой ложью.

И как бы она ни злилась на Кристиана, какая бы боль ни разрывала её сердце — в городе чувствовалась перемена. Словно вместе с его отсутствием ушло всё светлое, что ещё держалось здесь. Осталась только тьма. Холодная, выжидающая. Он был англичанином, но никогда не позволял себе принижать народ, чьим генерал-губернатором был. Никогда не называл Индию «колонией» вслух. Считал это словом-оскорблением, а не определением.

Она развернулась и направилась обратно по коридору.

Большой зал портретов встретил её тишиной. Она сразу прошла к его портрету. Три метра в высоту. Два — в ширину. Почти монумент. Строгий взгляд, но светлый, устремлённый вперёд. Королевский мундир. Ордена и медали, аккуратно выстроенные на груди. Лицо — спокойное, выверенное, будто художник пытался поймать не человека, а символ грядущих перемен. И сзади — символ двух стран и единения — золотое дерево с бриллиантами, спрятанными в листьях, ветвях и стволе, что стояло во внутреннем дворе парламента, сделанный ее семье и подаренной английской власти от лица дюжины и народа Западной Бенгалии

Она смотрела на него, не задавая ни одного вопроса вслух. Но внутри — их были миллионы. Ответа не приходило. Она не понимала, почему он так поступил. Думала, что знала его слишком хорошо. Думала, что могла бы сама объяснить любой его шаг. Оказалось — нет. Печали не было. Только пустота.

Она понимала: их пути разошлись. И она должна идти дальше, но сердце — упрямое — отказывалось верить в ту истину, что он принял решение остаться в Англии. Не продолжать бой рядом с ней.

— Госпожа Шарма.

Мужской голос прозвучал за спиной.

Она обернулась. В зал вошёл барон Баксли.

— Барон... — она склонила голову в легком поклоне.

— Рад вас видеть. Как ваше самочувствие после поездки? — спросил он.

— Вполне неплохо. Уже отдохнула и занимаюсь делами семьи.

— Быстро вы, но я никогда в вас не сомневался.

— На самом деле, я рада, что встретила вас, — произнесла Деви.

— Правда? — о неожиданных слов он вскинул брови и в его голосе появилась нота интереса.

— Я проезжала мимо поместья Кристиана. Распорядились вывезти все его вещи?

— Да. Таков протокол, если прошлый генерал-губернатор отсутствует в колонии.

Колонии... Слово прозвучало жёстко. Холодно. Кристиан никогда не позволял себе произносить его.

— Думала, что вы туда переедете.

Он тихо усмехнулся.

— У меня своё поместье. Оно меньше подходит для моего нового поста, но я не жалуюсь. — произнес он, проходя к девушке.

— Я решила взять к себе на работу Диану Браун. Надеюсь, парламент не будет против. Мой подручный сегодня пришлёт вам всю документацию. Хочу, чтобы она помогала с европейскими клиентами.

Мужчина задумался.

— Думаю, что нет. Леди Браун действительно способная девушка. Она поможет вам.

Барон встал рядом с Деви. Его взгляд тоже остановился на портрете Кристиана. (кат-сцена 3)

— Помню его совсем маленьким. — на его лице мелькнула улыбка — тёплая, почти отцовская. И тут же исчезла. — После смерти его отца он был потерян. Я старался проводить с ним больше времени, когда приезжал из Индии. Он вырос достойным военным и политиком. Это радует.

— Думаю, что в этом есть и ваша заслуга. — ответила Деви, не отводя взгляд от портрета.

— Рассказывал обо мне? — он посмотрел на неё с добродушным интересом.

— Совсем немного. Думаю, он считал вас своим отцом.

— Нет. — ответ прозвучал твёрдо. — Тиан слишком предан. Отец для него один. И это место никто не займёт. Как и если он полюбил — то раз и навсегда. Не в его характере разбрасываться таким. Он предан своим устоям. И выбору, который принял.

— А вы?

Он перевёл на неё взгляд — без злобы. С интересом.

— На приёме в Хартфордшире я встречала вашу жену. — продолжила вопрос Шарма. — Понимаю, что вольность... но почему она не с вами?

— Вольность, но я отвечу. — он едва улыбнулся. — Меня воспитывали так, что долг перед страной превыше всего. Брак с ней был необходимостью. Я уважал её. Когда мы поняли, что детей у нас быть не может... я решил, что лучшим будет жить раздельно.

Он говорил спокойно. Почти сухо.

— Она никогда не разделяла моих взглядов. Вести её за собой в чужую страну, в некомфортную для неё обстановку — я не мог. Как и не мог остаться в Англии. Закон позволял развод, но на её жизни был бы крест. Поэтому мы живём раздельно. Я стараюсь, чтобы она была довольна этим.

Деви слушала и вспоминала детство. Как Камал и Кайрас рассказывали о Дарбаре Провозглашения. Как один из англичан нашёл их — детей дюжины — и, угрожая их жизням, заставил Видию и Раджа подписать новый договор. Она не знала тогда, что этим человеком был барон Баксли. Что он стоял сейчас рядом с ней. Что он уничтожил старую Индию через то, чем больше всего дорожили — через детей.

— Благодарю за разговор, барон. Думаю, мне пора идти.

— Доброго дня, госпожа Шарма. Благодарен за беседу. ♫

Она ушла. Барон проводил её взглядом. Затем вновь посмотрел на портрет Кристиана.

— «Когда ты был моим маленьким львёнком...» — подумал он. — «Тем, кого я хотел сделать своим последователем. Я говорил тебе, Кристиан, что преданность стране превыше всего. Но, как и отец, ты был слишком добр к миру. Это его и погубило».

Он не хотел, чтобы эта доброта сгубила и Тиана. Он знал: скоро придёт второй Дарбар Превозглашения. Знал, что Кристиан будет сражаться. Будет защищать всех — своей ценой. Его смерти он позволить себе не мог. Какой бы шлейф смертей ни тянулся за бароном, в нём оставались крохи человечности. И любовь к мальчику, которого он знал с рождения.

Родители не должны видеть смерть своих детей. А родителем он считал себя.

Если всё продолжит идти по его плану — через несколько месяцев он перепишет историю Индии. И умрёт. Таков его долг. Как патриота короны. И слуги Эдуарда Vll.

***

Несколько часов Деви провела в залах музея, лично контролируя выгрузку экспонатов. Она не отходила ни на шаг. Ящики опускали с осторожностью, но она всё равно следила за каждым движением — за тем, как ложится канат, как ставят на землю тяжёлые деревянные короба, как открывают крышки. Она сама проверяла пломбы, сама проводила пальцами по лакированным поверхностям рам, по холодному металлу старинных орудий и ветхому пергаменту многовековых писаний.

Никто не должен был ничего украсть. Никто не должен был ничего разбить. Никто не должен был ничего испортить. Выставка в Лондоне была пределом совершенства — выверенная до мелочей, сияющая, почти надменная в своей безупречности. Деви видела её и запомнила на всю жизнь, и теперь хотела, чтобы в Индии было не хуже. Не временно. Не ради визита аристократов. Навсегда.

Когда последний ящик был перенесён в хранилище, когда распоряжения были отданы, а подписи поставлены, она позволила себе короткий вдох — не облегчения, нет. Просто паузу.

А затем направилась к мастерской Каттассери. Она хотела забрать Калидаса, который полюбил там проводить свое время пока она была в Англии.

Город встречал её настороженно. Лошадь шла ровным шагом, копыта глухо отбивали ритм по мостовой. Деви ловила на себе взгляды — долгие, изучающие. Слышала перешёптывания за спиной. Ожидаемые. Не новые.

Регентство было главной темой. Новость уже гуляла по улицам быстрее ветра. Люди обсуждали, не понимали или порицали, но им и не было суждено понять её. Ей и не хотелось.

У входа в мастерскую она встретила Амриту. Их взгляды пересеклись — без слов, без лишних жестов. Только лёгкий кивок.

Они прошли внутрь. И стоило двери закрыться, отрезав шум улицы, как Деви резко прильнула к Амрите, обняв её крепко, почти отчаянно.

— Амри... — шёпотом.

— Деви. — Амрита обняла её в ответ, прижав к себе. — Как же я рада тебя видеть. Как ты?

— Всё хорошо.

Ложь прозвучала спокойно.

— Деви... регентство...

— Всё хорошо, дорогая. Другого выхода не было. Спасибо, что сообщила.

— Я хотела лично, боялась, что Радж узнает. Тогда я не смогу помогать вам.

Шарма отстранилась, понизив голос до едва слышного, — Амрита, Радж на стороне предателя.

— Знаю. Поэтому и передала через Иллиаса. Поэтому и буду следить.

— К вам никто не приходил в резиденцию Дубей?

— Приходил. Молодой парень в маске. Они стали действовать открыто. Но Радж всё равно меня не подпускает. Лорда нет и они будто осмелели.

— Парень? — Деви едва заметно напряглась.

— Да... Что-то случилось?

В памяти вспыхнул образ девушки в маске. Теперь — парень. Алисия? Или это игра? Или они знают, что их подозревают — и намеренно запутывают следы?

— Ничего. Всё хорошо. — она не стала продолжать. — Амрита, ты...

— Деви, я выйду замуж за Раджа. — слова прозвучали спокойно. Почти твёрдо. — Тебе нужна помощь изнутри.

— Это небезопасно.

— Деви, я нужна ему больше, чем ты думаешь. Поговорим об этом, но не здесь. Завтра свадьба. Я скажу Раджу, что ты приготовила для меня празднование в резиденции Шарма.

— Хорошо.

Они поднялись по лестнице. Прошли мимо большой мастерской на втором этаже — там пахло тканями, красителями. Затем поднялись ещё выше — в личную мастерскую Иллиаса. Дверь была приоткрыта.

Изнутри доносился детский смех и голос Иллиаса. Девушки остановились у двери, прислушались.

— Дядя Иллиас, неужели вся дюжина так глупа, что не понимает, какой вы важный? — спросил Калидас.

— И не говори, — театрально вздохнул Иллиас. — На самом деле, я их всех... очень не люблю.

— А как прошло последнее собрание? Родители были такие злые после него. — сказал Адитья.

— Ну... тётя Деви всех поставила на место. У всех шок, непонимание. Будто они не хотели сделать ей плохо. Ещё бы слезу пустили. О, Кали, какое актёрское мастерство. Это такие... извините меня.

— Нашёл что детям рассказывать, — прошептала Амрита, закатив глаза.

На губах Деви появилась хитрая улыбка. — Жди здесь.

Она приоткрыла дверь.

Калидас и Адитья сидели на большом диване в английском стиле — лицом к двери. Иллиас стоял спиной к ней. Деви приложила палец к губам, и мальчики, сдерживая смех, кивнули.

— Так вот, о чём это я. Самый непорочный и чистый человек в дюжине — это я. Учитесь у меня, даже тётя Деви не просто так меня любит. Потому что я самый лучший.

— Да ты что? Правда? — голос Деви прозвучал прямо за его спиной. Иллиас замер. Медленно сглотнул. Мальчики расхохотались.

— Ну... может, не самый. И вообще, кто обучал тебя манерам, милая госпожа? Стучаться надо. И предупреждать о своем визите!

— Я пришла за Калидасом. — она смотрела на него с прищуром, в котором читалось осуждение.

— Ну скажи, в чём я не прав?

— Иллиас... — она покачала головой, смеясь.

— Деви, мы можем ещё немного поиграть? — спросил Адитья.

— Конечно. Думаю, дядя Иллиас не против, если вы поиграете с его тканями.

— Ты знаешь, сколько стоят эти ткани?! — возмутился он, но мальчики уже умчались в сторону двери.

— Амрита, а вы поиграете с нами? — донеслось из коридора.

— Чуть позже, — улыбнулась она и перевела взгляд на Иллиаса.

Ее лицо изменилось, глаза потускнели, взгляд стал тяжёлым, печальным.

— Рад видеть, Амрита.

Он смотрел на неё долго. Без упрёка и надежды. Только с болью, которую пытался скрыть.

— Твоё платье для свадьбы с Раджем готово. Ждёт тебя в примерочной. Прямо по коридору и налево.

Он не хотел задеть. Не хотел уколоть. Он напоминал сам себе — она предназначена другому. Ему нельзя мечтать или надеяться.

— Хорошо. — Амрита опустила взгляд и ушла.

— Иллиас... — тихо произнесла Деви.

— Молчи. Не смей ничего говорить. Идём.

Он прошёл вглубь мастерской по коридору. Она последовала за ним.

— Обстановка ухудшилась, — его голос стал серьёзным. — Кто-то сообщил народу о том, что Видия и Радж хотели сделать с тобой. Народ недоволен ими и тобой.

— Кто им мог рассказать о неудавшемся замысле Золотого Дуэта?

— Банерджи. — он произнёс фамилию спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Ты говорила в ночь перед собранием, что они одни из предателей. Видимо, настоящий предатель подсказал золотому дуэту сделать шаг против тебя. А потом приказал Банерджи всем рассказать — чтобы посеять смуту. Слишком много совпадений, Деви. Слишком аккуратно расставлены фигуры.

Внизу снова раздался смех мальчиков. Слишком светлый звук для того, что надвигалось. Он завёл Деви в небольшое помещение, скрытое за тяжёлой портьерой.

Комната была небольшой, почти камерной — но в ней стояли десятки манекенов. Они выстроились в молчаливую процессию, облачённые в незаконченные платья, в тёмные сюртуки, в свадебные ткани, прикрытые белыми чехлами. Воздух пах шёлком, крахмалом и чем-то ещё — тревогой, которую невозможно было выветрить.

♫43 — Знаешь... — Иллиас остановился напротив одного из манекенов. Платье на нём скрывалось за белоснежной тканью.

Деви встала параллельно ему и посмотрела на манекен, скрытый тканью. Каттасерри смотрел вперёд, но не видел ни стен, ни ткани.

— Мне было девять, когда я одержал свою первую победу над дюжиной. Они хотели избавиться от меня после смерти родителей. Считали обузой великих семей. Слабым. Тогда я думал, что переживу их всех. — он усмехнулся едва заметно. Он говорил спокойно. Без жалости к себе. Как констатацию. — Теперь знаю, что не доживу и до тридцати. Мы не в силах загадывать наперёд, — продолжил он тихо. — Тёмная Мать может требовать повиновения. Рита-Шива — послушания. Но запомни: кто бы ни был свыше, владыкой ты в ответе за свою душу.

Деви повернула к нему голову.

— Что ты имеешь в виду?

Он не ответил сразу. Подошёл к манекену и резко потянул ткань вниз. Белоснежное полотно мягко соскользнуло на пол, как снег. Перед Деви предстало платье. (кат-сцена 4)

Слоновая кость, тончайшая вышивка красной нитью, едва заметный индийский орнамент вплетён в европейский крой. Оно было сдержанным — и величественным одновременно. Без показной роскоши. С внутренним достоинством.

— Готовил для вашей свадьбы с де Клером, — произнёс он с той же пустотой в голосе. — Жаль, что вы разошлись.

Деви не отвела взгляда от платья.

— Он принял решение остаться в Англии. — слова вышли ровно. Отточено. Это была та версия, которую она повторяла всем.

Иллиас медленно повернул к ней лицо.

— Я думал, что шанс есть. Ваш брак имел бы не только политическую силу. Но и любовь. — он прищурился. — Любовь — величайшая слабость, если её не защищать. Но если защищать — она защитит в ответ.

— Иллиас... — выдохнула она его имя.

Он не понимал. Или понимал слишком хорошо.

— Я люблю Амриту, — произнёс он, и в его голосе впервые появилась настоящая трещина. — Хоть и знаю, что она не может ответить взаимностью. И не может отказаться от брака с Дубеем.

Он сжал челюсть. Взгляд стал опасным, тяжёлым и он продолжил.

— Но когда будет нужно — я буду готов убить за неё. Мне не будет важно, кто это. Одна её слеза... нет. Один её напуганный взгляд — и этот человек будет лежать на дне Ганга после долгих мучений.

В его словах не было бравады. Только холодная истина.

— Не боишься, что Радж узнает о том, что...

— У нас ничего не было, чтобы он что-то узнал. — он перебил резко. — И даже если бы было... я его никогда не боялся.

Тишина между ними стала плотной. Деви вдохнула глубже.

— Кристиан предал меня, Иллиас.

Он посмотрел на неё внимательно. (кат-сцена 5)

— Тем, что хотел защитить и оставить в Англии?

Она замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Предположил. — он пожал плечами. — Просто я поступил бы так же, если бы пережил смерть любимой. Даже зная, что она возненавидит меня. Я бы спрятал её от всех опасностей мира. Пусть ненавидит. Пусть не говорит со мной вечность. Пусть считает врагом. Но будет жива.

Она знала, что он прав. И ненавидела эту правду. Потому что её долг перед страной стоял выше её сердца.

— Перед отъездом в Англию... когда лорд де Клер объявил о смерти королевы... ты сказал...

— «Добро пожаловать на новый Дарбар Превозглашения». — он кивнул. — Помню.

— Именно.

— Думаешь, я что-то знал? Нет. Это было очевидно, хотя моё шестое чувство редко подводит.

— К примеру?

Он чуть усмехнулся.

— Пять лет назад. Камал рассказал о приезде нового генерал-губернатора. Что он только едет. Я предположил, что он уже прибыл. И не ошибся. Один из членов парламента проговорился, что совсем скоро ко мне будет приходить новый генерал-губернатор. И это было ещё до смерти Гастингса, через месяц как тот уехал в Великобританию. Хотя, думаю, Гастингс был уже мёртв, просто не хотели нового восстания и решили, что нужно было выиграть время.

— Ожидаемо, — тихо сказала Деви. — Не сообщили о смерти, чтобы не было волнений. Не сообщили о приезде нового, чтобы его не убили в дороге.

— В стиле нашего барона.

Она посмотрела на него пристально.

— Ты что-то ещё знаешь?

— Я был слишком взрослым, чтобы забыть Дарбар. Гастингс — лишь лицо Баксли. Баксли — истинное зло. За ним тянется шлейф смертей. Гастингс ненавидел открыто. Баксли действует масштабно. И умно.

— Он может быть предателем?

Иллиас усмехнулся.

— Интересное определение для того, кто никогда не был на нашей стороне, милая госпожа. Нет. Уверен, что нет. Королева умерла. Она уважала Индию. Наследник — испытывает к нам омерзение, но есть парламент. Баксли — военный и слуга парламента. Он не сделает ничего крупного без указки сверху. Он послушный пёс и ограничен законом. Мразь — но соблюдающая правила. И он не Кристиан. На его помощь рассчитывать не стоит.

— Давно ясно, что до восстания недалеко. Без Кристиана никто не сможет дать оправдание сражению.

Иллиас отвёл взгляд, тихо усмехнулся.

— Добене имеет влияние в парламенте.

— Офелия?

— Скорее Реджинальд. Но, если честно, делами занимается Офелия. Реджи слишком... недальновиден.

— Вряд ли она нам поможет.

Деви помнила страх в её глазах в ту ночь после ритуала в Хартфордшире, когда она напала на нее под влиянием Махакали.

— Не недооценивай её. — Иллиас покачал головой. — Уверен, Баксли отправил её в Англию с вами, чтобы убрать с дороги. Честность мешает планам, когда хочешь ужесточить закон по приказу парламента.

— Знаешь её достаточно близко?

— Не сказал бы. Два знакомых, которые ничего друг о друге не знают. Пару раз пили чай. — он усмехнулся. — Любые мои попытки что-то выведать она считывала мгновенно и возводила стену. Этим и приглянулась. Умная и честная. Не любит сплетни, потому что сама стала их жертвой.

Он пожал плечами. ♫

Они ещё немного поговорили — короткими, сухими фразами, в которых было больше смысла, чем в длинных речах. А затем Деви позвала Калидаса. Когда они покинули мастерскую Каттасерри, город уже начинал темнеть. И ветер, гуляющий по улицам, казался предвестником чего-то большего, чем просто смена дня.

Ресторан у порта был полон вечернего шума — гул голосов, звон посуды, крики чаек за окнами. Сквозь приоткрытые ставни тянуло солёным ветром и запахом рыбы, специй и углей. Деви сидела у окна. Перед ней остывала еда, к которой она почти не притронулась. Калидас напротив с сосредоточенной серьёзностью расправлялся со сладкой выпечкой, оставляя на губах сахарную пудру. Он что-то увлечённо рассказывал, перебивая сам себя, но слова его проходили мимо — мягким фоном.

Мысли Деви были далеко. Иллиас. Офелия. Его уверенность в том, что её не стоит недооценивать. Возможно ли было поговорить с ней? Выйти к ней не как к противнице, а как к той, что полюбила человека из колонии? И... убедить? После того, как Деви едва не убила её в Хартфордшире?

Горькая усмешка едва коснулась её губ.

Можно ли просить о союзе того, кому ты почти вынесла приговор? И имело ли это смысл? Имя предателя по-прежнему оставалось неизвестным. Если это кто-то со стороны Индии — всё проще. Тихое убийство. Без шума. Без официальных обвинений. Тело исчезнет, как исчезают многие. История забудет. Но если это англичанин... Это конец. Повод. Искра. Доказательство их «дикости». Повод для открытой расправы. Она медленно выдохнула, глядя на темнеющую линию горизонта за окном.

Вывод был один. Дождаться приезда Дорана. И допрашивать каждого лично. Не через посредников. Не через слухи. Смотреть в глаза. Слышать паузы. Чувствовать ложь. Смерть Алисии всё усложнила. Слишком удобно. Слишком вовремя. Мёртвые не говорят. А тот, кто стоит за всем этим, прекрасно это понимал.

Деви перевела взгляд на Калидаса.

Он смеялся, что-то доказывая официанту, гордо подняв подбородок — в этом жесте уже угадывался характер. Упрямство. Огонь. Она сделала всё, чтобы защитить его. От ударов. От интриг. От прямой угрозы. Но одновременно обрекла его на тяжёлую участь главы рода.

Она знала: если с ней что-то случится, Иллиас поможет. Он выстроит всё правильно. Он не даст дому Шарма пасть. В этом она была уверена, но это не отменяло тяжести. Путь главы дома — не трон. Это бремя, которое ты несёшь его всю жизнь.

Да, их судьба легче, чем у жителей низших каст, умирающих от голода на окраинах города. У них есть пища. Крыша. Защита. Но есть и другая удавка. Невидимая. Она затягивается на шее каждый раз, когда ты принимаешь решение. Когда понимаешь, что твой шаг может стоить кому-то жизни. Когда даже вдох приходится делать обдуманно — словно каждый глоток воздуха нужно согласовывать с судьбой. Ты не принадлежишь себе. Ты принадлежишь роду. Земле. Людям, которые смотрят на тебя снизу вверх — с надеждой или с ненавистью.

Калидас поднял на неё глаза.

— Ты не ешь, — заметил он с детской прямотой.

Она улыбнулась.

— Думаю.

— О чём?

Она протянула руку и убрала с его губ сахарную пудру.

— О будущем.

Он фыркнул.

— Оно же далеко.

Деви задержала на нём взгляд чуть дольше, чем следовало.

— Нет, — тихо сказала она. — Оно всегда ближе, чем кажется.

Резиденция семьи Дубей. Двумя часами ранее.

Вечернее солнце мягко ложилось на мраморные полы, скользило по резным колоннам и задерживалось в золотых нитях тканей, расставленных по залу. Воздух был густым от запаха розовой воды, сандала и свежесваренной масалы.

Амрита кружилась в центре зала. Платье для ночи мехенди — глубокого бордового оттенка, расшитое тонкой золотой нитью, — поднималось вокруг неё мягкой волной. Лёгкая ткань ловила свет, словно жила собственной жизнью. Браслеты на её запястьях тихо звенели при каждом движении.

Рам, не скрывая улыбки, наблюдал за ней с софы. В руках у него была чашка масалы, но он давно перестал пить — просто держал её, грея пальцы.

— Ты великолепна, — произнёс он наконец, отставляя чашку на низкий столик. — Как и само платье. Самая красивая невеста, которую я видел. Само совершенство.

Он подошёл к ней ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки.

Амрита улыбнулась — хитро, с лёгким прищуром.

— Рада, что тебе нравится, Рам. И что твой вкус не испортили английские платья, на которые ты смотрел несколько месяцев.

— На что вы намекаете, госпожа Дубей? — он изобразил невинность, склонив голову набок.

— Да так. Разные слухи ходили.

— Неужели длинные английские языки уже успели тебе всё нашептать? — он ухмыльнулся.

— В нескольких газетах видела, как ты танцуешь с занудной леди Добене. — Она медленно обошла его, будто разглядывая реакцию. — Было неожиданно увидеть твою улыбку.

Рам опустил голову, тихо усмехаясь и покачивая ею.

— И мне свойственно ошибаться.

Амрита остановилась, заинтересованно вскинув брови.

— Вот как? Подробности, пожалуйста.

Он вернулся на софу, откинулся на спинку, сцепив пальцы.

— В Англии она была совершенно иной. Кокетничала, но не противно. Нежно. Хрупко. Робко, будто не знала, как ко мне подступиться, но других людей пресекала на раз. Такими жертвами стали Доран и Сарасвати. — он усмехнулся, вспоминая. — Она открылась для меня с новой стороны. Не правильная англичанка, хотя пару раз и была весьма всё же... занудлива.

— Все вы в Англии стали более свободными, — тихо заметила Амрита. — Это было видно. Глаз радовался.

Рам кивнул.

— Это так. Будто все ушли от оков долга, поисков предателя... и позволили себе немного счастья.

На секунду в его голосе прозвучала ностальгия. Амрита присела на край дивана, аккуратно поправляя складки платья.

— А что насчёт леди Добене все же? У вас как?

— Откуда такое неприличное любопытство, Амрита? — он прищурился.

— Смею заметить, что после вашего отъезда всё интересное в Калькутте закончилось.

Он усмехнулся. В памяти мелькнуло письмо от Иллиаса — короткое, тревожное. Но Рам не стал говорить о нём. Сейчас он не хотел возвращаться к теням. Хотел сохранить этот лёгкий, почти беззаботный вечер.

— Поначалу она мне не нравилась, — признался он. — Но с каждым разом раскрывалась с новых сторон. Не могу говорить о сильных чувствах... но такого... — он замолчал, подбирая слово. — Такого я ещё не испытывал.

— А сейчас? Когда вы вернулись?

Он посмотрел на неё серьёзнее.

— Тут мне будет нужна твоя помощь.

— Интересно, — она наклонила голову. — Постараюсь помочь чем могу.

— Ты ведь собираешься к Деви на ночь мехенди?

— Да.

— Можешь позвать её с собой?

Амрита замерла. В сакральный вечер для невесты — пригласить почти незнакомую девушку?

— В сакральный вечер для невесты... — она повторила вслух свои мысли. — Ты предлагаешь мне позвать девушку, которую я едва знаю?

— Вы весьма мило общались на приёме Деви.

— Приём — не вечер мехенди.

Она внимательно посмотрела на него.

— Зачем тебе это, Рам?

Он не ответил сразу.

В его взгляде мелькнуло нечто большее, чем просто интерес мужчины к женщине. Был расчёт. Было ожидание. И что-то ещё — тонкое, почти уязвимое.

— Иногда, — тихо сказал он, — нужно увидеть человека в другой обстановке. Без масок.

Амрита чуть улыбнулась.

— Я попробую. Но пока не знаю, как её пригласить.

— Ты справишься. — он был уверен.

В зал вошёл Радж Дубей. Его шаги были неторопливыми, почти ленивыми — но в них слышался металл. Амрита обернулась посмотрела на дверной проход первая. Рам поднял взгляд позже.

— Услышал ваши голоса. Рад, что наконец-то смог с тобой пересечься, Рам.

На губах Махараджа лежала улыбка — безупречно выверенная, как подпись под указом. Но в голосе не было тепла. Не было той хрипловатой мягкости, с которой встречают брата после долгой разлуки.

— Рад видеть тебя, Радж, — ответил Рам. — Было много дел. Не смог провести с тобой достаточно времени после прибытия.

Он смотрел из-под бровей — отстранённо. В этом взгляде жила усталость... и скрытая злость.

— Амрита, можешь нас оставить? — спросил Радж. Но слова вопросом не являлись.

Она перевела взгляд с одного брата на другого. В груди что-то сжалось — предчувствие, слишком знакомое для семьи, где братские узы стали давно покидать дом.

— Конечно.

Кроткая улыбка. Лёгкий поклон. Шелест ткани — и дверь закрылась.

Радж медленно подошёл к софе. Рам подпер скулу кулаком, наблюдая за ним, будто изучал чужого человека. Когда, в какой момент его брат стал тем, кто готов предать всё ради собственной выгоды? Молчание разрасталось между ними, тяжёлое, как предгрозовое небо. Мир сузился до размеров их взглядов.

— Ты что-то хотел, Радж? — спросил Рам почти равнодушно.

Он уже выбрал сторону в этой войне. И теперь искренне пытался понять: почему Радж предал всё, чему их учили родители? Их прошлое. Их будущее. Его самого.

— Ничего...

Ложь повисла в воздухе. Рам знал правду о намерениях Раджа и Видии убрать Деви. Знал, что брат не сможет задать прямой вопрос: почему он помешал. После последнего собрания, где Рам открыто принял сторону Деви, приглашение перейти на сторону Раджа стало невозможным.

Но и Рам не мог спросить прямо: кто стоит за тобой? Зачем им Деви? Тишина стала почти физической болью.

— Не знаешь, почему Дивия решила занять место регента? — наконец произнёс Радж. — Неужели у неё с бывшим генерал-губернатором ничего не получилось?

Имя не прозвучало, но тень его скользнула по комнате.

— Думаю, это лучше спросить у госпожи Шарма.

— Весьма недальновидно с её стороны. Народ может усомниться в дюжине.

Рам тихо усмехнулся и поднялся с софы.

— Видимо, она не хотела, чтобы её сместили с поста главы семьи. Время неспокойное. Пока Калидас ребёнок — никто не сможет этого сделать.

— Верно. Время действительно неспокойное. Нужно думать наперёд.

Каждое слово — как шахматная фигура. Намёк на намёк. Подозрение на подозрение.

— Как обстояли дела в Калькутте без нас? — спросил Рам.

— Вполне неплохо. Рад, что вы добились больших высот в Англии... несмотря на то, что Видия пыталась отравить короля.

Рам медленно прищурился. Он подошёл ближе. Почти вплотную.

— Не думал, что ты подвластен слухам, Радж, — его голос стал тише. Опаснее. — Стоит оставить их при себе. Про махарани и махараджа не принято говорить плохо. Особенно распространять столь лживые обвинения. У короля были проблемы со здоровьем. Ничего больше.

— Конечно. Ты прав. (кат-сцена 6)

Уголки губ Раджа едва заметно приподнялись. И он вышел.

Дверь закрылась. Рам остался один.

Он подошёл к окну, но смотрел не во двор резиденции, а смотрел в прошлое. (кат-сцена 7)

Двадцать лет назад они остались сиротами. Тогда страх и потеря сплотили их сильнее любых клятв. Он знал — с детства знал — что Радж будет рядом. Что они Дубеи. Что кровь и имя важнее всего. Всегда будут защищать друг друга. Но теперь... Теперь Рам смотрел на брата как на человека, который неизбежно умрёт и отказывается лечиться. Он знал: тот, кто стоит выше, избавится от Раджа при первой же возможности. Использует. А затем устранит. Но сказать — значит проиграть. Радж не поверит.

Самой страшной мыслью было другое. Братских уз больше нет. Семьи Дубей — нет. Есть лишь Радж Дубей и Рам Дубей.

И вдруг память — как удар света в тёмной комнате. Приём индийской делегации в Хартфордшире. Последний счастливый вечер. Он впервые за долгие месяцы тогда улыбнулся. Его танец с Офелией. (кат-сцена 8)

Музыка кружила зал, хрусталь мерцал под светом люстр, а её голубые глаза смотрели на него — открыто, без страха. Она смеялась тихо, чуть смущённо, будто не верила, что этот момент — реальность. Он знал, что не может украсть её на весь вечер, но хотел. Помнил её руку в своей. Тепло её пальцев. Её улыбку. И ту мимолётную надежду, что всё будет хорошо, что завеса спадёт, что предатели будут раскрыты, что они смогут последовать примеру Дивии и Кристиана, что смогут вступить в брак.

Может быть, лорд и госпожа сами не осознавали важности своего союза. Это был не просто политический договор между Англией и Индией.

Это был мост. Разрешение любить — не боясь. Но, глядя в тёмное стекло окна, Рам понимал: завеса не спадает. Она лишь становится плотнее.

И война — только начинается.

Резиденция семьи Шарма.

Первый этаж резиденции сиял. Тяжёлые гирлянды из жасмина и бархатцев спускались с колонн, переплетаясь с золотыми лентами. Лампы в резных нишах отбрасывали мягкий, тёплый свет, который скользил по мрамору, отражался в зеркалах и превращал пространство в нечто почти нереальное — будто сам воздух был пропитан ожиданием.

Слуги и служанки сновали по залам, поправляя ткани, выравнивая подсвечники, меняя чаши с цветами на более свежие. Кто-то шептал, кто-то торопливо кланялся, кто-то задерживался на секунду, чтобы полюбоваться результатом. Сегодня начинался первый день свадебных торжеств Амриты. Не таким он должен был быть — не столь сдержанным, не столь осторожным. В иные времена здесь звучали бы звуки ситары и сотни голосов, послы и знать съехались бы со всех концов страны, а драгоценности сверкали бы так ярко, что слепили глаза. Но времена изменились. Мир стал осторожнее. Люди — подозрительнее. Радость — тише. И всё же Деви хотела, чтобы в этих стенах на несколько дней исчезла тяжесть тревог. Чтобы смех Амриты был настоящим. Чтобы страх не касался её хотя бы до рассвета после свадьбы.

Она медленно прошла по главному залу, касаясь пальцами ткани на колонне, проверяя, ровно ли закреплены цветы. В её взгляде не было мягкости — лишь сосредоточенность и внутренняя собранность человека, который привык держать под контролем всё.

И вдруг голос.

— Чужие. Все чужие.

Он прозвучал отчётливо, будто рядом, за плечом. Знакомый — слишком знакомый. И одновременно чужой, отдалённый, словно из иного времени.

Деви резко обернулась. Никого. Только служанка в дальнем углу поправляла гирлянду. Только шорох ткани. Только обычный вечер. Но сердце уже ударило чаще. Резкая, жгучая боль сковала грудь. Воздух будто исчез. Она вдохнула — и не смогла наполнить лёгкие до конца. Мир на мгновение стал узким, как коридор без света.

Она сжала пальцы. Не сейчас.

Через секунду боль отступила так же внезапно, как появилась. Остался лишь холод внутри.

Деви медленно выпрямилась. Лицо её осталось непроницаемым.

В главный зал вошёл Архат. Он двигался тихо, но уверенно — человек, привыкший быть тенью и опорой позади одновременно. По её поручению он составил все необходимые документы для того, чтобы Диана могла работать у неё, лично передал их, а затем отправился к однорукому мастеру — забрать свадебный подарок для Амриты.

— Всё готово? — спросила Деви, не оборачиваясь сразу.

— Да, госпожа.

Он подошёл ближе и достал из тканевой сумки коробку. Лакированный дуб тёмного, почти винного оттенка. Золотые детели, тонко выгравированные по краям. Небольшой замок с искусной резьбой. Вещь тяжёлая — не по весу, а по значению, что она несла. Подарок на свадьбу Амрите, сделанный одноруким мастером по ее эскизу украшения.

Деви приняла коробку обеими руками.

— Благодарю.

Её пальцы задержались на холодном металле замка. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то мягкое — почти материнское. Амрита была не просто членом дюжины. Она была частью её сердца и семьи.

— Что касаемо леди Браун?

Архат чуть склонил голову.

— Решили достаточно быстро. Барон сразу подписал разрешение и ещё попросил передать вам сундук из поместья лорда.

Деви медленно подняла взгляд.

— Зачем?

— Сказал, что будет лучше, если это будет у вас.

Деви смотрела в пол, но взгляд её был строгим, сосредоточенным. В голове быстро складывались линии — возможные, скрытые, опасные. Сундук из его поместья. Почему сейчас? Почему ей? И больше всего ей было интересно для чего?

— Хорошо, — наконец произнесла она. — Распорядись, чтобы слуги принесли его в мой кабинет.

— Как скажете.

— Приготовления для ночи мехенди окончены?

— Да, госпожа. Всё готово.

— Чудесно. — она кивнула.

— Ты свободен. Завтра подготовь всё необходимое для леди Браун для её работы.

— Конечно. — Архат уже сделал шаг назад, собираясь уйти, когда госпожа остановила его.

— Подожди.

Он замер.

— Лучше отправляйся к ней сейчас и узнай, что будет необходимо.

Он поднял взгляд, слегка удивлённый.

— Но время позднее...

Деви посмотрела на него пристально. В её глазах мелькнула едва заметная тень улыбки — почти незаметная, но всё же живая.

— Думаю, что она тебе не откажет.

На лице Архата вспыхнул лёгкий румянец. Он отвёл взгляд — слишком быстро. Смущение выдало его больше, чем любые слова.

Деви это заметила и позволила себе короткое внутреннее удовлетворение — даже в такие времена жизнь продолжалась. Люди всё ещё чувствовали.

— Как скажете, — тихо произнёс он.

— Чудесно.

Он поклонился и вышел.

Когда зал снова опустел, Деви осталась одна среди света и цветов.

Шарма прикрыла глаза. Свадьба Амриты должна пройти без тени, даже если ей самой придётся встретить эту тень первой.

Деви направилась в свою спальню, чтобы переодеться. Шаг её был быстрым, но ровным, будто сама спешка не имела права выдать внутреннего напряжения. В комнате горели лишь две лампы, мягкий свет скользил по стенам и зеркалу. Она остановилась на мгновение, глядя на своё отражение — спокойное, собранное, лишённое слабости. Пальцы ловко развязали пояс, ткань скользнула по плечам. Новый наряд — более строгий, тачки бежевого цвета и накидка глубокого тёмного оттенка — легли по фигуре тяжёлой волной. Сегодня она встречала не просто гостью, а свою сестру.

Через полчаса слуги оповестили о том, что карета госпожи Дубей подъехала к резиденции, и Деви спешно спустилась вниз. Двери распахнулись, вечерний воздух коснулся кожи прохладой. Во дворе стояла карета, фонари отражались в лакированных поверхностях. Амрита уже спустилась и, ярко улыбаясь, подошла к Деви. В её глазах сияло предвкушение, лёгкость, которую Деви так старалась сохранить для неё в эти непростые времена. Но взгляд Дивии был прикован к другой карете. Английская. Строгая, чужая среди индийского двора. Кучер стоял у дверцы, приподняв руку.

— Рам попросил... — шепнула Амрита.

♫44 Из кареты вышла девушка в молочной накидке с капюшоном, придерживая её кончиками пальцев в голубых перчатках. Движение было плавным, выверенным, лишённым суеты. Стоило её ногам вступить на каменную кладку, как она откинула капюшон и осмотрелась. Пронзительный взгляд остановился на Деви. В нём не было ни страха, ни вызова — лишь внимательность.

— Офелия. Добро пожаловать.

Девушка коротко улыбнулась, и её взгляд сразу стал мягче. Она прошла к хозяйке дома, слегка склонив голову.

— Госпожа Рай пригласила меня, что стало для меня большим сюрпризом, но... я рада присутствовать здесь. Надеюсь, что моё присутствие не сильно смутит ваши традиции.

Деви на секунду вспомнила слова Иллиаса и слова Амриты о том, что это просьба Рама. Приятное с полезным. Она всегда умела соединять личное и необходимое.

— Я тоже рада, Офелия, и надеюсь, что наши традиции не смутят вас.

— Вовсе нет. Наоборот, интересно будет познакомиться с подобными обычаями, ведь это уникальная возможность побывать на ночи мехенди.

— На самом деле, из-за некоторых моментов, я попросила Деви избавиться от излишней роскоши, оставить лишь необходимое, — добавила Амрита, мягко улыбаясь.

— Будет душевный вечер, — сказала Дивия, не отводя взгляда от гостьи. — Как вы сидите в седле, Офелия?

В глазах девушки мелькнуло лёгкое удивление, но она не растерялась.

— Вполне неплохо.

— Тогда прошу пройти за мной.

Они направились к дверям резиденции. Фонари дрогнули от ветра, тени вытянулись по каменной кладке. Деви чувствовала на себе чужое присутствие — ни Амрита, ни Офелия, нечто иное. Некто иной. Человек наблюдал за ними с крыши здания напротив. ♫

Лошадь для Офелии подготовили достаточно быстро. Конюхи работали слаженно, без лишних вопросов — распоряжения Деви всегда исполнялись немедленно. Животное было спокойным, тёмной масти, с ровной осанкой и внимательным взглядом. Деви хотела, чтобы Амрита поехала с конюхом — она слишком хорошо помнила, как та неуверенно держалась в седле прежде. Но Амрита лишь упрямо улыбнулась и сказала, что научилась, пока они были в Англии. В её голосе прозвучала та лёгкая гордость, которую Деви не стала оспаривать.

Они выехали из резиденции в сторону поля.

Ночь опускалась медленно, небо темнело густо и глубоко. По приказу Деви поле было украшено редкими фонарями — огни стояли на расстоянии друг от друга, словно тихие ориентиры, чтобы дорога не терялась во мраке. Пламя колыхалось от ветра, золотистые круги света ложились на траву и копыта лошадей. Девушки ехали неспешно. Тишина была мягкой, не тревожной, лишь наполненной ожиданием. Офелия и Амрита догадывались, что Деви что-то задумала, но та ничего не рассказывала, позволяя тайне идти впереди них.

— Леди Добене, я видела фотографии в газетах. Вы танцевали на приёме с Рамом, стояли на выставке рядом, говорили.

Дивия едва заметно закатила глаза, поняв намерения Амриты. Даже сейчас, в столь деликатном деле, та не могла отказаться от своей прямолинейности.

— Правда? Не думала, что это поместят в газеты, — Офелия отвела взгляд, в голосе её прозвучала лёгкая застенчивость. — Да. Он был весьма приятным собеседником, если сравнивать с англичанами.

— Как вы убедили его на вальс? Совсем на него не похоже.

— Признаться честно, он сам предложил. Отказать я не смела.

Амрита улыбнулась шире.

— Может быть, придёте к нам на свадьбу? Понимаю, что приглашение поступило непозволительно поздно, но...

Офелия чуть выпрямилась в седле.

— Госпожа Рай, простите мою дерзость, но я получила приглашение от господина Дубея ещё несколько недель назад и отказала.

Амрита растерянно моргнула.

— Могу узнать, почему?

— К сожалению, так нужно.

Повисло неловкое молчание. Разговор, так старательно продуманный Амритой, разбился о сухую, неизбежную реальность. Лошади шли шагом, слышалось только мерное постукивание копыт по земле и шелест травы.

Деви подала голос, не повышая тона.

— Наверное, не мне это говорить, как девушке из колонии, но, Офелия, вы прекрасная и достойная девушка. Если кто-то не увидит или забудет ваши заслуги и заострит внимание лишь на вашем выборе партнёра, то каков толк от этого человека? Статус определяет многое, но жизнь одна.

Офелия слушала внимательно. В её лице не было ни протеста, ни смущения — лишь глубокая, тихая задумчивость.

— Насколько я знаю, в индуизме есть перерождение. Может, таково оно и в англиканстве, — мягко ответила она.

Деви едва улыбнулась.

— Если жизнь одна, как говорит англиканство, то лучше попробовать и узнать, чем нет и сожалеть всю жизнь. Если же существует перерождение, то одну из жизней можно потратить на эту попытку. Стоит ли всю свою жизнь тратить на мнение людей о тебе?

Ветер усилился, фонари дрогнули, тени вытянулись по траве. Офелия смотрела вперёд, в темноту поля, будто искала там ответ.

— Возможно, ты права, — задумчиво ответила она.

Девушки медленно выехали к величественному дереву, украшенному гирляндами из бархатцев, чьи бархатные лепестки в свете фонарей казались почти живыми.

— Итак, — начала Деви, легкая улыбка играла на ее губах, — Офелия, возьми Амриту за левую руку, а я — за правую. Амрита, закрой глаза.

Девушки повиновались, и они двинулись вперед, чувствуя мягкую землю под ногами, пока ночь не окутывала их своими бархатными тенями. Путь занял несколько минут, но каждая секунда была наполнена тихим предвкушением. Легкий аромат бархатцев смешивался с влагой от озера, дыхание становилось медленным и осторожным, словно боясь нарушить магию момента. Луна отражалась в озере, тихо плескаясь на поверхности воды, а плед, разложенный у подножия дерева, манил своей теплотой: на нем аккуратно были расставлены блюда с фруктами и сладостями, словно для таинственного вечернего пикника. Лошади тихо переступали, пока слуга привязывал их к стойке, и воздух был наполнен мягким треском костра и шелестом ветра в листьях.

— Открывай, — тихо сказала Деви.

Амрита медленно раскрыла глаза и замерла. На ее губах заиграла улыбка, а в глазах заблестели слезы. Время отступило: перед ней словно развернулось прошлое — она увидела это место таким же, каким его оставил Камал год назад назад. В памяти всплыл его смех, его руки, осторожно подвязывающие золотую шелковую ленту, которой подвязывал свои волосы, оставленную здесь, на ветке дерева, как обещание вернуться. Лента слегка колыхалась на ветру, играя в свете ламп и лунного сияния. В груди девушки сжалось сердце, и дыхание будто прерывалось — воспоминания были слишком живыми, слишком настоящими.

Офелия смотрела на происходящее с непониманием, но видела, как Амрита дышит этим моментом всей душой.

Деви мягко шепнула.

— Мы приходили сюда с Камалом незадолго до восстания и его смерти.

Амрита подняла руку к ленте, позволив легкому ветру колыхать её в ритме воспоминаний. Она дышала, будто снова была с братом, чувствовала его тепло, слышала его смех в каждом движении, в каждом шелесте.

Офелия отвела взгляд, понимая, насколько тяжело это для Амриты, ведь завтра будет её самый важный день, но рядом не будет ни родителей, ни брата, ни той поддержки, что когда-то казалась вечной.

— Спасибо, Деви, — выдохнула Амрита, повернувшись к подруге. Слезы стекали с подбородка на шею, а в голосе звучала благодарность и тихая боль одновременно. Деви молча обняла её, ощущая, как каждое мгновение этого вечера, каждый вздох и свет фонарей создают крохотный островок счастья посреди всего того хаоса, что окружал их жизни.

Они прошли к пледу и расположились на нём, ткань тихо шуршала под ладонями, трава ещё хранила тепло уходящего дня. Офелия распустила пучок, позволяя волосам рассыпаться по плечам, и в этом жесте было больше доверия, чем во всех её прежних словах и движениях.

— Раньше мы иногда выбирались из города на подобные вечера в лучах заката, — рассказывала Амрита, наблюдая, как солнце тонет за линией воды.

— Вокруг слишком много проблем, и это помогало хотя бы на несколько часов забыть о них, — тихо дополнила Деви.

Офелия с неподдельным интересом рассматривала индийские блюда, касаясь взглядом ягож, фруктов, аккуратно сложенных сладостей.

— Офелия, прошу, попробуйте ладду, — Амрита указала на блюдце со сладостями. — Его готовила моя бабушка нам с Деви в детстве, когда мы приезжали к ней. А потом мой брат продолжил эту традицию.

— Как мило, что у вас есть такие обычаи... и что ваш брат их берёг. Думаю, и вы будете готовить его, Амрита.

— Конечно. А у вас в семье были такие традиции, леди Добене?

Англичанка на мгновение замолчала.

— С родителями — нет. Они довольно... отстранённые. Впрочем, как и большинство потомков аристократов. Но мой брат... — она отвела взгляд, и на губах появилась тихая, почти неуловимая улыбка. — В детстве он всегда приносил мне с кухни сэндвичи. Родители часто в наказание лишали меня еды на целый день. Он не умел готовить, но по ночам делал их сам и тихо передавал мне через балкон. И пикники у нас тоже были... наши пансионаты находились недалеко друг от друга. Каждые две недели в воскресенье он приходил за мной, и мы сбегали на поле у озера. Иногда меня забирал лорд де Клер или герцог Кларренс, если брат задерживался.

Девушки слушали внимательно, не перебивая. Деви казалось, что Офелия никогда прежде не была такой открытой, такой беззащитной в своей искренности.

— Реджинальд действительно хороший брат, — мягко сказала Амрита, положив руку поверх руки Офелии.

— Да, — Офелия взяла тканевую салфетку и осторожно коснулась ею влажной полоски под глазами.

Деви смотрела на неё внимательно и вдруг поняла: не обязательно терять брата навсегда, чтобы чувствовать боль прошлого. Достаточно знать, что детство осталось позади и никогда не вернётся.

— Думаю, стоит продолжить на более светлой ноте, — произнесла она, стараясь вернуть разговор к теплу.

— Согласна, — улыбнулась Амрита.

— Как всё прошло в музее? Ничего не потерялось по дороге? Амрита говорила, что вы сегодня выгружали экспонаты с выставки госпожи Басу.

— Всё прибыло в целости и сохранности. Думаю, через неделю экспонатам найдут место, и можно будет открыть доступ. Возможно, барон Баксли устроит приём по этому поводу, — предположила Деви.

— Вряд ли, — покачала головой Офелия. — Он... не любит праздники и балы.

— Это правда, — в голосе Амриты мелькнула тяжесть. — Многое изменилось в ваше отсутствие. Не в бумагах, не в людях — в самом воздухе. Говорят, он собирается приостановить торговлю между Индией и другими странами. Объясняет это борьбой с нелегальными поставками, проверкой отчётности. Но я не верю. Боюсь, что вернутся времена Гастингса.

— А каково было при нём? Я приехала уже при Кристиане, — тихо спросила Офелия.

— От повышения налогов до торговли детьми, — сухо ответила Деви.

— Но при чём тут Баксли?

— Камал говорил, что они оба волки в шкуре благодетелей. Нам мало предателя — ещё и возвращение старых порядков.

Повисла пауза.

— Касаемо предателя... Офелия...

— Знаю. Иллиас уже говорил со мной. Дивия, я не уверена, что смогу помочь.

— Он говорил мне, что ты не выгодна барону, поэтому и была отправлена с нами в Великобританию. Реджинальд — глава, но ты...

Офелия долго молчала, глядя на воду, словно ища в отражении ответ.

— Нет. Не получится.

И Деви поняла, что она права. Офелия не сможет повлиять на Реджинальда так, чтобы в случае восстания он встал на сторону Индии, а не барона и его законов. И даже если бы могла — это не её война. Она боится вновь оказаться осуждённой, стать заложницей чужих решений. Возможно, если бы она позволила чувствам к Раму стать сильнее страха, её выбор был бы иным. Но её не учили быть воином.

По просьбе Офелии они сменили тему. Слова стали легче, смех — свободнее, и вечер снова окрасился в мягкие оттенки заката, будто сама природа решила подарить им хотя бы несколько безмятежных мгновений, прежде чем ночь принесёт с собой всё то, от чего невозможно убежать.

Главной темой, конечно же, оставались рассказы Дивии и Офелии о поездке в Англию — о холодных утрах Лондона, о тяжелых взглядах в залах, где за улыбками прятались расчёты. Они говорили, смеялись, перебивали друг друга, но сама Деви всё чаще возвращалась к мыслям, от которых пыталась убежать в этот вечер и в эту ночь. Будущее. Оно стояло за её плечом тенью, не давая покоя. (кат-сцена 9)

Когда Амрита и Офелия направились к лошадям, поправляя накинутые плащи, Деви медленно подошла к озеру. Вода была тёмной, неподвижной, словно зеркало, в котором можно было увидеть правду.

Она смотрела в отражение — и не узнавала себя. Рябь дрогнула, и лицо изменилось: маленькая Деви, прижатая к родителям, их руки за её спиной — защита и тепло; юная Деви с Кайрасом рядом, его тень за плечом, уверенность, что мир можно удержать; затем взрослая — с Кристианом под руку, с верой в союз, в равновесие. И всё исчезло.

Конец её истории был близок.

Теперь она была одна. Путь одинокого воина.

За несколько секунд она прожила свою жизнь заново, но самым ярким воспоминанием стало не детство и не любовь — а то, как она училась жить заново в горной резиденции.

«— Я Дивия Шарма, мне двадцать три года. Я родилась...

Слова оборвались. Она схватилась за голову. Снова мигрени — острые, пульсирующие, будто память сопротивлялась возвращению.

— Ты справишься. Попробуй ещё раз, — произнёс господин Вайш, стоя над ней, строгий и неподвижный.

— Я Дивия Шарма, мне двадцать три года. Я родилась в Калькутте. Я осталась единственным ребёнком в семье... меня убили.

Эта фраза тогда прозвучала спокойно. Слишком спокойно.»

Почти весь год она прожила, не найдя ответов. Она улыбалась, позволяла себе счастье, пыталась верить, но с каждым днём понимала, что разочарований больше. Смерти. Предательства. Разрушенные клятвы. Если в начале нового пути она хотела вернуться ради конкретного — ради дюжины, ради народа, ради Кристиана, ради своих близких, — то теперь всё это стало единым, размытым и болезненным. Дюжины больше не существовало. Все стали врагами. Народ ненавидел её, как и всю дюжину. Кристиана не было рядом. А близкие могли погибнуть из-за неё.

Шарма подняла взгляд от воды к небу, усыпанному миллионом звёзд. Ни одной слезы. Ни тени сомнения. Только готовность.

Возможно, ей и суждено умереть, исполнив долг перед Темной Матерью и народом. Возможно, её имя станет лишь шёпотом в чужих устах, но если такова цена — она заплатит её. И завершит эту войну.

Она подошла к дереву, где на ветке колыхалась лента Камала. Пальцы осторожно коснулись ткани, словно касались его руки.

— Ради главного сражения... — прошептала она и склонила голову.

И всё же этот год был дан ей не случайно. Он был дан, чтобы она поняла, кто она и что должна сделать. Она не отказалась от мечты о мирном небе Калькутты, о тишине без выстрелов и криков. Но теперь её готовность пожертвовать собой рождалась не из слепого зова Темной Матери, как в начале пути.

А из осознания. Год изменил многое вне неё — и внутри. Изменился мир. Изменилась она. И в этой перемене больше не было страха.

Вернувшись к девушкам, Деви уже владела собой. Лицо было спокойным, шаг — ровным, голос — мягким. Она даже позволила себе улыбнуться, и была благодарна судьбе за то, что ни Амрита, ни Офелия не заметили той тени, что ещё минуту назад лежала на её сердце. Праздник продолжался, и его главная часть только начиналась. Война подождёт до завтра. Не сейчас. Не в эту ночь.

***

Стоило им переступить порог резиденции, как воздух наполнился музыкой. Слуги, смеясь и переговариваясь, встретили Амриту с восторженными возгласами и под звуки барабанов и струнных инструментов повели её к покоям, чтобы она переоделась в наряд для ночного торжества.

Деви, оставшись на мгновение наедине с Офелией, внимательно посмотрела на неё.

— Позволь мне сегодня показать тебе, как носят сари, — мягко предложила она.

После недолгих уговоров, сопровождаемых лёгким смехом и неловкими протестами, англичанка всё же согласилась и прошла за служанкой. В её глазах мелькнуло волнение — не страх, а желание прикоснуться к чужой культуре не как гостья, а как участница.

Сама Деви направилась в свои покои. Ткань её наряда была тёмной, глубокого оттенка ночного индиго, расшитая золотой нитью. Она позволила служанкам уложить волосы, закрепить украшения, но отказалась от излишнего блеска. Сегодня она хотела быть не госпожой, а сестрой.

Под песни приглашённых музыкантов и ритмичные движения танцовщиц Амрита вышла в главный сад. Он был украшен гирляндами из бархатцев, их насыщенный оранжевый цвет мерцал в свете сотен лампад. Между колоннами тянулись лёгкие драпировки тканей, колыхающиеся от вечернего ветра. Низкие столики были уставлены сладостями и фруктами, вокруг лежали мягкие подушки, расшитые серебром и золотом.

Место невесты было украшено особенно щедро. Цветы обрамляли его, словно венец, а в центре стояло кресло — высокое, с изогнутой спинкой, напоминающее трон.

Когда Амрита заняла своё место, сад будто замер на мгновение. Её лицо светилось счастьем, глаза искрились, а улыбка была такой искренней, что даже самый холодный наблюдатель не смог бы остаться равнодушным.

Деви подошла к ней медленно, с достоинством. Музыка стала тише. Она склонилась, прошептала мантру — древние слова благословения, которые когда-то слышала от старших женщин рода, — и нанесла на ладонь Амриты каплю хны. Маленький знак. Символ защиты, любви и силы.

Амрита улыбнулась ещё шире, сжала пальцы Деви в своих и тихо засмеялась. И в этот момент сердце Дивии согрелось.

Пусть мир рушится, пусть завтра снова придётся надевать доспехи и принимать решения, от которых зависит жизнь многих. Сегодня этого не существовало. Сегодня существовало только счастье названной сестры и для неё это было главным.

Следующие два часа художница, склонившись над ладонями Амриты, выводила тончайшие узоры. Линии сплетались в цветы и лозы, прятали в себе имя жениха, скрытое среди завитков так, чтобы он потом искал его с улыбкой и нетерпением. Хна темнела, оживая на коже, превращая руки невесты в произведение искусства. Деви и Офелия тем временем не давали Амрите заскучать — шутили, перешёптывались, поддразнивали её. Дивия увлекла Офелию в танец, подхватывая ритм барабанов, и терпеливо показывала движения — плавный поворот кисти, лёгкий шаг, игру плеч. Англичанка сначала путалась, но училась быстро и умело.

Когда узоры были завершены и хна должна была подсохнуть, Амрита осторожно поднялась и присоединилась к ним — к спутницам главного вечера своей жизни. Она двигалась бережно, чтобы не смазать рисунок, и в её походке было что-то одновременно торжественное и детское.

Когда смех стал тише, а усталость мягко коснулась плеч, Деви предложила пройти в один из залов и распаковать свадебные подарки. Под напевы традиционных песен они втроём направились в резиденцию, оставив сад за спиной.

— Офелия, не хочешь всё-таки выйти за Рама замуж? — смеясь, спросила Амрита, когда они переступили порог.

— Ради такого вечера? Я подумаю, — усмехнулась Офелия, входя в зал. — А у мужчин всё так же проходит?

— Не совсем. Сангит — и вместо хны им наносят куркуму на лицо и тело в знак очищения, — ответила Деви.

— Но он более шумный и социальный, — добавила Амрита, пожав плечами.

Мужской голос прозвучал из-за дивана неожиданно и слишком близко. — Нет.

Амрита вскрикнула, прижимая ладони к груди, чтобы не повредить узоры. Деви и Офелия мгновенно напряглись.

— Смею заметить, что, зная Раджа, он сейчас обсуждает организационные вопросы и готовится к бараату, — лениво произнёс Доран, приподнимаясь с дивана. Взгляд его был туманным, движения — чуть медленными после выпитого алкоголя. — И маркиза здесь.

Он поднялся, поправляя воротник, и только теперь стало заметно, сколько пустых бутылок стояло у ножки дивана.

Из-за второго дивана показался Иллиас — в таком же состоянии, с растрёпанными волосами и усталой усмешкой.

— О, Офелия... Зная Раджа, так и есть. И спать после десяти, чтобы никто плохо не подумал о Дубеях, — рассмеялся он, потирая глаза.

В глазах Амриты мелькнул испуг. У Офелии — живой интерес. У Деви — холодное непонимание.

— Кажется, вечеринка жениха проходит в другом месте. Вы ничего не перепутали? — её голос стал строгим.

— Нет. Сколько можно было наносить эти узоры? — проворчал Иллиас. — Я уже думал бросить в вас что-нибудь, чтобы вы нас заметили.

— Вам нельзя здесь быть, — твёрдо произнесла Деви, делая шаг вперёд. Её взгляд скользнул по десятку опустошённых бутылок. — Как вы попали в резиденцию и добрались до погреба?

— Охрана и слуги весьма невнимательны, — пожал плечами Доран. — Архата нет, а ты без защиты. Нехорошо, когда предатель среди нас. Разрешите остаться у вас, девушки?

В комнате повисла тишина. Дивия тяжело вздохнула и посмотрела на Амриту. Решение принадлежало ей. Это её ночь. Она заметила, как Амрита смотрит на Иллиаса — не с испугом уже, а с чем-то более глубоким, хрупким. Их последний вечер. Возможно, последний шанс провести его вместе или даже... передумать.

И Деви поняла, что иногда безопасность — не единственное, что имеет значение.

— Госпожа... — голос Айшварии донёсся из коридора, срываясь на шёпот.

— Будьте здесь, — коротко сказала Деви и вышла.

В полутёмном проходе она наткнулась на перепуганную женщину; лицо Айшварии было белым, руки дрожали.

— Что случилось?

— Госпожа... господин Дубей и господин Тхакур... срочно.

В груди что-то сжалось.

— Вот, значит, нам можно и не скрываться, если они так приходят, — раздался за спиной ленивый голос Дорана. Он потянулся, будто происходящее его забавляло.

— Неужели у Дубея такой скучный праздник, что даже брат ушёл? — со смешком добавил Иллиас.

Деви лишь закатила глаза и быстрым шагом направилась вниз. Остальные последовали за ней.

♫45 Во внутреннем саду поместья, на диване под тенью колонн, сидели Рам и Эрит. И стоило Деви выйти из коридора и приблизиться, как в сердце холодом расползся страх.

Эрит опирался головой на плечо Рама; тот удерживал его одной рукой. Лицо Эрита было изуродовано ссадинами и гематомами, запёкшаяся кровь темнела на коже. Иллиас и Доран сразу же бросились к ним.

Амрита отшатнулась. Запах крови и её вид мгновенно вернули её к огню горной резиденции. Она стала пятиться, дыхание сбилось. Офелия осторожно придержала её за талию, не давая упасть. В её взгляде была напряжённая сосредоточенность.

— Что произошло? — голос Деви прозвучал тихо, но твёрдо.

Иллиас, бегло осмотрев раны, без лишних слов помчался на кухню за водой и чистой тканью.

Эрит молчал. Он дрожал — не от холода, от боли, которая сковывала всё тело.

— Меня вызвал господин Вайш в Калигхат, — глухо сказал Рам. — Когда я приехал, он уже был таким. Он пришёл в храм... в таком состоянии.

Доран стоял за спиной Деви, когда она опустилась на корточки перед Эритом.

— Давно ходили слухи о жестокости его отца... — тихо произнёс Доран.

— Видимо, после собрания они... — Рам замолчал, глядя на некоторые синяки, которые уже начинали затягиваться.

Деви подняла глаза. В них больше не было праздника — только сталь.

— Несколько недель, — коротко сказала она. — Доран, Рам. Перенесите его в спальню.

Они кивнули и, взяв Эрита под плечи, осторожно подняли. Рам, уже направляясь к выходу из сада, на долю секунды остановился, заметив Офелию. Их взгляды встретились, но он ничего не сказал — лишь продолжил путь, бросив короткий, полный сожаления взгляд на Амриту. Её вечер был разрушен.

— Деви, прикажи танцорам и музыкантам уйти. Праздник окончен, — произнесла Амрита неожиданно твёрдо. — Чем я могу помочь?

— Всё будет хорошо. Ничего не нужно, — ответила Деви, хотя знала, что это ложь.

Амрита шагнула к ней и обняла. Ей было всё равно на ещё влажные узоры на руках, на цветы, на гостей. Важно было только одно — поддержать её.

Из кухни быстрым шагом вернулся Иллиас с водой и тканью и сразу прошёл в спальню, не задерживаясь ни на секунду. Возможно, его целью в этот вечер действительно был разговор с Амритой — отчаянная попытка что-то изменить. Но планы рушатся быстрее, чем хрупкие мечты. Сейчас было не время для признаний. Сейчас начиналась другая ночь. ♫

Деви вышла в сад, и музыка, ещё недавно звеневшая над колоннами, стала стихать по её одному короткому жесту. Танцовщицы замерли, музыканты опустили инструменты. Слуги, переглядываясь, начали гасить лампады и убирать столики. Праздник рассыпался так же быстро, как и был создан, оставив после себя только запах бархатцев и недосказанные песни.

Доран остался с Эритом и Иллиасом. Офелия, не выдержав запаха крови и тяжёлого воздуха тревоги, тихо ушла переодеться в привычное для неё платье — словно возвращаясь в свою оболочку, где всё было проще и понятнее.

Амрита же, не думая о рисунках на ладонях, подбежала к Раму. Она видела его лицо — напряжённое, с застывшей яростью в глазах.

— Как ты? — спросила она тихо.

— Прости, что так получилось. Я хотел забрать его к нам, но Радж бы не позволил. У него сегодня праздник, — сквозь сжатые зубы произнёс Рам и осторожно погладил Амриту по макушке.

— Он не умрёт?

— Нет... Но домой ему возвращаться нельзя. Я попрошу Деви оставить его здесь. Это уже выходит из-под контроля.

— Думаю, она не откажет.

Рам задержал на ней взгляд, и в нём впервые за вечер мелькнула мягкость.

— Может, узоры и смазались, но ты остаешься самой красивой невестой.

Он поцеловал её в макушку.

— Спасибо, — прошептала она.

— Согласен, — раздался голос Дорана, выходящего в коридор. — Тебе очень идёт эта роль, Амрита.

Она слегка отпрянула от Рама, словно пойманная на чём-то личном.

— Спасибо, — повторила она уже тише.

Рам вернулся к Эриту, а Доран остановился напротив неё.

— Камал был бы рад видеть тебя в этот день, — произнёс он, и в его улыбке не было насмешки — только усталость.

— Наверное, — в её глазах мелькнула печаль. Она отвела взгляд. — Прости, что Радж тебя не пригласил. Я бы хотела, чтобы каньядаан совершил ты... чтобы именно ты отдал меня в семью жениха.

Доран усмехнулся краем губ.

— Я переживу. Ты только не расстраивайся. И, Амрита... мы так и не поговорили после того. Я сожалею, что тогда не поверил тебе.

Она прикрыла глаза.

— Доран, если бы мне сказали, что Деви помогает предателю или сама им является, я бы тоже не поверила. Камала бы всё равно убили. Он слишком много знал. Это должно было случиться. Хоть я и не так близка с тобой, как Деви... ты остался последним, кто может хоть иногда заменить их. Я не знаю, что произошло у неё с лордом, но она осталась одна. Пожалуйста, защити её.

Доран тихо рассмеялся, качнув головой.

— Главный день невесты, а она думает не о себе, а о других. Радж тебя не достоин, Амрита. Никогда не был и не будет. Скажу лишнее, но... на твоём месте я бы выбрал того, кто любит тебя. Кто защитит тебя.

— Разговор с Иллиасом не пошёл тебе на пользу, — попыталась она отшутиться. — Когда вы успели так сдружиться?

— Ради справедливости, когда он говорит, что убьёт твою сестру и станцует на её трупе, это не способствует дружбе, — сухо ответил Доран. — Но прислушайся к моим словам, госпожа Рай. Время ещё есть.

Он сделал шаг назад.

— А я пока пойду умоюсь.

— Хорошо, — тихо ответила она.

И в коридоре снова повисла тишина — тяжёлая, как перед бурей, в которой каждый уже знал: этот вечер разделил их жизни на «до» и «после».

Доран поднялся наверх, ступая медленно, будто каждая ступень отзывалась в теле тяжёлым эхом. Коридор был полутёмен, лампы догорали, и тени вытягивались по стенам длинными полосами. Он толкнул знакомую дверь, вошёл в ванную комнату и, не раздеваясь, склонился над чашей с водой. Холод ударил в лицо резко, почти болезненно. Он провёл ладонями по коже, словно хотел смыть не только следы вина, но и саму память этого дня.

Он поднял голову и встретился взглядом со своим отражением.

Савитри мертва.

Мысль не пришла — она разрезала. Перед глазами вспыхнуло: её тело у него на руках, слишком лёгкое, слишком неподвижное. Пламя, которое он сам зажёг. Огонь, пожирающий ткань, волосы, последние черты её лица. Запах дыма, смешанный с солью его собственной кожи. Потом — дорога в Бомбей. Пыльная, бесконечная, глухая.

Он запрокинул голову назад, закрывая глаза. И вновь — смех. Но не её. Чужой. Незнакомки. Тонкий, почти музыкальный. Запах дурмана — её духов.

Кто-то из её людей. Ещё один предатель. Они убили Савитри.

Он должен был ненавидеть её. Должен был взрастить в себе это чувство, как оружие, чтобы в судный час не дрогнуть. Убить. За Камала. За Кайраса. За Савитри. Но ненависть не приходила. Он пытался вызвать её — и не мог. Дурман. Настоящий.

Он вышел из ванной комнаты через несколько минут.

— Леди Добене?

Голос его прозвучал глуше, чем он ожидал. Он вскинул брови, заметив, как из соседней комнаты вышла Офелия. Она уже переоделась — голубое платье подчёркивало её фигуру, движения вновь стали строгими, английскими, выверенными.

— Смею заметить, что сари вам шло больше, — произнёс он, возвращая себе привычную иронию.

Она остановилась, посмотрела прямо, с лёгким изгибом брови.

— Благодарю, но мне больше нравится моя одежда.

Она подошла ближе.

— Ваше право, — он поднял руки в шутливой капитуляции. — Не смею спорить.

— У меня для вас подарок.

Голос её оставался холодным. Как и я любой человек, она выстраивала с каждым человеком разную дистанцию близости.

— Правда? Удивили.

Она аккуратно достала из потайного отверстия в платье конверт — тонкое движение, отточенное, почти театральное. Бумага была спрятана там, где обычно хранят самое важное. Между корсетом и тканью платья.

— Письмо? Неужели любовное?

Она протянула его ему, держа между указательным и средним пальцем.

— Посмотрите.

Конверт не был запечатан. Лист внутри — старый, пожелтевший, сложенный втрое. Доран развернул его, и мир на мгновение стал тише.

Это был приказ о его казни. Двадцатилетней давности. Без подписи генерал-губернатора.

Он медленно выдохнул. При Гастингсе Видия сумела остановить этот лист от завершения. А затем — Кристиан. Тот, кто когда-то в гневе грозился подписать его — но не сделал этого.

— Лорд де Клер знал, что под него копают, — произнесла Офелия спокойно. — Он понимал, что может не вернуться. Если новый генерал-губернатор нашёл бы приказ, он мог бы поставить подпись за ваши прошлые заслуги, поэтому документ был оставлен мне. На хранение.

Доран поднял на неё взгляд — долгий, внимательный.

— И всё же... что за милосердие ко мне? Вы могли передать его.

Она тихо усмехнулась.

— Могла, но это было бы нечестно.

Она сделала шаг, собираясь уйти, но остановилась у его плеча.

— Считайте это благодарностью за Хартфордшир. Вы спасли мою жизнь. Теперь я спасаю вашу. Это справедливо.

И прошла мимо, оставив за собой лёгкий шорох ткани и едва уловимый запах духов. Доран остался один.

Кристиан знал, что может не вернуться. Эти слова застряли в сознании, как заноза. Он видел предательства. Он пережил их столько, что перестал удивляться. Люди уходят. Люди продают. Люди спасают себя. Это привычно. Это естественно. Но Кристиан... Англичанин, ставший его другом — невозможное сочетание. И Доран знал его достаточно, чтобы понимать: он не мог их оставить. Не мог оставить Деви. Он сжал лист в руке, затем разгладил его снова, будто пытался выровнять собственные мысли. Если он не предал — то что произошло? В отражении окнана него смотрел человек, привыкший к боли и смерти. Но не к сомнению.

***

Иллиас ушёл, и тишина, оставшаяся после него, легла на стены тяжёлым покрывалом. Рам сидел на краю кровати Эрита, почти не двигаясь, будто боялся потревожить хрупкое равновесие между жизнью и чем-то, что уже стояло за дверью. В полумраке лицо юноши казалось ещё бледнее, чем прежде. Ресницы отбрасывали тонкие тени на щеки, дыхание было неглубоким, редким.

Рам смотрел на него с тем тихим, беспощадным сожалением, которое приходит слишком поздно. В голове вновь и вновь вспыхивал их разговор в поезде — отрывками, острыми фразами, произнесёнными сквозь усталость и злость. Собственные слова казались ему теперь чем-то вязким, отвратительным; он почти физически чувствовал их вкус — горький, металлический, как кровь на языке. Мерзость обжигала горло, будто он проглотил яд и только сейчас понял, что сделал это добровольно.

Если бы не Эрит...

Только благодаря его молчанию, его осторожности, его отчаянному упрямству народ и большая часть дюжины до сих пор не знали, что почти год назад Рам лишился благосклонности Махакали. Что тьма, к которой он привык обращаться, перестала отвечать. Что в ночных молитвах оставалась лишь пустота.

В той поездке Эрит получил приказ. Холодный, безжалостный приказ от собственных родителей — убить главного брахмана, что в их глазах был всегда соперником их сыну. И он не выполнил его. Не потому, что не смог. Потому что не захотел, хотя был связан их влиянием, зависим, воспитан в послушании. Он всегда стоял на их стороне. Делал всё, что мог, чтобы заслужить их одобрение, искупить вину своей крови — крови семьи предателей. И теперь платил за это. Платил собственным телом, собственным дыханием, которое становилось всё слабее.

Он никогда не задавал лишних вопросов. Не требовал объяснений. Делал так, как чувствовал. Шёл туда, где больнее. Выбирал то, что правильнее, даже если это разрушало его. И это была его плата.

Рам медленно протянул руку и осторожно коснулся его пальцев — холодных, почти невесомых. В груди что-то сжалось, тяжёлое и глухое. Он не знал, слышит ли его Эрит, чувствует ли это прикосновение. Но говорить нужно было не ему.

Он закрыл глаза.

— Помоги ему, Тёмная Мать, — прошептал он едва слышно, и голос его впервые за долгие месяцы дрогнул.

Он не просил для себя. Не просил вернуть утраченное благословение. Не просил силы, не просил прощения.

Только — жизнь для того, кто выбрал его вместо приказа.

♫46 Амрита стояла во внутреннем саду, и ночь медленно стирала следы торжества. Слуги торопливо снимали гирлянды цветов, складывали ткани, гасили лампы; музыканты бережно убирали инструменты в футляры, танцоры, ещё недавно кружившиеся под одобрительные взгляды гостей, уходили, не оборачиваясь. Всё, что несколько часов назад казалось воплощением совершенства, растворялось в темноте. Уходили свидетельства её идеальной свадьбы — и в этом было что-то болезненно честное.

Идеальной свадьбы не могло быть. Могла быть лишь тщательно выверенная иллюзия для чужих глаз. Нелюбимый жених, которому она обязана дарить улыбку и тепло, словно чувства можно выучить, как молитву. Грядущая война, о которой она должна делать вид, будто не слышит тревожного шёпота в коридорах. Счастливая госпожа Рай — образ, в который её нарядили с детства, — но от этого счастья осталась только оболочка, аккуратно расписанная хной и золотом.

В её глазах не было слёз. Печаль — слишком роскошная слабость для той, кто выросла в доме, где долг ставился выше сердца. В её взгляде было лишь смирение. Тихое, взрослое принятие участи, словно она давно знала: мечты редко совпадают с тем, что предназначено судьбой.

Вода, которой смывали густую хну, уже высохла на её ладонях, оставив тёмные, переплетённые узоры — почти стёртые, но всё ещё различимые. На пальце в свете ночных фонарей мягко переливалось кольцо семьи Дубей. Золото ловило огоньки ламп и отвечало им холодным блеском, будто напоминало: теперь она принадлежит другому дому.

Она мечтала об этом с детства. Мечтала выйти замуж за Раджа, смеяться вместе с Деви в ночь мехенди, стать госпожой Дубей — не по необходимости, а по любви. В её детских фантазиях этот день был наполнен светом, музыкой, счастливыми взглядами, в которых не было тени сомнения. И вот он настал. Но счастье оказалось тише, чем она ожидала. Почти неслышным. Нет, его не было.

Она подняла руку, рассматривая кольцо, и на мгновение позволила себе признать правду: детские мечты прекрасны именно потому, что в них нет войны, долга и предательства. В них не нужно притворяться. А здесь — нужно. И она будет.

— Амрита? — раздался за её спиной тихий, почти осторожный голос.

Она обернулась. Из полутени резиденции вышел Иллиас. Свет фонарей скользнул по его лицу, и в этом свете он показался ей непривычно уязвимым — без привычной сдержанной усмешки, без холодной уверенности.

— Иллиас... — выдохнула она едва слышно.

Он подошёл ближе. Между ними оставалось всего несколько шагов, но каждый из них казался бесконечным. Он смотрел на неё с такой печалью и нежностью, что от одного этого взгляда в груди становилось тесно. Её свадебные украшения, кольцо, аккуратно уложенные волосы — всё это причиняло ему почти физическую боль. Он пришёл сюда с Дораном, чтобы говорить, убеждать, бороться. Но, увидев её, понял: слова предают так же легко, как люди.

Она смотрела на него так же. Их взгляды встретились — и в них не было упрёков. Только одинаковая боль. Одинаковое осознание того, что судьба давно сделала выбор за них.

«Ты счастлива?» — спросил он беззвучно. И в её глазах увидел ответ.

Каттассери сделал шаг к ней. Она не отступила.

— Однажды... когда был траур после смерти Камала, я приезжал к тебе, — начал он, и голос его был хриплым, словно каждое слово царапало изнутри. — Ты спросила меня, кого я люблю больше всего на свете...

— Ты ответил: «себя», — прошептала она, не отрывая взгляда.

Он покачал головой.

— Тебя. Больше жизни, которая теперь мне противна. Раньше я думал, что любовь — это вымысел, чувство, мне не предназначенное. Но это было до тебя. Я люблю тебя, Амрита. Я не прошу тебя бежать со мной... как бы мне этого ни хотелось. Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива.

Он протянул ей руку. Она шагнула вперёд и впервые позволила себе коснуться его. Их пальцы переплелись — неловко, осторожно, словно они прикасались к чему-то запретному. Никогда прежде она не позволяла себе этого. Никогда не переходила невидимую черту. Но сейчас — перешла.

Не разрывая взгляда, она подняла свободную руку к его лицу. Её пальцы коснулись его щеки. Он накрыл её ладонь своей и прикрыл глаза, будто это прикосновение было последним теплом в его жизни. Она молчала. Перед ней стоял мужчина, которого все знали как сильного и непоколебимого, — и сейчас он был сломлен.

— Я люблю тебя, — повторил он тихо. — И хочу лишь, чтобы ты была счастлива. Со мной или без меня. Ты выбрала другого. И какую бы надежду я ни носил в груди, я знаю — ты не изменишь решения. Я боюсь потерять тебя, Амрита Рай.

Он открыл глаза. Они были полны слёз, тяжёлых, невыносимых. И он увидел, что её щеки уже мокры.

Он наклонился и коснулся своим лбом её лба.

— Прошу, не плачь... — прошептал он. Её слёзы ранили его сильнее любых слов. Он взял её руки в свои. — Мир не должен видеть твоих слёз. Ты создана, чтобы улыбаться.

— Иллиас, я... — начала она, но голос предал её.

— Не нужно, мой нежный цветок... Прошу, знай — я люблю тебя. И буду любить вечность. Я буду ждать. Всегда. Я буду рядом — даже если ты этого не увидишь. Только прошу... будь счастлива. Иначе я не переживу мысли, что совершил главную ошибку, отпустив тебя к нему.

— Буду, — солгала она.

Она закрыла глаза, пытаясь удержать последние слёзы. Она знала правду. Знала, что счастье для неё — это он. Что только рядом с ним её сердце дышит свободно. Возможно, в другой жизни, при иных обстоятельствах, она бы выбрала его, но не сейчас. Не тогда, когда на плечах — долг, семья, война. (кат-сцена 10)

Каттассери медленно, через усилие, разжал пальцы. Его руки покинули её руки, будто вместе с этим движением он отрывал часть себя. Он отступил. Повернулся. И ушёл. Он не обернулся.

Она открыла глаза и почти сразу почувствовала, как тепло исчезло, оставив в груди гулкую пустоту. Минуту она стояла неподвижно, словно время остановилось. Потом подняла взгляд. Иллиаса уже не было.

В проёме левого крыла резиденции стоял Рам. Она знала — он видел, но в его взгляде не было ни осуждения, ни удивления. Только тихое сожаление. Он понимал. Понимал, что она не выбрала любовь не потому, что её не было, а потому, что обстоятельства сдавили их всех стальной хваткой.

Амрита опустила голову. И, не сказав ни слова, ушла в другое крыло. ♫

***

Офелия сидела в главном зале на низкой софе, выпрямив спину с той врождённой безупречностью осанки, которую не могли поколебать ни жара, ни чужие взгляды. В пальцах, затянутых в тонкую перчатку, она медленно обводила горлышко бокала, и стекло отзывалось тихим, почти музыкальным звоном. Её лицо оставалось отстранённым, взгляд — опущенным куда-то вниз, словно пол мраморного зала был безопаснее человеческих глаз. Мысли её возвращались к этому вечеру: к бледному лицу господина Тхакура, к тревожным словам Дивии о господине Дубее, к её отчаянной просьбе, в которой, при всей безрассудности, звучала логика человека, прижатого к стене. Время становилось всё тяжелее, как влажный воздух перед бурей, и бремя, возложенное на неё, ощущалось почти физически.

— Леди Офелия.

Голос за спиной прозвучал неожиданно. Она не услышала шагов — или была слишком погружена в себя.

— Господин Дубей, — спокойно ответила она, поднимаясь и оборачиваясь к нему.

Рам подошёл ближе. Его взгляд задержался на её лице дольше, чем позволяли приличия, но в нём не было дерзости — только усталость и что-то почти робкое.

— Рад, что вы ещё здесь, — произнёс он негромко.

— Я вызвала карету. За мной скоро приедут, — её голос оставался ровным, холодным, как поверхность воды без ветра. — Я не успела сказать в общей суматохе... мне искренне жаль, что с вашим другом, господином Тхакуром, случилось это. Я буду молиться за его здоровье.

— Благодарю. Надеюсь, он скоро пойдёт на поправку, — ответил Рам. Он действительно был благодарен за эти слова. За всё время плавания он почти не видел её: она исчезала с палубы прежде, чем он появлялся, покидала завтрак раньше, чем он входил. Словно между ними существовало негласное расстояние, которое она оберегала тщательнее любого титула. — Я рад, что вы посетили ночь мехенди, пусть и при столь... непростых обстоятельствах.

— Мне было приятно получить приглашение будущей госпожи Дубей.

— Хотя вы отклонили и мои, — сказал он мягко, без укора.

Она чуть отвела взгляд в сторону.

— Вы правы. Честно говоря, я знала, что инициатором приглашения на ночь мехенди были вы... желая получить мой ответ после месяца молчания. Мой ответ был негласным, но он не изменился, господин Дубей. В Великобритании произошло многое — события, которые так или иначе касаются нас обоих. Мир редко благоволит тем, кто слишком сильно чего-то желает. Мне необходимо время. И я надеюсь, вы это поймёте.

Рам слушал молча. Не перебивал. Не пытался возразить. В нём боролись гордость и желание настоять — и он впервые осознанно выбрал тишину.

— Конечно. Я понимаю, — произнёс он наконец. В его глазах отразилась печаль, но не обида.

— Вынуждена вас покинуть, — она слегка склонила голову в безупречном поклоне и направилась к выходу, уже вновь погружённая в собственные размышления, словно этот разговор был лишь ещё одной аккуратно закрытой страницей.

Рам остался в зале один. Звон бокала стих, и пространство стало пустым и гулким. Он глубоко вдохнул, позволяя себе короткую, едва заметную слабость, а затем принял решение. Ему нужно было вернуться к Эриту.

Сейчас это было важнее любых неотвеченных чувств и неоконченных разговоров.

***

♫47 Дивия стояла на главном балконе второго этажа, опираясь локтями о холодное каменное ограждение. Ночь была густой и вязкой, огни во внутреннем дворе уже погасли, и только редкие факелы догорали, источая запах копоти. Она смотрела вдаль, туда, где тьма сливалась с линией горизонта, и в груди её лежала тяжесть — плотная, неразрешимая.

Перед внутренним взором вновь и вновь возникало лицо Эрита. Его последние недели. Боль, которую он терпел. Страдания, которые принял на себя — не по её приказу, не по её просьбе, а по собственной воле. Он выбрал её сторону потому, что верил в иной исход. В лучший мир. И теперь платил за эту веру своим телом.

— Не такую ночь мехенди мы все представляли, — произнёс Доран, выходя на балкон.

Она горько усмехнулась и выпрямилась. В их положении любая ночь давно перестала быть праздником.

— С Радхой, Сарой всё хорошо? И... Савитри?

При имени Савитри в глазах Дорана вспыхнула боль. Он тяжело сглотнул, будто само воспоминание имело вкус пепла.

— Сарасвати с Радхой и её дочерью, Индирой, уже неделю находятся в резиденции Рита-Шивы. Судный день близок, и будет правильнее, если Радха с ребёнком останутся там. Сарасвати вернётся со дня на день. Пока она помогает сестре.

Дивия кивнула. Она хотела почувствовать облегчение — Радха жива, радость — она родила, ребёнок в безопасности. Но радости не было. Только холодное понимание: война уже требует жертв, даже если ещё не названа открыто.

— А Савитри? Вам удалось что-то узнать?

Доран подошёл ближе и опёрся поясницей о каменное ограждение, глядя не на неё, а куда-то в темноту.

— Семья Катавади действительно помогала предателю. Последние шестнадцать лет.

Шестнадцать. Её глаза расширились. Они все думали — пять. Считали отсчёт от пожара в горной резиденции. Но война началась задолго до того, как огонь осветил небо. Она тлела годами.

— И... — её голос стал тише.

— Савитри была на нашей стороне, как бы странно это ни звучало. Если бы не она, меня бы убили или казнили много лет назад.

Дивия смотрела на него, и по коже прошёл холод. Всё перевернулось. Образ врага, предателя, виновницы — рассыпался. Ужас был не в её вине, а в масштабе обмана.

— Вы что-то узнали о незнакомке? Она жива. Мы в этом уверены. Возможно... это Васанта Дессай.

— Ты уверена?

— Она кажется безобидной. Когда я вернулась, они с отцом первыми пришли ко мне.

Доран едва заметно усмехнулся, но в этом не было веселья.

— Савитри тоже казалась мне безобидной. А знал её с детства, почти всю жизнь.

Дивия молча кивнула. Время, проведённое рядом с человеком, не гарантирует знания его истинной стороны. И она сама стала свидетелем этого.

— Как прошло собрание? — спросил он спустя мгновение.

Она отвела взгляд к тёмному двору.

— Последствия ты видишь на Эрите. Иллиас рассказал, что Банерджи распространили слух среди народа — будто Золотой Дуэт решил меня устранить. Люди недовольны. Скоро пойдут к резиденциям с вилами и факелами.

Она сделала паузу, и ветер шевельнул край её сари.

— Нужно снова всех допросить. Всех.

Ночь молчала. И в этом молчании уже слышался отдалённый гул приближающейся бури.

Басу тяжело выдохнул. Он помнил Дарбар Превозглашения — мир до него и мир после, — но то, что происходило сейчас, было страшнее всего, потому что враг больше не прятался во тьме прошлого, он дышал рядом, говорил знакомыми голосами и смотрел в глаза.

— Кто на нашей стороне? — жёстко спросил Доран.

— Добавились Амрита и Иллиас. Возможно, Офелия, но это не её война.

— Офелия сегодня отдала мне это. — из потайного кармана курты, скрытого под шервани, он достал пожелтевший пергамент и протянул его Деви. — Лорд оставил его на хранение её семье, когда уезжал на похороны королевы. Это приказ о моей казни двадцатилетней давности.

Деви внимательно осмотрела пергамент, словно боялась, что строки могут ожить, и вернула его Дорану. Тот снова спрятал его у сердца.

— Разве не лучше сжечь его?

Доран усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Возможно. Но этот напоминает мне, что я не бессмертен и жив только благодаря Видии, Савитри и лорду.

Деви молча кивнула.

— Деви, я понимаю твою злость. Злость на лорда и на меня — ведь я знал.

— Ты не понимаешь, Доран. Кристиан предал меня своим решением оставить в Англии. Ты знал о его намерениях и не остановил его.

— О, Деви... — он слабо улыбнулся. — Ты забываешь мои слова той ночью в Лондоне, когда вы вернулись с прогулки. Ты спросила моего совета. Ещё не зная о замысле Кристиана, я сказал, что тебе лучше остаться в Англии. А когда узнал о его решении и не вмешался — потому что ещё в ночь Пуджи понял: он сделает всё ради тебя и ради твоего спасения. Ты не видела его в ту ночь, Деви. Свидетелями были только я, Рам и аватар порядка.

Она стиснула зубы и прикрыла глаза, тяжело выдыхая. Доран продолжил, глядя в темноту за ограждением.

— Я уважал его решение так же, как сейчас уважаю твоё — вернуться и продолжить войну. Поэтому после свадьбы Амриты и Раджа мы начнём всё заново. Я буду тренировать вас для сражений. Эрит присоединится после восстановления, но теперь — без допросов и попыток вытащить правду силой. Мы будем действовать иначе. А пока у нас меньше сорока часов, чтобы побыть просто членами дюжины, без войны. Пусть Эрит остаётся у тебя. Дюжина изменилась, его родители — тоже. С тобой ему будет безопаснее.

— А Сарасвати? Рам? Ты/ Амрита?

— Сарасвати останется в резиденции Басу со мной. Рам сможет защитить Амриту, а я Сару.

— Хорошо. — Дивия обхватила себя за плечи, словно защищаясь от холода, которого не было.

Доран оттолкнулся от ограждения и направился к выходу.

— Доран... подожди. — в её голосе прозвучало недоверие. — Ты говорил о Савитри в прошедшем времени. И она не приехала с тобой. Что произошло в Бомбее?

Он остановился и опустил голову. Ответ прозвучал ровно, без эмоций, как сухая запись в отчёте.

— У предателей несколько помощников в масках. Один из них поджёг резиденцию. А когда мы пытались сбежать через лес, он убил Савитри.

Деви смотрела на него с молчаливым сожалением, не решаясь произнести ни слова утешения. Совсем недавно она сама подозревала Савитри в предательстве и понимала, что не имела права на сочувствие вслух. Но боль Дорана она чувствовала кожей. Он остался последним. Сначала Кайрас, затем Камал, теперь Савитри. Когда-то у него был свой союз, свой круг, как у неё сейчас. И она не могла представить, каково это — пережить его полное исчезновение.

Доран покинул балкон и вскоре выехал из резиденции верхом. Деви осталась одна. Лишь спустя несколько минут она отошла от ограждения и ушла, оставив за спиной ночь, в которой стало ещё на одну тень больше.♫

***

♫48 Амрита смотрела на своё отражение так долго, что оно перестало быть её собственным. В зеркале стояла не невеста — стояла жертва, украшенная золотом. Служанки кружили вокруг неё, поправляли тяжёлые ожерелья, закрепляли браслеты, расправляли складки алого свадебного наряда, шептались о том, как прекрасна госпожа Рай в этот день. Но она не слышала их голосов. В её глазах не было ни трепета, ни света. Только ровная, почти пугающая пустота. Этот день должен был стать началом новой жизни, но в её груди он звучал, как прощальный колокол.

Каждый браслет на запястье ощущался кандалами. Каждая нить жемчуга — узлом на горле. Когда служанка осторожно поправила маанг-тикку на её лбу, Амрите показалось, что ей ставят печать. Не благословение — печать судьбы.

— Госпожа Рай, пора, — мягко произнесла одна из них.

Красная ткань опустилась на её лицо, отрезая её от мира. Тонкая, полупрозрачная, она всё равно казалась саваном. Амрита сделала шаг.

И направилась не на свадьбу — а на собственные похороны, где хоронили её право на счастье. Она сама его хоронила.

Рам стоял в саду резиденции Дубей, в тени старого дерева, чьи корни помнили больше войн, чем нынешнее поколение. Музыка разливалась по воздуху, смех гостей поднимался к небу, огни отражались в золоте украшений — но для него всё это было пустым шумом. Невозможно изображать непоколебимость семьи, когда внутри неё всё разрушено. Он смотрел на праздник и видел не радость — видел трещины. Смерти. Предательства. Грядущую кровь.

Когда к нему подошла Дивия, он почувствовал это ещё до того, как она коснулась его руки. На её лице тоже не было улыбки. Только усталость человека, который уже знает цену будущему. Она молча положила голову ему на плечо и обняла одной рукой. Он накрыл её плечо своей ладонью, осторожно, почти бережно, как будто боялся, что она рассыплется. Он гладил её медленно, без слов, пытаясь вложить в это прикосновение то, чего сам не чувствовал — надежду. Они стояли среди музыки и света, словно два выживших среди руин.

Сарасвати вышла из кареты вслед за матерью. Её взгляд был острым, почти режущим. Попытка разговора в дороге закончилась молчанием, слишком тяжёлым даже для родственных уз. Она шагнула в сад — и среди сотен гостей сразу увидела Рама и Дивию. Их взгляды встретились.

Немой вопрос. Она едва заметно покачала головой. Всё плохо. И в этом коротком движении головы было больше правды, чем во всех торжественных речах этого дня.

Эрит лежал в кровати, бледный, будто из него вынули саму жизнь и оставили только оболочку. Над ним стоял аватар порядка — безмолвный свидетель времени. Он знал будущее. Знал, что юноша выживет. Знал, что тот встанет и вновь будет служить союзу. Но знание не приносило облегчения. Он видел дальше. Видел землю, пропитанную кровью. Видел детей Махакали, которым суждено было повзрослеть раньше времени. Видел Индию, которая устала быть полем битвы для чужого тщеславия. Судьба была написана задолго до их рождения.

— И разверзнется земля под натиском лжи, властолюбия и эгоизма... — прохрипел Эрит, задыхаясь. — Да выползут тени тех, кого вы погубили... Да окрасится небо кровью, а воздух станет ядом...

Аватар провёл ладонью в воздухе от его лба к подбородку, не касаясь кожи. Дыхание юноши выровнялось. Он уснул.

Невинная душа — среди мира, который не был невинен.

Аватар сложил руки перед собой и покинул комнату. Он знал: его роль — наблюдать. Даже если наблюдать — значит смотреть, как гибнут те, кого можно было бы спасти.

Офелия выходила из собора Святого Павла под ярким, почти ослепительным солнцем. Каменные ступени были тёплыми, звон колоколов отдавался в груди. Она приняла решение. Самое важное в своей жизни.

Несколько лет назад она не поверила бы, что окажется на таком распутье — между долгом, честью и чувством. Но Бог, в которого она верила, никогда не обещал лёгких дорог. Он лишь давал выбор. И сегодня она выбрала. Даже если этот выбор лишит её покоя.

Доран стоял в Калигхате, перед образом Тёмной Матери. Дым благовоний стелился по храму, смешиваясь с запахом крови подношений. Он возлагал цветы и склонял голову, прося лишь об одном — чтобы война закончилась быстрее, чем у нынешних детей дюжины отнимут их юность. Чтобы ни один из них не унаследовал его участь — остаться последним. О смерти Савитри он не сказал никому. Даже Видии. Траур он носил внутри, как скрытую рану. Он уже потерял Кайраса. Камала. Теперь — её. И каждый раз судьба оставляла его в живых. Словно они платились за его проступки. Он молился — и клялся отомстить.

Иллиас сидел на полу своей мастерской, прислонившись к холодной стене. Руки его были испачканы сангиной и мелом, как и светлая одежда. В пальцах он сжимал бутылку английского виски — подарок одного из работников парламента. Он пил не ради вкуса. Он глушил боль. Из открытого окна доносились звуки свадьбы — музыка, смех, поздравления. Каждый аккорд врезался в него, как нож. По его щекам текли слёзы.

Перед ним, на большом холсте, была Амрита. Такой, какой он видел её — живой, светлой, настоящей. Он писал этот портрет ночью, сразу после того, как вернулся из резиденции Шарма.

Не так давно он считал, что победил. Что отомстил Золотому Дуэту своим успехом, своим именем, своим влиянием. Но теперь понимал: это ничего не стоило. Восстание приближалось и из-за него — из-за его участия, его выбора — она не могла быть с ним. Он не мог изменить этого.

Он чувствовал себя мёртвым. Живое тело с остановившейся душой.

Иногда ему казалось, что проще было бы сжечь себя и позволить Гангу унести пепел — чтобы не слышать больше музыку, под которую хоронят его любовь. ♫

Тауэр. Полтора месяца после свадьбы Раджа Дубея и Амриты Рай и неделя, как уехала Рэйчел в Калькутту. Сентябрь 1901 года.

Лунный свет проникал в мокрую, ледяную темницу. Казалось, что от каждого выдоха шел пар.

♫ 49 Лунный свет просачивался в мокрую, ледяную темницу сквозь узкое, зарешеченное окно под самым потолком. Он ложился на каменный пол бледным пятном, похожим на саван. Воздух был таким холодным, что каждый выдох превращался в пар, и казалось — сама ночь медленно выдыхает вместе с ним, устав от его мучений. Стены сочились сыростью; вода стекала по камню тонкими нитями, будто слёзы древней тюрьмы, привыкшей к стонам и смертям.

Губы графа де Клера были болезненно бледными, почти синеватыми. Взгляд — потухший, стеклянный, но всё ещё живой, упрямо цепляющийся за свет. Ноги дрожали от слабости. Кашель разрывал грудь так, словно внутри него ломались кости. Его тошнило — сухо, мучительно, до судорог в животе. Тошнить было почти нечем. Еды ему не давали; остатки вышли несколько часов назад, когда приступ только начался, оставив во рту металлический привкус крови и унижения.

Раны на плече и бедре пылали огнём. Они вновь открылись — словно не желали затягиваться, словно сама плоть отказывалась жить. Сквозь пропитанные влагой бинты медленно просачивалась кровь с тяжёлым, отвратительным запахом — сладковатым, гнилостным. Запах мёртвого. И сам граф мало отличался от покойника: впалые щёки, заострившиеся скулы, темные круги под глазами. Только боль в нём была слишком живая.

Он не удержался и рухнул на колени рядом с узкой деревянной койкой, прикреплённой цепями к каменной стене. Железо тихо звякнуло, будто откликнулось на его падение. Кристиан сжал до побеления костяшек пальцев край доски, когда новый приступ скрутил его тело. Его вновь стошнило — и он задохнулся в кашле, согнувшись почти пополам. Боль расползалась по телу медленно, как яд, заполняя каждую клетку, каждую мысль. Она была такой невыносимой, что он закричал — хрипло, срывая голос, до изнеможения, желая лишь одного: чтобы его услышали. Чтобы кто-то пришёл. Чтобы кто-то открыл тяжёлую деревянную дверь. Но он звал на помощь этой ночью множество раз. И никто не пришёл. Ни шагов в коридоре. Ни скрипа засова. Бывший граф. Ныне — лишь узник Тауэра.

Пот стекал со лба, щипал глаза. Держаться становилось всё сложнее, но он пытался встать. Пальцы скользили по влажному камню. Он хотел воззвать ко всем богам — к тем, в которых верил в детстве, и к тем, чьи имена услышал в Индии. Любой, кто услышит. Любой, кто даст ещё немного времени.

Разум раскололся на две части. Одна — уставшая, измученная — шептала: достаточно. Позволь себе умереть. Прекрати это. Страдания длятся уже месяцы. Другая же, тихая, но упрямая, цеплялась за жизнь. Кристиан знал — он не хотел уходить. Не сейчас. Только не сейчас.

Он закричал снова, когда раны, оставленные Баксли, вспыхнули новой волной боли — такой, будто в них вонзили раскалённое железо. Его вновь стошнило. Он закашлялся, с усилием вытер дрожащим предплечьем кровь с губ. По щекам потекли слёзы — горячие, стыдные, человеческие. Он не боялся смерти. Ни тогда, ни сейчас. Он боялся другого — оставить Деви. Оставить народ Индии. Тех, кому пообещал защиту. Кому поклялся найти предателя, довести дело до конца. Суд. Апелляции. Бесконечные письма. Рэйчел, отправленная в Индию, чтобы спасти хоть что-то. Всё казалось напрасным.

Он поднял взгляд к узкому окну. Небо было безоблачным. Луна — холодная, равнодушная — освещала его страдания, будто единственный свидетель последних мгновений графа де Клера. Ещё одна волна боли накрыла его. Он зажмурился, упёрся ладонями в скользкий пол, но руки затряслись — и он упал. Медленно перевернулся на спину. Камень под ним был ледяным. Он смотрел на луну с мольбой — не о спасении даже, а о смысле.

Не зря говорят, что в последние минуты вспоминаешь свою жизнь.

Сквозь полуприкрытые веки он увидел отца. Молодую мать. Их объятия — полные непозволительной для аристократии нежности. Он услышал смех Рэйчел и Александра, их детские игры в саду. Увидел королеву Викторию, присвоившую ему титул подполковника королевской армии, — гордость, ответственность, блеск мундира. Увидел, как менялось его собственное мнение о народе Индии — от холодного долга к уважению, от уважения к привязанности.

Увидел первую встречу с Деви — ту, что перевернула его жизнь. И снова ощутил ту боль, когда ему сообщили о её смерти. Вспомнил её, лежавшую на его коленях. Её последний вздох. Тишину, в которой его сердце разорвалось. Но самым ярким воспоминанием стало не предложение в Хартфордшире. Не их первая ночь. Иное.

Он увидел себя на конной прогулке под мантией, скрывающей лицо. Услышал крики. Направил коня к одной из резиденций дюжины. Пожар в горах уже стал слухом, передаваемым шёпотом, но имена погибших ещё не были известны. Ему хотелось увидеть их — в самый слабый момент. Понять, человечны ли они, как о них говорят.

Толпа расступилась. Он возвышался на коне и увидел карету. Камал Рай, подающий руку сестре — закутанной в красную мантию со следами пепла. Её глаза были полны слёз и страха. Затем — другая фигура. Девушка в такой же мантии. Она не дрожала. Но её взгляд был потерян. Глаза — красные от слёз. Движения — ватные, как у человека, который ещё не осознал, что всё разрушено. Она почти оступилась на ступеньках кареты, но даже не посмотрела на народ.

Когда люди поняли, что не вышел глава семьи — Кайрас Шарма, — их сковал ужас. Юная госпожа Шарма осталась одна.

И только Кристиан понял это сразу. Первым чувством была радость — она жива. А затем пришло осознание, от которого его собственные глаза наполнились сожалением. Она потеряла родителей при восстании. Потеряла брата в огне. Она стояла среди толпы, окружённая людьми, и была бесконечно одинока. Он тогда впервые захотел стать для неё опорой.

Лорд чувствовал, как воспоминания медленно покидают его. Как боль отступает — странно, пугающе. Тело стало лёгким, почти невесомым. Взгляд расплывался, превращая каменные стены и лунный свет в одно бесформенное полотно. Звуки исчезали. Сердце билось всё реже, глухо.

Последняя мысль вспыхнула тихо, почти без боли.

Не всем историям суждено иметь счастливый конец. (кат-сцена 11)

Его пальцы дрогнули — и обмякли. Луна продолжала равнодушно смотреть вглубь темницы, освещая неподвижное тело на холодном камне. Тишина стала плотной, почти осязаемой. И если в этой тишине что-то ещё и существовало, то оно было слишком слабым, чтобы принадлежать миру живых. ♫

Конец Акта lll. Часть l.