Глава 18. Закрою глаза и увижу тебя

Пора браться за голову, твердят все вокруг. А что делать, если сердце все ещё велит другое?

Военный штаб Нефроберга располагался в нескольких километрах от линии столкновения — ровно настолько далеко, чтобы оставаться в безопасности, но достаточно близко, чтобы слышать глухой рокот арбалетных орудий и редкие залпы магии, отголоски которых доходили до лагеря, будто далёкие раскаты грома. Над полями висел сизый дым — разведчики с утра донесли, что дарсийцы поджигают сухие травы, чтобы скрыть движение своих отрядов.

Большой штабной шатёр, натянутый на толстые деревянные столбы, возвышался в самом центре лагеря. Внутри стояли массивные столы, заваленные картами, схемами укреплений и свитками донесений. Здесь решались судьбы солдат, но в воздухе чувствовалась странная тишина — как будто сама война происходила где-то в стороне, а не здесь, в этом нервном узле командования.

    Среди командиров находился Ларон.

Встретили его не холодно — хуже. Сдержанно, с ехидно-скептическими взглядами, которыми обычно провожают того, кому заранее не доверяют. Молодой. Слишком молодой. Неопытный. Единственный сын герцога Сантона, о котором последние месяцы говорили одно: «трус», «предатель», запершийся в своих владениях в момент, когда королевству была нужна каждая рука.

От него ничего не ждали.

Все считали, что Сантон-старший прислал сына, чтобы тот «взялся за голову», осознал свои ошибки и попытался вернуть утраченный авторитет рода.

Ларон знал всё это. И ему не было дела до того, что о нём шепчутся. Он пришёл не нравиться. Он пришёл — искупать

Он также знал и другое: стратегический план ведения войны, который он передал Её Величеству, приняли почти без обсуждений, будто решение было заранее готово. Будто его мнение — формальность. Всё происходило слишком гладко, слишком быстро, слишком странно. Но он не задавал вопросов. Не сейчас.

– Войска расположены согласно плану, – проговорил один из офицеров, указав на карту. – По данным шпионов, силы противника также выдвинулись на позиции, которые мы ожидали. Пока мы действуем строго по схеме.

Ларон передвинул на карте несколько деревянных фигурок — условные обозначения батальонов и кавалерии. Затем выпрямился и оглядел присутствующих.

Главнокомандующий Айзек стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Когда-то он был всего лишь заместителем капитана рыцарей — человек без особых заслуг, без боевого опыта крупных кампаний. И сам вызвался стать командующим армией.

Ларона смутило даже это. Слишком просто. Слишком неправдоподобно для поста, который обычно занимают ветераны, прошедшие две-три кампании.

Где старые командиры? Где офицеры, которые служили короне ещё при прошлой королеве?

Почему войска состоят почти полностью из молодых парней, недавно принятых на службу?

Почему нет ни одного боевого мага высокого ранга?

    Слишком много вопросов.

Айзек заговорил:

– Всё сделано согласно вашим планам, Ваша Светлость. Никаких задержек. Войска готовы отразить нападение.

– Я вижу целесообразность — выступить первыми, – тихо, но твёрдо сказал Ларон. – Дарсия объявила войну публично. Мы не должны давать им времени закрепиться.

– Её Величество и Совет заняли единую позицию, – перебил его Айзек, не моргнув. – Мы не предпринимаем первого шага. Дожидаемся удара противника. Затем отвечаем.

Ларон нахмурился:

– Но план утверждён иначе.

Айзек поднял бровь так, будто отчитывал мальчишку:

– Ваш план рассмотрен. Мы действуем по приказам королевы. И советуемся с вами, Ваша Светлость. Советуемся. Не более.

Тон был предельно ясным: твои слова ничего не значат. командую здесь — я.

Ларон даже не попытался спорить. То ли сил не было, то ли желание угасло. Он лишь коротко кивнул, повернулся и вышел из шатра. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не освежил — только подчеркнул ту тяжесть, что давила на грудь.

Он шёл по лагерю, слышался грохот кузниц, где точили мечи, и беспокойные шаги часовых, но внутри всё было нечётким, будто размытым туманом тревоги.

Его мысли били как молот:

«Что-то здесь не так.Армия малочисленна, собрана впопыхах. Солдаты — вчерашние новобранцы. Граф Мирон Альборт, действующий капитан армии, даже не входит в командный штаб — он уступил своё место Айзеку. Почему? Шпионы вошли на территорию противника слишком легко. Будто их там ждали. Меня включили в штаб сразу, как только я намекнул на своё участие — это невозможно, если учесть мою репутацию. Даже отец... отец отпустил меня так просто, словно знал, зачем я здесь должен быть.

И Дарсия... страна с репутацией белой овечки, подписавшая Белую Лилию. Они не богаты. Они не способны выплатить двойные контрибуции: нам и Совету. Зачем им нападать? Зачем объявлять войну публично?»

Ничего не складывается...

Он вошёл в свою палатку. Здесь было почти пусто — кровать, сундук, письменный стол и горящая лампа, тускло освещавшая пространство. Простой солдатский быт, который он выбрал сам.

Ларон сел за стол, медленно провёл ладонями по лицу, стараясь собрать мысли, но тревога только усиливалась. Она стучала в висках, будто предупреждала о чем-то.

Прошёл месяц.

Он тянулся вязко и мутно, как болото. Время перестало ощущаться: дни смешивались с ночами, а ночи — с тревожными дежурствами, докладами, картами, пересмотренными уже сотню раз. Ларон научился спать в доспехах, вставать по тревоге за несколько секунд, привык к запаху крови, гари и мокрой земли. Но было то, к чему он никак не мог привыкнуть — к нелепости этой войны.

Дарсийцы атаковали редко, маленькими отрядами — разведкой, дозорами, оборванными группами по семь, по десять человек. Иногда — по двадцать. Они будто, проверяли реакцию Нефроберга, но не шли в открытую сражаться, или они боялись?

Каждый раз Нефроберг отвечал. Слабым, ленивым выпадом. Без нажима. Без развития успеха.

Несколько десятков дарсийцев — и против них Нефроберг выползал отряд в сотню человек. И даже при таком преимуществе бой заканчивался быстро, но... странно. Дарсийцы почти всегда успевали отступить. Их не преследовали. Хотя могли.

«Могли преследовать — но не преследовали. Могли окружить — но не окружали. Могли добить — но не добивали».

В штабе это называли «осторожностью». Ларон называл это — бессмыслицей.

– Не рискуем, – повторял Айзек. – Ждём, когда враг перейдёт грань. Тогда ударим.

Но грань была уже пройдена — войну объявили. Дарсия подожгла граничные поля. Разграбила три мелкие пограничные деревни. Захватила две торговые дороги.

Но каждый раз штаб говорил одно и то же:

– Ждём. Нельзя рваться вперёд. Это провокации. Враг пытается втянуть нас. Время скоро будет подходящим.

Эти фразы крутились в голове Ларона, как хоровод абсурда.

Ларон изучал их тактику. Он видел их ряды. Он наблюдал, как они отступают.

И правда была проста до боли: дарсийская армия — была слабее.

Гораздо слабее. Ударить сейчас — и их можно было раздавить до основания. Но Нефроберг не ударял.

Не только потому, что командование запрещало. А потому, что... дарсийцы будто знали это. Будто были уверены, что Нефроберг не нападёт первым, слово чувствовали, что Нефроберг потешается, но все равно делали то, что делали.

И вот, подозрения только усилились, особенно после стычки на каменном броду. Это было в середине месяца. Первая и единственная за всё время стычка, которая могла обернуться победой.

Дарсийцы пытались перейти брод, но их настиг отряд Ларона. Он сам вызвался командовать с передовой, устал сидеть в штабе. И его спокойно отпустили. Он выбрал идеальную позицию — узкая полоска камней, где противник не мог развернуть арбалеты. За пятнадцать минут он мог бы взять их в кольцо и уничтожить.

Но за его спиной раздался голос Айзека:

– Отходим.

Ларон не поверил.

– Их осталось двадцать человек. Мы можем закончить бой.

– Отходим, – повторил Айзек. – Приказ.

Отряд отступил. Дарсийцы спаслись. Что мы вообще здесь делаем? Воюем или играем в солдатики?

Эти мысли преследовали Ларона весь следующий день

Не только он чувствовал, но и солдаты чувствовали неладное.

– Мы будто ждём чего-то... не войны, – шептались они у костров.

– Как будто нас держат в узде.

– Почему мы не давим?

– Почему нас столько, а делаем мы так мало?

Но солдаты не знали главное.

Они чувствовали неладное — но Ларон знал, что происходит что-то гораздо более серьёзное. Потому что он видел: фальшивые донесения, шпионов, приходящих слишком вовремя, слишком медленные приказы штаба, слишком точные отступления дарсийцев, слишком «случайные» ошибки, будто продуманные заранее.

И с каждым днём понимание становилось всё сильнее.

Сантон плохо спал. Его тошнило от бессилия. Он ощущал, как внутри него растёт тревога, похожая на ледяной комок под рёбрами.

Он сидел над картами ночами, двигая фигурки, пытаясь построить хоть одну схему, которая объяснила бы действия штаба. Но любые попытки упирались в одно и то же:

«Нефроберг мог победить. Но не хотел, не хотел делать это слишком быстро» Самая страшная мысль за месяц. Эта война не для победы. Эта война — ради самого факта войны, может даже для чьей-то выгоды, и он понимал чьей именно.

Единственное, что спасало его, среди этого абсурда были письма Майи. Она писала ему часто, много. Рассказывала, как проходит беременность, хоть срок и был маленький. Как она полюбила мандарины, особенно кислые. Как чувствует, что это будет мальчик. Рассказывала, что происходит в герцогстве, про герцога и герцогиню.

«Дорогой, надеюсь ты хорошо себя чувствуешь. Не лезешь на рожон. Я очень скучаю, сколько мне еще ждать? Я сегодня говорила с малышом, рассказала, какой у него храбрый папа и что он вернется раньше, чем ты родишься»

Ларон читал каждое из писем и отвечал. Письма никогда не задерживались. Он хранил их в закрытом ящике стола. Ларон понимал, что его ждут, не как наследника дома Сантон, а как мужа и отца. В какие бы игры он здесь не играл, он вернется, живым.

Ещё один месяц спустя.

Война вступает во второй акт. Так считал Ларон. Второй месяц войны начался так же, как закончился первый: редкие стычки, выверенные манёвры, осторожные атаки, которые будто бы не ставили цели нанести реальный урон. Но постепенно что-то менялось.

Дарсия начала давить. Медленно, но настойчиво. Будто невидимая рука подтолкнула генералов Дарсии к более смелым решениям: атаки стали чаще, разведчики докладывали о перемещениях крупных частей армии, в лагерь приходили новые распоряжения, которые Ларон уже не мог объяснить логикой.

Ответ Нефроберга был таким же странным: сильный в отдельных вылазках, но слабый в общем продвижении. Казалось, две армии играют в одну и ту же игру, и кто-то сверху следит за правильностью партий.

Ларон видел всё всё больше и больше: чужие планы, холодные ходы, несостыковки между приказами. И понимание медленно превращалось в отвращение.

И вот однажды он решил, он сам вызвался повести один из отрядов — небольшой, но опытный.

Не ради славы. Не ради победы. А чтобы собственными глазами увидеть правду — и подтвердить или разрушить свои подозрения. Он знал: противник всё ещё играет вполсилы. Он знал: это не настоящая война.

Поэтому он не боялся.

Они двигались по склону холма, утопая в высокой, уже выжженной солнцем траве. Ларон шел впереди, в полной уверенности, что сейчас всё пройдет как обычно: пара ударов, короткая схватка, отступление — как будто две армии выполняют заранее написанный сценарий.

Но в воздухе стояла какая-то неправильная тишина.

– Господин, Сантон? — один из солдат дернул его за плащ. — Что-то не так.

Он уже хотел ответить, как вдруг воздух дрогнул. Сначала — как будто от сильного жара. Потом — от низкого глухого гула. И прежде, чем Ларон понял, что происходит, небо вспыхнуло.

Не как факел. Не как стрелы. А как огромный, раскалённый докрасна шар огня, прорезавший облака и летящий прямо на них. Магия. Настоящая. Не учебная. Не дозированная. Уничтожающая.

— В укрытие! — рявкнул Ларон, но поздно.

Удар был похож на взрыв грома. Земля под ногами ушла вбок, воздух вырвало из груди, мир на секунду потерял форму. Ларон почувствовал, что летит — его швырнуло, как тряпичную куклу.

Он ударился о землю. Гул стоял в ушах. Запах гарей резал горло. Сквозь дым он видел только обломки, обуглённые силуэты, и то, что осталось от его отряда. Он попытался подняться — ноги подломились. В глазах потемнело.

«Что... это... было? Почему... огненная магия такого уровня?»

Ларон поднял голову — и понял, что лежит в воронке. Его руки дрожали, броня расплавилась на боку, кожа под нею была обожжена. Он едва дышал. И самое страшное — он не видел ни одного выжившего.

Не была слабая атака. Не учебная сила. Не показная стычка. Настоящий убийственный удар.

Ларон попытался встать снова. Мир колыхался, как под водой. И перед тем, как сознание окончательно накрыло туманом, он понял только одно: игра закончилась. Началась настоящая война или ее окончание.

Штаб Нефроберга. Когда в лагерь пришла весть о мощном магическом ударе, о сожжённом отряде Ларона, о том, что Дарсия впервые применила силу такого уровня, ни один человек в штабе даже не поднял голоса. Этого ожидали, об этом не предполагали. Знали.

Главнокомандующий Айзек выслушал доклад с лицом, не дрогнувшим ни на миг.

— Значит, Дарсия решила перейти к активной фазе.

— Господин, потери значительные... отряд Его Светлости... — разведчик замялся.

— Мы учтём, — коротко ответил Айзек. — Приступаем к заключительному этапу.

Несколько командиров обменялись короткими взглядами — усталыми, равнодушными, как будто обсуждают не людей, а цифры.

— Развернуть основные силы, ударить по восточному флангу Дарсии,

перерезать их линию снабжения, разбить армию и завершить кампанию максимум за три дня.

Никакой паники. Никаких обсуждений. Никаких эмоций по поводу погибшего наследника герцогского дома. Всё уже давно шло по плану.

Ларона тащили. Он не видел, кто именно, лишь чувствовал, как тело шлёпаются по земле, как мир проваливается в темноту и снова вспыхивает красным от боли. Из горла вырывался лишь хрип. Его снова накрыла темнота — густая, ледяная, как будто кто-то закрывает глаза ладонью.

Затем почувствовался влажный воздух, сквозняк, запах пепла и мокрого камня. Ларон открыл глаза — едва, едва — и понял, что лежит не в палатке, а на каменном полу, рядом факел мерцал в нише. Кажется, это была пещера. Он попытался шевельнуть рукой — тело отозвалось болью, но послушалось. Голова кружилась, будто он держит её над пропастью.

И вдруг — мягкое, тёплое прикосновение к щеке. Кто-то вытирал его лицо влажной тканью — осторожно, почти ласково. Ларон моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. И увидел силуэт, присевший рядом.

Длинные тёмные волосы, тонкие пальцы, линии лица, которые он знал лучше собственных. Но этого не могло быть. Этого не должно было быть. Он напряг зрение, и свет факела выхватил её черты, наполовину скрытые тенью.

«Адель.»

Это точно была она. Среди тысячи лиц на балу, он всегда мог выхватить ее взгляд, ее лицо. Её глаза — глубоко спрятанные за усталостью, тёмные волосы — тяжелой волной, которые раньше были светлыми. Те же губы, тот же профиль, тот же взгляд.

Невозможный. Мёртвый. Она мертва. Его отец сам сказал ему, что в гробу лежала она. Королевство похоронило ее, как и он сам.

— Я?.. — прохрипел он. — Я... умер?

Она прикоснулась к его лбу, словно проверяя жар. Её пальцы были холодны, как ночь. И тихо, едва слышно, сказала:

— Нет. Ты жив.

Её голос — этот голос — он бы узнал из тысячи. Но разум отказывался принимать реальность. Ларон смотрел на неё и понимал только одно:

если это сон — пусть не заканчивается. Если видение — пусть унесёт его. Если смерть — он не против. Потому что Адель — та, чью могилу он оплакивал, та, от чьей гибели его сердце так и не оправилось, та которой он присягнул, та которую он любил.

Ларон попытался встать, но она настойчиво прикоснулась к его плечу и уложила обратно. Он почувствовал ее прикосновение. Ее пальцы и правда были очень холодные.

– Лежи, ты ранен

И снова её голос, тот самый, голос, принадлежащий забытой наследнице. Он смотрел и не отрывал взгляда. Ларон всегда верил, что если закроет глаза навсегда, то увидит ее, то сейчас он боялся их закрыть, потому что она могла исчезнуть.

— Как... я ... похоронил тебя – все так же хрипло говорил Ларон

— Весь мир похоронил меня, но я вернулась. А теперь спи. Тебе нужны силы, чтобы вернуться

— Что тогда случилось во дворце? Где ты была все это время?

– Ларон

Имя, произнесенное ее голосом, кольнуло его сердце. Это был не сон. Она и правда жива.

— Это очень долгая история, спи, я посторожу тебя

Ларон боролся. С веками, что стали свинцовыми и закрывались. С телом, которое ныло и своей болью заглушало все вокруг. Ее лицо расплывалось, и он снова погрузился в сон.

— Ларон, Ларон, это война просто игра, что ты вообще здесь делаешь?

«Говорят, грядет великая тьма. Было ли ее возвращение предвестником этой тьмы или она сама станет этой тьмой?»