Тонкая трещина

На кухне уже пахло кофе. Отец читал новости на планшете. Мама резала яблоки — точно, равномерно, как всегда. В нашем доме даже еда должна была быть безукоризненной.

Я вошла в кухню и села за стол.Они подняли глаза.

— Хорошо выглядишь, — заметила мама, не отрываясь от яблок.— Спасибо, — ответила я. Голос был спокойным. Даже слишком.

Отец прервал чтение.— Учёба сегодня по расписанию? Ты ведь должна к восьми?

— Да. — Первое враньё. На самом деле у нас сегодня был «Projekttag», и занятия начинались с девяти. Но в восемь я собиралась быть у винилового магазина.

Он кивнул. Поверил.Всё прошло.

Но внутри что-то треснуло. Незаметно. Как паутинка на стекле — еле уловимая, но она уже есть.

— Кстати, — продолжил отец. — Тот мальчик. Который вчера задавал вопросы. Кто он?

Мама напряглась. Лезвие ножа заскользило быстрее.Я сделала вид, что задумалась.

— Не знаю. Наверное, кто-то из младших. Не помню его.Второе враньё. Холодное. Умелое.

Отец смотрел на меня чуть дольше, чем обычно. Но ничего не сказал.

Когда я поднялась в комнату, руки дрожали.Я солгала. Я. Девочка, которая всегда была "надёжной". Которую ставили в пример другим. А теперь я врала. И мне не было стыдно. Только страшно — что эта трещина затянет глубже, чем я ожидала.

Я переоделась — не в форму, а в чёрные джинсы и свободную рубашку. Сверху накинула куртку. В рюкзак положила тетрадь со стихами. Не учебники — слова, которые я писала тайком, ночами.

У зеркала остановилась.Посмотрела себе в глаза.Спросила тихо, как будто у кого-то чужого:

— Ты правда собираешься это делать?

И голос внутри — тихий, но решительный — ответил:

Да.Я спустилась вниз, как всегда — чётко, тихо, на полшага медленнее, чем хотелось бы. Чтобы не спешить. Не выдать. Не сбиться.

У ворот уже стояла машина.Чёрная, лакированная, с тонированными окнами.Водитель, Юрген, старше моего отца, всегда в шляпе и всегда молчал. Его молчание было почти религиозным. Он открывал заднюю дверь прежде, чем я доходила до машины.

— Доброе утро, фройлайн, — сказал он, кивнув.— Доброе, Юрген, — ответила я. Ровно. Почти по сценарию.

Я села на заднее сиденье. Мягкая кожа кресел скрипнула. На мгновение мне показалось, что даже она осуждает меня.Я — в наряде, которого никто не видел. Без тетрадей, без папки с расписанием. Только я и огонь внутри.

Юрген завёл мотор. Мы тронулись. Внутри машины было тихо. Слишком тихо. Только ровный звук двигателя и мои мысли — громкие, сбивчивые, как шаги в панике.

Через двадцать минут я должна быть в другом мире. Где он. Где я — не роль, а человек.

Я смотрела в окно, как будто в последний раз: дома с заборами, одинаковые вывески, скучные фасады, женщины с прическами «как надо» и мужчины в пальто с одинаковыми взглядами. Всё это я знала наизусть.И всё это казалось — не моим.

— Сегодня пробки, — сказал Юрген, не поворачивая головы. — Хотите, я высажу вас у бокового входа?

Я обернулась.Вот он — шанс.— Было бы хорошо. Спасибо.

Юрген свернул на боковую улочку, остановился у боковой калитки к лицейскому корпусу.Я сняла ремень, взяла рюкзак.

— Я вас подожду в 15:30, как обычно?— Да. Спасибо.

Я вышла. И сразу же свернула не в сторону лицея, а в сторону станции.Шаг — ещё один — ещё.Мои ноги двигались быстро, как будто боялись, что я передумаю.

За спиной — школа, забор, надзирательный взгляд директора из окна.Впереди — магазин с треснутой вывеской, запах кофе из соседнего ларька и утренний город, который не знал, кем я должна быть.А значит, я могла быть кем угодно.

Через десять минут я подошла к перекрёстку. Вдалеке виднелся магазин винила — старый, со сколотым стеклом и ободранным граффити сбоку: "the kids aren't alright".Я встала. Сердце стучало в висках.

На секунду захотелось вернуться. Просто взять и повернуть назад.Но тут я увидела его.

Он стоял, облокотившись на стену, руки в карманах, с наушниками на шее. Он не проверял телефон. Не суетился. Просто ждал.Как будто знал, что я приду.Как будто никогда не сомневался.

Я подошла.

— Ты опоздала, — сказал он, не улыбаясь.

— Ты рано, — ответила я.

Он посмотрел на меня внимательно.— Ты не такая, как вчера.— Я всегда такая. Просто никто не должен знать.

И мы пошли — в сторону города, свободы и чего-то, что уже невозможно было остановить.