тише

Класс был наполнен раздражающими звуками голосов одноклассников и учителя математики, что тщетно пытался утихомирить в лучшем случае шепчущихся между собой, а в худшем ничего не стесняющихся и смеющихся на весь кабинет малолеток, однако подавляющему большинству из них на эти бесполезные потуги было плевать и они лишь продолжали заниматься все тем же. Федор меланхолично смотрел в окно, наблюдая за направляющимся куда-то прохожими и пытаясь игнорировать шум, что стоял в помещении, ожидая окончания урока, ведь целых пол дня находиться среди шумных подростков и заносчивых, неуравновешенных учителей, что мнят себя непонятно кем, было весьма выматывающе. Однако, на радость Достоевского, это уже последний урок и осталось досидеть ещё приблизительно минут пять.

И вскоре наконец-таки прозвенел звонок, оповещающий о завершении как этого урока, так и в целом этого школьного дня. Черноволосый без лишних промедлений собрал свои вещи и повесив портфель на одно плечо, вышел из кабинета в сопровождении лишь усилившегося гомона. Брюнет уже предвкушал, как дойдя до дома, наконец сможет отдохнуть и уделить время чему-то более приятному, при этом находясь в комфортной обстановке, однако из его грез его вытащили то, что когда он проходил мимо мужского туалета, кто-то затащил его туда, а после и в одну из кабинок, при этом зажав ему рот ладонью.

Федор сразу же начал сопротивляться, однако это было бесполезно, физическая подготовка у него была, мягко говоря, не очень, а с физкультурой у него были отношения "я тебя не трогаю и ты не трогай меня", а человек, что затащил его сюда, был значительно сильнее его, крепко удерживая руки Достоевского у него за спиной. В таком положении обладатель аметистовых глаз не мог увидеть, кто именно решил посягнуть на его спокойствие, и он не мог понять только одно, что кому-то вообще могло от него понадобится? Это казалось ему весьма странным, поскольку он ни с кем не общался, а если быть точнее, то это общение не уходило дальше чем "– что задавали?" и краткого ответа от брюнета на это.

Черноволосого грубо прижали лицом к грязной, обрисованной стене кабинки, продолжая зажимать его рот рукой, Достоевского такие грубости и в принципе то, что кто-то лезет в его личное пространство, ещё и таким образом, мягко говоря, нервировали, но пока что сделать с этим что-то он не мог, Федор мог лишь надеяться на то, что неизвестный понизит бдительность, из-за чего у него появится возможность сбежать, но на это ещё нужно некоторое время. Брюнет все таки перестал сопротивляться, ведь толку от этого не было от слова «совсем», лишь выматывало.

Незнакомец, продолжая всем телом прижимать черноволосого к стене, наклонился к его уху и полушепотом заговорил.

– Хороший мальчик, ты и сам понимаешь, что сопротивление тебе не поможет.– его голос был тихим, спокойным и самодовольным, в нем слышались хриплые нотки. На это Федор лишь нахмурился, хотя, в любом случае, ответить что-либо у него не было возможности, хотя так и хотелось задать множество вопросов, дабы прояснить ситуацию и поскольку перспектива узнать побольше о том, что может ждать его в ближайшем будущем, была слишком соблазнительна, Достоевский начал вертеть головой, пытаясь вернуть себе возможность говорить, однако поняв, что и это бесполезно, брюнет резко и неожиданно впился зубами в ладонь неизвестного, из-за чего тот, тихо, болезненно прошипел, убрав руку от губ черноволосого, и прежде чем тот успел что-нибудь предпринять, черноволосый заговорил, повернув голову назад насколько это было возможно и искоса посмотрел на парня, который оказался Шибусавой Тацухико, что был на год старше и, вроде как, у него была неплохая репутация как среди подростков, так и учителей, но зачем ему тогда сдалось зажимать кого-то вроде Федора в кабинке туалета после уроков, не понятно.

– И что ты собираешься делать?– скептично глянув на беловолосого, спросил брюнет. Кричать он не собирался, ведь понимал, что если его кто-то и услышит, то вероятнее всего не обратит особого внимания, ведь мало ли какой ерундой могут маяться подростки? Так что у Достоевского была надежда лишь на самого себя. Шибусава же усмехнулся и свободной, ранее укушенной рукой взял обладателя лиловых глаз за шею, несильно ее сжав, из-за этого действия черноволосый недовольно свёл брови к переносице, ему уж слишком не нравилось собственное уязвимое положение, когда он полностью находится во власти другого человека, мотивы которого явно не из приятных.

– А разве не ясно?– вопросом на вопрос ответил Тацухико, вся эта ситуация ему явно нравилась и забавляла его, ещё бы. На слова красноглазого Федор лишь закатил глаза, неужели так тяжело просто прямо ответить? Хотя, брюнету действительно и без этого все было более чем понятно.

– Почему жертвой ты избрал именно меня?– продолжал расспрос Достоевский, из-под полуприкрытых век глядя в глаза ухмыляющегося Шибусавы, что прислонился щекой к черноволосой голове младшего, опаляя своим горячим дыханием его ухо.

– Ты мне понравился, меня привлекает твоя внешность, да и учитывая то, что ты всегда один и ни с кем не общаешься, ты идеальный кандидат.– усмехнувшись, прошептал брюнету на ухо Тацухико. На его слова Федор лишь промолчал.

Более тянуть время беловолосый намерен не был, поэтому, все так же прижимая обладателя аметистовых глаз к стенке, начал избавляться от одежды на нем. Ловкие руки расстегнул пуговицы – и белая рубашка отлетела в сторону куда-то на грязный пол, прозвучал визг расстегиваюшейся ширинки – и вскоре на брюнета не было ни штанов, ни нижнего белья. Достоевскому все это жуть как не нравилось, однако выбора у него не было, принимать попытки высвободиться и предотвратить предстоящий акт были бы более чем безрезультатны, посему брюнет предпочел не сопротивляться и не мешать этому наглому альбиносу, дабы все это побыстрее закончилось.

Бледные руки старшего блуждали по нагому, тощему телу черноволосого, ощупывая торчащие кости и поглаживая кожу нездорового цвета. Федор же лишь молча стоял, не издавая и звука, хотя ему и было до жути противно, он всем своим существом ненавидел находится в чьей-либо власти, что сейчас и происходило, но, опять же, прочие варианты отсутствуют. Вдоволь насладившись оглаживанием худого бездвижно и покорно стоящего тела, Шибусава поднес свою руку к лицу Достоевского и подставив три пальца к его рту, надавил на его губы, пытаясь заставить того открыть рот, но его челюсти были по-прежнему сжаты, поскольку унижаться Достоевский не шибко желал.

– Это в твоих же интересах, детка, я забочусь лишь о твоём комфорте, так что будь лапочкой и открой рот.– полностью спокойным голосом произнес Тацухико, как-то слишком раздражённо выдохнув. То, какое прозвище старший дал Федору, разумеется не нравилось второму, но акцентировать на этом свое внимание он не стал. Если так подумать, то он действительно прав и дабы избежать боли или хотя бы ее уменьшить, брюнету стоило бы смочить пальцы Шибусавы хотя бы слюной.

И все таки черноволосый разжал челюсти, пропуская длинные изящные пальцы красноглазого в свой рот. Альбинос самодовольно усмехнулся и бросил краткое «вылизывай», что звучало словно приказ, коим, собственно, и являлось. И Достоевский, скрепя сердцем и борясь с желанием к чертям собачьим отгрызть пальцы беловолосого, начал тщательно вылизывать фаланги, густо смачивая их собственной слюной. Спустя недолгое время,  Шибусава вытащил пальцы изо рта брюнета и с выражением садизма на лице, приставил пальцы ко входу, начав плавно погружать один из них вовнутрь, пристально следя за реакцией черноволосого. Федор же как только это почувствовал, напрягся и колечко мышц, в которое сейчас столь нагло вторгались, инстинктивно сжалось, фиолетовоглазый зажмурился и начал более глубоко дышать, пытаясь унять свое отвращение к тому, что сейчас происходит.

– Расслабься, тебе же лучше будет.– бросил Шибусава, что Достоевский проигнорировал, но все таки попытался расслабиться, хотя бы немного, но выходило так себе. Подождав некоторое время, Тацухико начал двигать пальцем внутри брюнета, надавливая на чувствительные, горячие стенки и поглаживая их. По телу Федора прошлась дрожь, а и без того тугие мышцы окружающие палец парня то и дело напрягались, сжимаясь ещё сильнее, теперь дыхание черноволосого было глубоким уже непременно, а на непривычных к этому, впалых щеках выступил румянец.

Беловолосый спустя некоторое время добавил уже второй палец, что принесло брюнету лёгкий дискомфорт, но радовало уже то, что не боль. Дав Достоевскому недолгие мгновения дабы привыкнуть, альбинос вновь начал двигать пальцами внутри него, поглаживая стенки кишечника и раздвигая фаланги на манер ножниц, заходя все глубже и прощупывая разгоряченные, влажные стенки анального отверстия. Ноги брюнета то и дело подкашивались, так и норовя уронить обладателя аметистовых глаз на пол, что, наверняка, и произошло бы, если бы не вторая рука Шибусавы, что придерживала Федора за талию. Старший продолжал движение внутри черноволосого и вскоре таки наткнулся на комочек нервов, что и желал найти, беловолосый сразу же, особо не церемонясь, надавил на него, и если до этого момента Достоевскому удавалось сдерживать звуки, рвущиеся наружу, то это стало для него чем-то неожиданным и слишком сильным, поэтому от стен школьного туалета эхом отлетел первый стон, вышедший из его уст, по его телу прошлись волны удовольствия, Федор сразу же зажал свой рот одной рукой, второй продолжая опираться о стену. Из-за этого беловолосый усмехнулся, этот звук ему явно импонировал, однако все же ему не хотелось, чтобы их услышали и испортили ему все удовольствие.

– Будь потише, малыш, иначе кто-то может нас услышать.– протянул красноглазый, продолжая двигаться внутри Достоевского и то и дело периодически задевать простату, однако после этого Федор уже был относительно готов, поэтому громких звуков не издавал, лишь томные вздохи постоянно срывались с его губ. Вскоре альбинос добавил и третий палец, а спустя ещё некоторое время закончил с растяжкой, к тому моменту ноги брюнета, да что там ноги, все его тело сильно дрожало, а стоны стало сдерживать куда сложнее. Когда беловолосый вынул свои пальцы из парня, на замену им пришло ощущение пустоты и остаточные не самые приятные ощущения, но зато у брюнета появилось некоторое время, дабы отдышаться.

Красноглазый спешно расстегнул собственные брюки и спустил их сразу же вместе с боксерами, освобождая уже давно тянущий в штанах стояк, парень плюнул на собственную ладонь и, растерев слюну по своему напряженному, твердому органу, приставил его к растянутому колечку мышц Федора, из-за чего тот свёл брови к переносице, и одним резким толчком вошёл во всю длину, что была немаленькой, он и так долго терпел, ничто не вечно, учитывая и выдержку Шибусавы. Достоевский не ожидал такого резкого действия, ведь ранее Тацухико был с ним значительно нежнее, в этот раз он почувствовал уже весьма ощутимую боль и не смог сдержать полустон-полукрик, что получился довольно таки громким, в уголках аметистовых глаз скопились кристаллики слез.

– Черт, какой же ты узкий.– прорычал красноглазый, впившись в шею брюнета зубами с немалой силой, из-за чего Федор болезненно прошипел.

Беловолосый уложил руки на бедра Федора, поглаживая их, прижавшись к нему всем телом, сильнее вжимая его в стену, пока что тот не двигаясь, давая Достоевскому время дабы привыкнуть к своему внушительному размеру и зашептал тому на ухо.

– Тшшш, тихо, скоро тебе станет легче, детка.– голосом, в котором слышались нотки хриплости, произнес тот, после прикусив мочку уха черноволосого. Брюнет глубоко и рвано дышал, все его тело потряхивало, а ощущение чего-то явно большого в нем все ещё приносило дискомфорт, однако хотя бы боль уже начала утихать. По истечении недолгого времени Шибусава начал медленно двигаться внутри Достоевского, проскальзывая между чувствительными стенками. Ноги черноволосого к этому моменту уже полностью отказывалась его держать и тот до сих пор не распластался на полу только благодаря Шибусаве, что удерживал его за бедра.

Беловолосый начал постепенно ускорять темп и уже вскоре грубо втрахивал Федора в холодную стену, обладатель аметистовых глаз пытался сдерживаться, но все таки периодически наружу выходили негромкие, приглушённые стоны. Тацухико изменил угол проникновения и начал ударять точно по простате Достоевского, из-за чего стоны лишь чаще срывались с уст младшего, однако сейчас по этому поводу Шибусава особо не переживал, поскольку к этому моменту в школе не должно было остаться практически никого.

Помещение было наполнено шлепками кожи о кожу, влажными хлюпаниями и, само собой, стонами Федора. Брюнета вся эта ситуация нервировала, но ещё больше его раздражало то, что он сам получает от этого физическое удовольствие, а его собственный член уже давно встал и пачкает стену предэякулятом, сочащимся из головки, что давило на его моральное состояние лишь больше, он чувствовал себя невероятно униженным.

А Шибусава все продолжал толкаться в ослабшее, податливое тело, зажатое между ним и стеной, лишь набирая скорость и входя все резче. Возбуждение Федора все ещё давало о себе знать и было невыносимым, его член изнывал, жаждя прикосновений и все таки Достоевский решил себе помочь, наплевав на то, что это будет унизительно, сейчас для него главное минимизировать свой дискомфорт. Однако стоило брюнету протянуть руку к собственному возбуждённому органу, как мгновенно обе его руки оказались прижаты к стене над черноволосой головой, Шибусава среагировал быстро и Федор не успел даже прикоснуться к себе, теперь брюнету пришлось сдерживать желание недовольно промычать, ведь унижаться таким способом он ой как не желал.

– Нельзя, я хочу, чтобы ты кончил только на моем члене.– произнес Шибусава, начав двигаться лишь более грубо, резко и глубоко, из-за чего из Федора вырвались особенно громкие стоны.

Через некоторое время Тацухико ускорился до максимума, что означало, что скоро все это закончится, однако и Достоевский уже был на грани, сдерживаясь всеми своими силами, однако спустя толчков так пять, он не выдержал и со звучным стоном излился, пачкая стену своим семенем, Шибусава же толкнулся в черноволосого ещё несколько раз и излился прямо внутрь, издав полурык-полустон и сильнее прижав Федора к стене. Спустя несколько секунд старший вышел из младшего и отпустил того, из-за чего тот сразу же обессиленный свалился на грязный пол, тяжело и глубоко дыша, его тело по-прежнему сильно дрожало, а по его ягодицам начала стекать вязкая, теплая жидкость. Тацухико одел свои штаны с нижним бельем и открыл дверь кабинки, напоследок обернувшись на Федора и заговорив.

– А знаешь, ты неплохая шлюшка на несколько раз. И, думаю, ты понимаешь, что если об этом хоть кто-то узнает, то мне ничего не будет, а вот тебе потом станет несладко. До следующего раза, малыш.– сказав это, альбинос вышел из кабинки, а после и из самого туалета, оставив обессиленного Федора лежать на грязном полу.