2. Весенний день в 17 лет, когда пришла смерть

Называется давным-давно, а на самом деле было это всего-то двадцать летназад.   Я  тогда  жил  в  общежитии.  Мне,  только-только  поступившему   вуниверситет,  было 18  лет.  О  Токио  я  еще  ничегошеньки  не  знал,  житьсамостоятельно тоже  пришлось  впервые, а общежитие мне подыскали  родители.Это  было  из тех соображений,  что  в  общежитии-то  и  с  питанием  вопросрешается, и все, что в быту надо,  имеется, так что и 18-летний пацан, жизниеще не повидавший, как-нибудь там прожить сможет.     Конечно, с  деньгами проблемы  тоже  были. Жить в  общежитии обходилосьнамного дешевле, чем одному где-нибудь. Было бы одеяло да лампа для  чтения,а больше и покупать ничего не надо.     Я, была  бы  возможность, хотел бы  снять  квартиру и  жить  один,  безнеудобств, но  думая  о плате за  поступление,  за учебу  и сколько уходит вмесяц на жилье, сказать родителям, что я, мол, сделаю, как я хочу, не мог. Ктому же в  конце концов  я подумал : да уж где жить-то, действительно, какаяразница?     Общежитие  это находилось на возвышенности,  и вид оттуда был неплохой.Территория  студгородка  была  большая,  по  периметру  обнесенная  бетоннымзабором. Спереди от главного входа  на территорию, как войдешь, рос огромныйвяз, возраст  которого был, как говорили,  как  минимум сто  пятьдесят  лет.Станешь   под  ним,  посмотришь   вверх,  а  его  зеленая  листва  все  небозагораживает, не видно его.     Бетонированная  дорожка делает  поворот,  как бы обруливая вяз, а потомпересекает территорию по прямой. По обе стороны территории стоят параллельнодва  трехэтажных  железобетонных  здания.  Здоровенные здания,  окон  много,впечатление от них такое -  то ли тюрьма, стилизованная под жилой дом, то лижилой дом, стилизованный под тюрьму.     Неопрятными  их,  правда, не назовешь,  и  мрачными они не  кажутся. Израспахнутых настежь окон слышно,  как играет  музыка по  радио. Занавески наокнах одинакового кремового цвета, который даже когда  выцветет, это в глазане бросится.     Если  пройти  по  дорожке  дальше, будет  двухэтажное  здание  главногокорпуса.  На первом этаже его столовая и большая душевая, на втором  этаже -лекционный  зал,  несколько  семинарских  классов и  даже,  хоть и непонятнозачем,  комната для почетных гостей. Сбоку от главного корпуса - трехэтажноездание третьего общежития.     На  обширной   территории  студгородка,  покрытой   зелеными  газонами,вращаются, пуская солнечные зайчики, поливальные установки. Позади  главногокорпуса есть стадион для футбола и бейсбола и целых шесть теннисных  кортов.Считай, все, что надо, имеется.     Была, однако, у студгородка одна особенность - было в этом месте что-топодозрительное.  Руководила  студгородком  безымянная  финансовая  группа  скем-то из  правых  во главе, и носило это управление - на  мой, естественно,взгляд - довольно странный характер.     В основном это можно  было понять уже из правил проживания в общежитии,изложенных в памфлете-руководстве. Основной идеей создания  студгородка было"не жалея сил, растить нужные государству кадры, преследуя изначальные  целиобразования",  для чего, "проникнувшись этой идеей, представители финансовыхкругов из своих собственных средств..."  Все  это  явно было  лишь  красивоймаской, а вот что под ней - совершенно непонятно.     Точно никто  ничего  не знает.  Кто-то  говорит, что это  просто  чтобыналогов платить поменьше, кто-то считает, что это спекуляция своим именем, акто-то  думает, что  некто  под вывеской создания  студгородка путем  самогонастоящего мошенничества прибрал этот ценный участок земли к рукам.     А еще кое-кто мыслит даже  глубже. По его мнению, целью учредителя былосоздание подпольной  армии  для политико-финансовых кругов из числа выходцевиз этого студгородка.     Действительно, существовал некий престижный клуб, образованный из самыхпродвинутых студентов,  проживающих в студгородке, и хотя  подробностей я незнал,  но по нескольку раз в месяц проводились какие-то семинары  с участиемтого самого учредителя, и говорили, что пока ты входишь в этот клуб, проблемс трудоустройством у тебя не будет.     Не имею возможности судить, насколько эти предположения верны или  нет,но  все  они  сходятся  в  том,  что "место  здесь,  что ни говори, какое-топодозрительное".     Прожил  я,  однако, в  этом  подозрительном месте  два года  - с  весны1968-го  до  весны  1970-го. Почему  понадобилось мне два года  жить в такомподозрительном месте, ответить не могу. В повседневной жизни ведь что левые,что  правые,  что праведность, что порочность - по  большому  счету  роли неиграет.     День    в    студгородке    начинается   с   торжественного    поднятиягосударственного флага.  Естественно, с исполнением гимна. Как из спортивныхновостей  нельзя  выкинуть музыку марша,  так и  из церемонии поднятия флаганельзя исключить  гимн. Флагшток  для  государственного  флага установлен  вцентре территории  так, чтобы был виден из окон любого  здания. За церемониюподнятия флага отвечает комендант восточного общежития - в котором я и живу.Это был мужчина лет шестидесяти высокого  роста с колючим взглядом. Жесткие,как  проволока, волосы  там-сям тронуты  сединой, на загорелой  шее  длинныйшрам. Говорили, что комендант закончил когда-то пехотное училище в Накано, нонасколько  это  верно,  неизвестно.  С  ним  всегда  был один студент,  типаассистента на церемонии,  но о нем  никто  ничего  толком не  знал. Ни имениэтого парня с короткой стрижкой, вечно ходившего в студенческой униформе, нив какой комнате он жил, неизвестно. Я никогда не встречал его ни в столовой,ни  в  душевой. Неизвестно  даже, был ли  он правда студентом.  Раз  ходит вформе,   наверное,  студент.  Ничего   другого   на  ум   не   приходило.  Впротивоположность  "Накано" ассистент  был  белокожим  толстячком маленькогороста.  Каждое  утро  в  шесть часов эта мрачнейшего вида парочка поднимала,стало быть, на территории студгородка государственный флаг.     Только  поселившись  в общежитии, я первое  время  специально вставал вшесть утра и добросовестно наблюдал эту патриотическую церемонию.     В  шесть утра практически  одновременно с сигналами точного  времени натерритории   появляются  эти   две   фигуры.   "Униформа",   естественно,  встуденческой  форме и черных  кожаных туфлях, "Накано" - в пиджаке  и  белыхкроссовках.  "Униформа" несет  плоскую  коробку из дерева павлонии. "Накано"несет портативный магнитофон  "Сони".  "Накано" ставит магнитофон у подножияфлагштока,  "Униформа"  открывает  коробку  из  павлонии.  В  коробке  лежитаккуратно  сложенный  флаг.  Затем  "Униформа"  церемонно  протягивает  флаг"Накано". "Накано" привязывает флаг  к шнуру флагштока,  "Униформа" нажимаетвыключатель магнитофона.     Под звуки "Кимигае" (гимн Японии) флаг возносится вверх по влагштоку.     "Сасарэ исинооо..." - флаг  поднимается  ровно  до середины  флагштока,"маадэээ..." - и  флаг на самом верху. Двое выпрямляются  по стойке смирно исмотрят  вверх прямо на  флаг.  Если погода  ясная  и ветер  дует, как надо,зрелище поистине впечатляющее.     Вечером,  во  время спуска флага,  все  происходит в точности  так  же,только  в обратном  порядке. Флаг сползает вниз и  помещается  в  коробку изпавлонии. Так что ночью флаг не развевается на ветру.     Почему флаг спускают  на ночь, причину этого  никак я  понять  не  мог.Разве  ночью  государство перестает существовать,  разве  никто не  работаетночью?  Строители  железной дороги, таксисты, официантки  в  барах, вечерняясмена  пожарников, охрана в офисных зданиях...  Думалось, что как-то  все женесправедливо, что людей, которые  вот так работают  по ночам,  государство,получается, не оберегает.     Может, впрочем,  не  так  уж  это  и важно.  Ведь никто  об  этом и  незадумывается. А если и задумается,  так, наверное, кто-то вроде меня. К томуже мне и  самому это в голову пришло просто  так, у меня и в мыслях не  былоглубоко в этом разбираться.     Расселение в общежитиях происходило, как  правило,  первый-второй курсыпо  двое  в  комнате,  третий-четвертый  - в  комнаты с  одним койко-местом.Комнаты для  двоих были площадью по шесть татами, чуть вытянутые в длину,  вдальнюю  стену было врезано окно с алюминиевой рамой, у окна стояли столы состульями, так чтобы можно было заниматься, сидя  спиной друг к  другу. Слеваот входа была двухъярусная кровать,  и  вся мебель была  простой, прочной  инезатейливой.     Кроме столов и кроватей было две тумбочки, маленький журнальный столик,а также полка, прибитая к стене. Даже самый снисходительный  наблюдатель  несмог  бы  назвать  это  поэтичным  уголком.  На полке  обычно  располагалисьтранзисторный  приемник,  фен для  волос,  электрорисоварка,  электроплитка,растворимый кофе  или  чай, пачка сахара-рафинада, кастрюля для варки лапши,еще кое-какая простенькая посуда.     На серых стенах  висели красавицы из популярного журнала  "Хейбон Панч"да сорванные откуда-нибудь афиши порно-фильма.  Кто-то из  студентов повесилтуда же  фотографию акта  совокупления  свиней,  но  это  было исключение изисключений,  а  так на стену  вешались  почти исключительно фото  обнаженныхдевиц  да  изображения молодых  певиц  и  актрис. На  книжных  полках стоялиучебники, словари, кое-какое отвлеченное чтиво.     Поскольку жили в комнатах одни мужики, был там обычно приличный бардак.Дно  урны  в  прилипших мандариновых  корках, покрытых плесенью,  консервнаябанка, заменяющая пепельницу, заполнена  окурками  сантиметров  на десять, вслучае  возгорания их гасят, заливая кофе или пивом, так что это дело мерзкопахнет кислятиной.     Посуда была вся в  каких-то пятнах, чем-то заляпанная, на полу валялисьпачки из-под лапши, бутылки из-под пива,  какие-то пробки. Подмести  все этода выбросить в урну никому и в голову не приходило.     От дуновения ветра с пола поднималась пыль.  В  какую комнату ни зайди,везде был какой-то скверный запах. В каждой комнате он был какой-то свой, нокомпонентами были одни и те же пот с пылью.     Грязные вещи все  до одного запихивают под кровать. Никто из  студентовникогда не просушивает одеяло на  солнце, так что оно,  пропитавшись  потом,всегда распространяет  мерзкий запах,  от  которого нет спасенья. До сих порпоражаюсь, как  в таком  хаосе  не распространялись какие-нибудь смертельные болезни.По сравнению с ними моя комната блистала чистотой,  как бюро ритуальныхуслуг. На полу не было ни пылинки, на оконном стекле ни пятнышка, одеяла разв  неделю  просушивались   на  солнце,  карандаши  все  стояли  на  месте  вкарандашнице,  занавески  тоже  раз  в   месяц  стирались.  Причина  была  впатологической чистоплотности моего сожителя.     Я, бывало,  говорил друзьям : "Этот тип даже занавески стирает!", а мнеи  не  верил никто. Никто  и  не  знал,  что  занавески иногда стирать надо.Считали, что занавеска - это не более чем неотъемлемый придаток самого окна.     "У  пацана че-то с  головой  не  то",  -  говорили они.  Все звали  его"фашиком" или "штурмовиком".     Даже картинок с красавицами у меня в комнате не было. Вместо них виселафотография Амстердама  с морем и облаками. Я повесил  порнушку, а  он сказалмне :  "Слышь, Ватанабе. Й-я это,  я такие вещи  не люблю", снял ее и вместонее повесил эти облачка.     А я,  в  принципе, и  не  то  чтобы  так уж  хотел  эту  порнушку  тудаприцепить, так что возражать ничего и не стал. Все друзья, что  приходили комне в гости, спрашивали, глядя на это фото : "Опа! А это че?"     "да Штурмовик на эту фигню дрочит."     Я  просто  схохмил, а  все  правда  поверили.  И так все  легко  в  этоповерили, что я вдруг тоже поверил, что, может быть, так оно и есть.     Все мне  сочувствовали, что мне пришлось  со  Штурмовиком жить  в однойкомнате, хотя  сам  я особых неудобств не испытывал. Поскольку он в мои делане вмешивался, лишь бы вокруг меня чистота была, мне это даже было удобней.     Уборку делал  он, одеяла  вывешивал он, мусор тоже выносил он. Если мненедосуг было дня три подряд сходить в  душ, он подозрительно  принюхивался исоветовал  помыться,  подсказывал,  что пора  сходить  в парикмахерскую  илипобриться.     Неудобство  составляло  то,  что,  обнаружив   где-нибудь   хоть   однонасекомое, он  всю комнату опрыскивал дезинтекцидным аэрозолем,  и тогда мнеприходилось искать убежища в соседском "хаосе".     Штурмовик изучал географию в каком-то госуниверситете.     - Я это, к-к-карты изучаю.     Так он мне сказал при первой встрече.     - Карты любишь, что ли? - спросил я.     -  Ага,  я как универ  закончу,  поступлю в  госкомитет  картографии  ик-к-карты буду составлять.     Я в очередной раз поразился, какие все-таки  разные в мире бывают мечтыи  цели в жизни. Это была  одна из вещей, поразивших меня впервые,  когда  яприехал в  Токио.  Оно и верно, если ни  у кого не  будет интереса и желаниярисовать карты - хоть  и не надо  таких  слишком  много  -  будут  кое-какиепроблемы.     Однако желание поступить  в госкомитет картографии как-то не вязалось счеловеком, начинавшим заикаться каждый раз, выговаривая слово "карта". Он тозаикался, то, бывало, и не заикался, но в ста процентах случаев он заикался,говоря слово "карта".     - А т-ты что изучаешь? - спросил он.     - Драматургию.     - Драматургию? В смысле, всякие модерновые школы, там?     - Не, не то. Это, типа, когда читаешь, там, пьесу и ее как бы изучаешь.Расин, там, Ионеску, Шекспир...     - Кроме Шекспира, впервые слышу имена такие, - сказал он.     Я тоже,  вообще-то, почти про  них  не слыхал. Так, в  конспекте лекциигде-то было написано.     - Стало быть, тебе это нравится?     - Да нет, не очень.     Его  такой  ответ сбил  с  толку.  А  он,  когда  запутывался,  начиналзаикаться еще  сильнее.  У меня появилось  такое  чувство,  будто я сильно вчем-то провинился.     -  да  мне все равно было,  куда  поступать, -  объяснял  я.  - Хоть наэтнографию, хоть  на  историю  стран  Азии  -  все равно было. Но захотелосьпочему-то на драматургию, вот и все.     Но и такое объяснение его, конечно, не убедило.     - Не понимаю, - сказал он с самым непонимающим видом, - й-я вот к-картылюблю,  вот  я  и изучаю к-к-к-карты.  Специально для этого в Токио в универпоступил, мне дь-деньги на учебу переводами шлют. А ты нет, как так?..     В его словах была безупречная логика. Я от объяснений отказался.     Мы  на спичках бросили жребий, кто на каком ярусе  кровати будет спать.Ему выпало спать наверху, мне внизу.     Он всегда ходил в  белой рубашке,  черных брюках и коричневом  свитере.Стригся он коротко, роста  был высокого, со скуластым лицом. В универ всегдаходил  в форме.  Туфли, портфель - все одинакового  черного цвета. На вид  -вылитый  "правый" студент, потому все  и звали его Штурмовик, хотя на  самомделе к политике  он был совершенно равнодушен. Просто ему лень было выбирать себе одежду, вот он и ходил в одном и том же.Его  интересы ограничивались  такими  вещами, как  изменение  береговойлинии  и проведение нового железнодорожного  тоннеля. Стоило разговору зайтина эту  тему, и  он мог хоть час,  хоть два болтать об этом, когда заикаясь,когда нет, пока разговор не менял направление, или он не засыпал.     Каждое утро он вставал в  шесть часов  под "Кимигае" вместо будильника.Эта надоедливая, словно напоказ,  церемония  с флагом тоже не  была такой ужбесполезной. Одевается он,  идет в уборную умываться. Времени на  умывание унего уходит жутко много. Словно он там каждый зуб отдельно надраивает.     Вернувшись  в  комнату,  расправляет  смятое  полотенце,  с  шумом  еговстряхивая, вешает сушиться на батарею, кладет зубную щетку и мыло по  своимместам на полку. А потом включает радио и делает под него зарядку.     Я обычно допоздна читаю книжки и  потом  сплю  часов до восьми утра беззадних ног, так что хоть он там и  возится, и зарядку делает, включив радио,спокойно дрыхну.  Но  когда зарядка  по радио доходит до  прыжков, все равновсегда просыпаюсь. Не могу не просыпаться потому,  что когда он прыгал - ох,и высоко же он прыгал - кровать от сотрясения подпрыгивала и скрипела.     Три дня  я  покорно терпел. Где-то я слыхал,  что совместное проживаниетребует  некоторого  терпения. Утром  четвертого  дня,  однако,  я  пришел квыводу, что больше терпеть не могу.     -  Я  извиняюсь, но делал бы ты  эту  утреннюю гимнастику где-нибудь накрыше  или  еще где, - твердо сказал я. - Как ты это начинаешь, я просыпаюсьнафиг.     - Так ведь пол-седьмого уже! - сказал он, не веря своим ушам.     - Да  я в  курсе. Пол-седьмого,  говоришь? Я в пол-седьмого  еще  сплю.Почему, объяснить не могу, но так я устроен.     -  Ничего  не  выйдет. Если  на  крыше  делать,  то  с  третьего  этажажаловаться будут. Под нами-то кладовка, жаловаться некому.     - Иди тогда во дворе делай, на газоне.     -  Там  тоже нельзя. У м-меня радио не транзисторное. Без р-розетки  неработает, а без радио как я зарядку делать буду?     И правда,  радио у него было - допотопный репродуктор, а  мой  приемникбыл транзисторный, но ловил только музыку на FM. Вот елки-палки, подумал я.     - Тогда  давай компромисс, - сказал я. - Можешь делать свою зарядку. Нотолько не надо этих прыжков. Шумно очень     -  П-прыжки? -  переспросил  он с неподдельным  изумлением.  -  К-какиепрыжки?     - Ну прыжки, прыгают когда! Прыг-скок, вот так.     - Не было там никаких прыжков...     У меня в  голове  заломило. Я уже подумал, что это тупик, но решил, чтораз  уж  начал,  то надо  доводить до  конца, и  с топотом попрыгал по полу,напевая начало мелодии утренней зарядки, которую передавало радио NHK.     - Вот, видишь? Ведь было же такое?     - Д-да. Точно, было. А я и н-не знал.     - Так  что давай вот это  не  будешь делать? Все остальное делай, а воттолько прыжков этих не надо, давай?     Я сел на кровать.     - Нельзя. Что-то  одно выкинуть  нельзя.  Я десять лет каждый  день этоделаю. Как  начну,  так потом отключаюсь и  н-на автомате  все делаю. Что-тоодно выкину, в-в-вообще не смогу делать.     Сказал он это, как отрезал.     Я  не  знал,  что сказать. Ну  что  ему можно было еще  сказать?  Самоепростое было это радио в его отсутствие вышвырнуть  в окно, но сделай я так,такой  бы разразился  скандал,  точно  ворота  адовы  разверзлись. Штурмовикбезумно дорожил всем, что считал своей собственностью.     Я, потеряв дар речи, тупо сидел на кровати, а он, широко улыбаясь, меняутешил :     - В-ватанабе. А давай вместе по утрам зарядку делать! - и, как ни в чемне бывало, пошел завтракать.     Когда я  расскал  Наоко про Штурмовика с  его утренней гимнастикой, онарасхохоталась. Я и не думал ее смешить, но в итоге рассмеялся сам. Смеющейсяя ее видел - хоть и на какое-то мгновение - впервые за очень долгое время.     Мы с Наоко сошли с метро на  станции Ёцуя, и шли вдоль насыпи в сторонуИтигая. Был воскресный день, где-то середина мая.     Дождь,  который  с утра  барабанил, то начиная,  то прекращаясь,  послеполудня  совсем перестал,  низко стелющиеся мрачные тучи  прятались,  словноизгоняемые ветром,  дувшим с юга. Пышущие свежестью листья сакуры шевелилисьна ветру и сверкали, отражая лучи солнца.     Солнце светило, как в начале лета. Прохожие  снимали свитера и пальто инакидывали  их  на  плечи  либо  несли  в  руках.  Под  согревающими  лучамивоскресного послеполуденного солнца  лица  всех людей казались  счастливыми.Было  видно,  как  на теннисном  корте  по ту сторону насыпи  мужчина  машетракеткой в одних шортах, сняв футболку.     Только сидевшие на скамейке две монахини все так же безукоризненно былиодеты  в зимнюю  униформу,  так что казалось, будто до них  одних все еще недолетают лучи весеннего солнца. С такими довольными лицами наслаждались  онибеседой под этими лучами.     После   минут  15  ходьбы  спина  покрылась  потом.   Я   снял  плотнуюхлопчатобумажную рубаху  и остался в футболке. Наоко закатала рукава  тонкойсерой спортивной  курточки до самых  локтей. Та была  выцветшей  до  безумноприятного глазу оттенка, точно ее здорово постирали вручную.     Казалось, что уже довольно давно я видел ее в точно такой же  курточке,но точно я не помнил. Просто показалось.  В то время я о ней не так уж многочего помнил.     - Как тебе общажная жизнь? Весело вам с тем парнем вдвоем?     -  Не  знаю. Еще ведь только месяц  прошел.  - сказал  я. - Но в  общемнеплохо. Раз, по крайней мере, ничего такого, чего бы перетерпеть не мог.     Она остановилась у  фонтанчика, отпила  глоток, вынула из  кармана брюкбелый  носовой  платок,  вытерла  губы.  Потом  нагнулась  и  сосредоточеннозавязала заново шнурки на ботинках.     - Как думаешь, я бы тоже там жить смогла?     - В общаге?     - Ну.     - Да  как  тебе сказать? Это кому  как. Заморочки всякие есть, конечно.Правила всякие дурацкие,  придурки разные пальцы перед тобой гнут, сосед  покомнате в пол-седьмого утра зарядку  по радио начинает делать. Если поймешь,что  такое везде  есть,  куда  ни  пойди,  тогда особо не  обращаешь на  этовнимания. Когда понимаешь, что больше тебе  и жить-то негде, то можешь и такпрожить. Ничего такого.     - Да, наверное, - вздохнула она  и  на какое-то время словно  о  чем-тозадумалась.  Потом  взглянула мне прямо  в глаза,  точно увидела  там что-тонеобычное.     Вглядевшись,  я увидел, какие удивительно глубокие и ясные у нее глаза.До той поры я и не знал, что  у нее такие ясные глаза. Хотя если подумать, ислучая такого не  было, разглядеть ее  глаза  как  следует.  Шли мы  вот таквдвоем тоже в первый раз, и вот так долго говорили о чем-то тоже впервые.     - Хочешь в общаге пожить?     -  Да нет, - сказала  она. - Просто  подумала. Подумала, каково  это, вобщаге жить. Ну и вот, например...     Она  словно  пыталась, покусывая  губу, подобрать подходящее слово  иливыражение, но так и не нашла. Она вздохнула и уставилась вниз.     - Не знаю. Ладно, проехали.     На этом  разговор закончился. Она продолжила шагать  на восток, я пошелчуть позади.     До этого я ее не видел почти год. За год она сильно отощала. Аппетитныекогда-то щечки  почти впали, шея стала  тонкой. Отощать отощала, но вовсе неказалась  костлявой  или  нездоровой.  Настолько  похудевшая, она смотреласьсовершенно  естественно и  мирно.  Как если бы,  например,  она  пряталась вкаком-то тесном углу, и ее тело само по себе от этого истончилось.     Поэтому  она  мне увиделась еще красивее, чем  казалась  до сих  пор. Ячто-то хотел ей сказать об этом, но  не знал, как  это выразить,  и в  итогеничего не сказал.     Мы  пришли  сюда  без всякой цели. Мы с  Наоко случайно  встретились нацентральной ветке метро. Она просто вышла одна сходить в кино, я направлялсяв  книжный магазин на Канда.  Так что  нельзя сказать, что были у нас с  нейкакие-то  дела.  Она  сказала  выходить,  и мы вышли  из  метро.  Совершеннослучайно это оказалась станция Ёцуя.     В принципе нам и поговорить-то наедине особо было не о чем. Зачем Наокосказала выходить из метро, я  совсем не понимал. Темы для разговора с самогоначала не было.     Выйдя со станции, она быстро зашагала, даже не говоря, куда. Мне ничегоне оставалось, как пойти следом. Между нами все время было расстояние где-тооколо метра. Конечно, стоило только захотеть, и можно  было  это  расстояниесократить, но какая-то скованность не давала это сделать.     Я шагал в метре позади Наоко, глядя на ее спину и прямые черные волосы.В  волосах у  нее была  большая коричневая  заколка, и каждый раз, когда онаповорачивала голову, показывалось ее маленькое белое ухо.     Иногда она оглядывалась и говорила мне что-то. На что-то я мог ответитьсразу,  на  что-то никак не мог сообразить, что ответить. Казалось, впрочем,что ей все равно, слышу я, что она мне говорит, или нет. Сказав, что хотела,она вновь шагала,  глядя  только  вперед. Я подумал и понял : какая разница,классная же погода, гуляй себе да гуляй!Казалось, впрочем,  что шагает она слишком быстро для простой прогулки.С  моста Иида  она свернула направо  и  вышла на Охорибата,  потом пересеклаперекресток Симботе,  поднялась на  сопку  на  Отяномидзу и вышла  на Хонго.Затем вдоль железной дороги  прошла до Комагоме. Расстояние было  приличное.Пока дошли до Комагоме, солнце уже почти село.  Был вечер теплого  весеннегодня.     - Где это мы? - спросила Наоко, точно вдруг пришла в себя.     - Комагоме. Ты не знала, что ли? Мы вот такой крюк сделали.     - Почему мы сюда пришли?     - Это ты сюда пришла. Я просто следом шел.     Мы зашли в столовую рядом со станцией и слегка перекусили.     Одолеваемый  жаждой, я в  одиночку выпил пива. Заказав  еду,  мы оба нисловечка так  и  не вымолвили, пока все не съели. Я подустал от ходьбы и былмалость истощен, а она опять о чем-то задумалась, поставив локти на стол.     В теленовостях сообщалось, что сегодня, в воскресенье, все места отдыхапереполнены людьми. Я вспомнил о том, что мы дошли от Ёцуя до Комагоме.     - А ты сильная! - сказал я наконец, доев свою порцию лапши.     - Удивился?     - Угу.     - Так я ведь  в  школе на соревнованиях  и на  десять,  и на пятнадцатькилометров бегала.  да еще  папа  мой на природу любит  выходить,  так  я  сдетства каждое воскресенье  в  горы ходила.  А потом, у  меня  ведь прямо задомом горы начинаются. Так что, естественно, и ноги крепкие, и спина.     - А с виду не скажешь.     - Да. Все думают, что я слабенькая девочка. Однако люди - они не такие,какими выглядят.     Сказав это, она хихикнула, словно в добавление к сказанному.     - А я вот замучался совсем.     - Извини, весь день тебя за собой таскала.     -  И все-таки здорово,  что получилось с тобой поговорить. Мы ведь и неговорили с тобой до этого никогда только вдвоем.     Сказал я так,  а сам даже если бы попытался  вспомнить, что  сказал, несмог бы.     Она машинально теребила пепельницу на столе.     - Если не трудно - в смысле, если тебе не в тягость - может, встретимсяеще? Я, конечно, понимаю,  что сейчас не  те обстоятельства,  чтобы об  этомговорить.     - Обстоятельства? - удивился я. - В каком смысле, не те обстоятельства?Она покраснела. Видно, удивление мое было черезчур сильным.     - Не могу объяснить толком, - сказала Наоко, точно оправдываясь.     Она закатала рукав курточки до локтя и  опять спустила. В электрическомосвещении пушок на ее руках приобретал красивый золотистый оттенок.     - Я не имела в виду обстоятельства. Я по-другому хотела выразиться...     Она  оперлась  локтями  о стол  и  какое-то время сидела, уставившись вкалендарь на  стене. Словно  надеясь выискать  там подходящее выражение. Но,конечно,  ничего подобного  там  не  нашла. Она  вздохнула,  закрыла  глаза,потрогала заколку.     -  Да какая  разница? - сказал я. - Все равно я, вроде,  понял, что  тыимела в виду. Хотя тоже, правда, не знаю, как это выразить.     -  Не могу объяснить толком, - сказала она, вздохнув. - Последнее времяпостоянно  такое  случается.  Хочу  что-то  сказать, а слова выходят  толькокакие-то  не  те.  Или  просто  не  то  что-то  говорю,  или  совсем  что-топротивоположное.  А пытаюсь поправиться,  еще  больше запутываюсь, в сторонуухожу,  и тогда вообще не могу понять, что вначале сказать хотела. Как будтоя на две половинки  разделилась и бегаю то  сама  за собой, то сама от себя.Стоит в центре чего-то такая толстенная колонна, и вокруг нее я сама с собойв догонялки  играю.  И каждый раз самые  нужные  слова у  меня другой, а  я,которая тут, никак ее догнать не могу.     Наоко подняла лицо и посмотрела мне в глаза.     - Понимаешь, что это за ощущение?     - Такое ощущение у  каждого бывает, у  кого чаще, у кого реже, - сказаля. - Каждый хочет высказаться, а когда точно выразиться не может, злится.     Она была как будто разочарована моими словами.     - Это не то, - сказала она, но больше ничего объяснять не стала.     - Неважно, все  равно давай встретимся. Все равно по воскресеньям вечнодурака валяю, да и полезно пешком ходить.     Мы  вместе  сели  на  поезд метро Яманотэ, а на станции  Синдзюку Наокопересела на  центральную ветку.  Она жила в  маленькой  квартирке в кварталеКокубундзи.     - Ну  как, я теперь по-другому говорю,  чем  раньше?  - спросила  Наокоперед тем, как мы расстались.     -  Ну,  есть  немножко.   Правда,  не  пойму,  что  именно  изменилось.Раньше-то, если честно, хоть  и видел тебя часто, а чтобы говорили о чем-то,и не помню.     - Ну да, - согласилась она. - Можно, я тебе позвоню в субботу?     - Хорошо, жду.Впервые  я Наоко встретил весной в тот год, когда  был во втором классестаршей  школы. Она  тоже училась во втором  классе миссионной старшей школыдля  девочек со старыми  традициями.  Школа была таких нравов,  что  на тебяскорее могли показывать пальцами, говоря :  "Шариков  не хватает", учись  тычерезчур усердно.     Был у  меня  близкий  друг  Кидзуки (не  то что  близкий,  а  буквальноединственный),  а  Наоко  была  его  подругой.  Кидзуки  и  Наоко  играли  вдочки-матери  с того времени, как себя помнили, а дома их были  меньше чем вдвухста метрах друг от друга.     Как и у других пар, сложившихся еще с игры в дочки-матери, отношения ихбыли весьма открытыми, и незаметно было за ними такого сильного желания бытьнаедине друг с другом. Они часто ходили друг к другу в гости, ужинали вместес семьями друг друга и играли с ними в маджан.     Несколько раз  случались и  двойные  свидания с  моим  участием.  Наокоприводила с собой одноклассницу, и мы вчетвером ходили в зоопарк, в бассейн,в кино.     Впрочем,  одноклассницы, которых  приводила с собой Наоко, были  хоть исимпатичными, но мне казались слишком навороченными. Мне больше по душе былиодноклассницы   из  государственной   старшей   школы,  пусть  визгливые   инепоседливые, но с которыми можно было поболтать от души.     А  вот о  чем  думают  своими хорошенькими головками  девочки,  которыхприводила с собой Наоко, я понять не мог совершенно. Думаю, что и им, скореевсего, понять меня было не проще.     По этой  причине Кизуки  перестал брать  меня на свидания,  так  что мыпросто втроем куда-то ходили или разговаривали. Кизуки, Наоко и я, мы трое.     Странное дело, если подумать, но в конечном счете так нам  было удобнеевсего и лучше  общаться.  Если с нами  увязывался кто-то  еще, чувствоваласькакая-то неловкость.     Когда мы были втроем,  получалось  что-то вроде телевизионного ток-шоу,где я был в качестве приглашенного гостя, Кидзуки - талантливого ведущего, аНаоко  -  его помощницы. Кидзуки всегда был во главе, и это  у  него  хорошополучалось.     Кизуки был, определенно, склонен позубоскалить над  другими и частенькоказалось, что он над человеком  издевается, но  по натуре он был  мальчишкойдобрым  и справедливым. Когда  мы были  втроем, он одинаково  разговаривал ишутил что с Наоко, что со мной, и старался, чтобы  никто из нас не испытывалдискомфорта. Если кто-то из нас слишком долго отмалчивался, он заговаривал сним  и умело поддерживал разговор. Глядя со стороны казалось, что это ох какнелегко, но на самом деле ему это, похоже, не составляло большого труда.     Он  обладал способностью  улавливать  каждое  изменения  в  ситуации  иреагировать на него. И был  у него  плюс к тому редкий талант найти  сколькоугодно  интересного   в   любом,  даже   совершенно   неинтересном  рассказесобеседника. Поэтому, разговаривая с ним,  я  порой  воображал, что  я оченьинтересный человек и жизнь прожил интересную.     Однако общительным человеком он вовсе не был. В школе  кроме меня он нис  кем больше  не был  близок. Мне было непонятно,  почему  человек с  такойсветлой   головой,   с  так  хорошо  подвешенным  языком  не  направит  своиспособности  на более широкий круг  людей,  почему  он довольствуется  нашимтесным мирком из трех человек. И по какой причине выбрал он меня в  качестведруга, я тоже понять не мог.     Дело  в том,  что  я  был  человеком что называется  заурядным, любил водиночку читать книги да слушать музыку, и не был обладателем чего-то такоговыдающегося,  ради  чего  Кидзуки  мог  бы  специально  заговорить со  мной,привлекая мое внимание.     Тем не менее мы моментально  с ним  сошлись и стали  хорошими друзьями.Отец его был зубным врачом и славился своим  мастерством и высокой платой залечение.     - В это воскресенье на двойное свидание пойти не хочешь?  Моя подруга встаршей школе учится, приведет  девчонку посимпатичнее, - сказал Кидзуки, неуспели мы познакомиться.     - Давай, - ответил я, и так мы встретились с Наоко.     Так мы с Кидзуки и Наоко проводили время несколько  раз. Однако  стоилоКидзуки отлучиться и оставить  нас вдвоем, и между мной и Наоко разговор ужетолком не клеился. Оба мы не знали, о чем вообще надо говорить.     По правде сказать, у нас с Наоко никаких общих  тем для  разговора и небыло. Так что мы  почти  ничего  друг  другу не говорили, пили воду, двигалипредметы на столе. И ждали, когда придет Кидзуки. А когда он приходил,  лишьтогда возобновлялась беседа.     Наоко  была  не  очень  разговорчивой,  я  тоже  больше  любил  слушатьсобеседника,  чем  говорить  самому,  поэтому  оставаясь  с  ней  вдвоем,  яиспытывал немалые затруднения. Не то что характерами не сходились или что-топохожее, просто-напросто не о чем было говорить.Через две недели  после похорон Кидзуки я лишь раз встретился  с Наоко.Договорились  с ней встретиться по какому-то  делу в чайной, а как с  деламипокончили, говорить стало больше не о  чем. Я попробовал поговорить с ней накакие-то темы, но каждый раз разговор прекращался сам собой.     К тому же говорила она как-то неохотно. Ощущение было  такое, что Наокона  меня за  что-то обиделась, но невозможно было понять, за что.  Так  мы сНаоко расстались и до того, как год спустя столкнулись  с ней на центральнойветке метро, больше ни разу не виделись.     Кто знает, может быть, обиделась Наоко на меня за то, что последний разКидзуки встречался и говорил не с ней, а со мной? Могу, наверное, ее понять.Я ведь тоже думал, что было бы, если бы последней, с кем встречался Кидзуки,была она. Но теперь это в прошлом, и сколько ни думай, ничего не вернуть.     В тот прекрасный майский день после обеда Кидзуки мне предложил сбежатьс послеобеденных уроков и пойти поиграть в биллиард. Мне тоже послеобеденныеуроки были  не  особо  интересны,  так что  мы  вышли из  школы,  спустилисьвразвалочку по склону вниз в сторону порта и сыграли четыре партии.     Первую  партию  я  легко  выиграл,  а  потом  он  вдруг  разыгрался,  иоставшиеся три  партии я продул. По уговору игру оплатил я.  Он  ни  разу несхохмил за всю игру. Довольно  редкое было явление. Закончив игру, мы выпилипо чашке чая и закурили.     - Что это ты так разошелся сегодня? - спросил я.     - Сегодня не хотел проигрывать, - довольно рассмеялся Кидзуки.     В ту ночь он умер в гараже у себя дома. Нацепил на выхлопную трубу N360резиновый шланг, залепил окно в машине скотчем и включил двигатель.     Сколько  времени  прошло,  пока он  умер,  я  не  знаю. Когда родители,вернувшись из  больницы после посещения родственника, открыли  дверь гаража,чтобы загнать машину, он был уже мертв.  Радио  было включено, под дворникомзажата квитанция с бензоколонки.     Не осталось  никакого  завещания,  и  ничего,  что  могло бы  послужитьмотивом, не  было  известно. По  той причине, что я  был последним,  кто еговидел  и  с ним говорил,  меня  вызвали  в полицию  и  подвергли  процедуре,именуемой "допрос". "Никаких признаков не обнаруживал", "Вел себя совершеннотак же, как обычно", - говорил я полицейскому, ведущему следствие.     У полицейского,  похоже, сложилось не самое  лучшее впечатление как обомне, так и о Кидзуки. Он, похоже, рассудил, что ничего особо странного нет втом,  что  учащийся  старшей школы,  прогуливающий уроки,  чтобы  поиграть вбиллиард, совершил самоубийство.     В  газете  напечатали крошечный  некролог,  на том дело и  закончилось.Красный N360 был уничтожен.  В классе на  его  парте  какое-то  время стоялибелые цветы.     После смерти Кидзуки до выпуска из  школы месяцев десять я не  мог ясноопределиться со  своим  местом в окружающем  мире.  Я  влюбился  в  какую-тодевчонку и переспал с ней, но этот роман не продлился и полугода. Ей от меняничего не было нужно.     Я, особо не налегая на учебу, выбрал  университет  в  Токио, в который,как показалось, смогу поступить, сдал вступительные экзамены и  поступил, неиспытав особой радости.  Та девчонка  просила меня  не уезжать в Токио, но явсе равно хотел вырваться  из улиц Кобе. Хотел  начать новую жизнь  там, гдеменя никто бы не знал.     - Переспал со мной,  а теперь на такую, как я, наплевать? - сказала онаи заплакала.     - Неправда, - возразил я.     Просто  я  хотел оттуда уехать. Но  она не  поняла. И мы  расстались. Ввагоне "Синкансена", идущего  в Токио,  я  вспоминал,  какая  она  хорошая изамечательная, и ругал  себя за то, как подло я поступил. Но уже было ничегоне исправить. И я решил ее забыть.     Я  решил  забыть это  все  навсегда:  стол  для биллиарда,  облепленныйзеленым скотчем, ярко-красный N360, белые  цветы на парте. Все-все: и дым извысокой  трубы крематория, и пузатое пресс-папье в  кабинете  следователя  вполиции.     Сперва казалось,  что  так оно все здорово и получится.  Однако  как нипытался  я  все  забыть, внутри  меня оставалось  нечто  похожее  на сгустокмутного  воздуха. И по мере того, как проходило время, сгусток этот принималпростые, но отчетливые очертания. Я этот образ даже  словами могу  выразить. Вот такой он был:     СМЕРТь СУЩЕСТВУЕТ НЕ КАК ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ ЖИЗНИ, А КАК ЕЕ ЧАСТь.     На словах звучит просто, но тогда я ощущал это не как слова, а как одинсгусток воздуха внутри моего тела. Смерть была и внутри четырех красно-белыхшаров  на  биллиардном столе.  И живем мы,  вдыхая  ее в свои легкие, словнотончайшую пыль.     До того  момента я считал  смерть  чем-то  самостоятельным,  совершенноотделенным от жизни. Навроде того, что "когда-то смерть непременно заполучитнас в  свои когти. Однако, с другой  стороны, мы никогда не попадемся смертираньше того дня, когда она придет за нами".     Мне это представлялось совершенно естественным и логичным утверждением.По эту сторону - жизнь, по ту - смерть. Я на этой стороне, на той меня нет.     Однако, переступив черту, которую  прочертила ночь, когда умер Кидзуки,я уже не смог  так упрощенно  судить о  смерти (и, соответственно, о жизни).Смерть не была никакой противоположностью  жизни. Смерть  реально содержитсявнутри того, что  именуется  "я",  и  этот  факт,  как  ни  трудись,  нельзяпроигнорировать.  Смерть,  поймавшая Кидзуки как-то майской ночью, когда намбыло по семнадцать лет, одновременно поймала и меня.     В  свою восемнадцатую весну я ощущал этот сгусток воздуха внутри своеготела. Однако  одновременно  я старался не  задумываться  об  этом  серьезно.Смутно  я осознавал, что  серьезность  не обязательно означает приближение кистине.     Но  сколько  я  ни думал,  а  смерть  была фактом серьезным.  Без концатоптался я на месте внутри этого невыносимого противоречия. Сейчас вспоминаюэто и думаю, какое парадоксальное это было время. Когда в  царстве жизни всевращалось вокруг смерти.