Глава 19

Холли распускает сопли на моей подушке, а я читаю главу о туберкулезе, пока строчки не начинают расплываться у меня перед глазами. В конце концов я закрываю книгу и, убедившись, что Холли спит, достаю толстую зеленую тетрадь в матерчатой обложке, которую нашла среди старых маминых фотографий во время большой уборки. Это папина тетрадь. Если мама не хочет подробно рассказать мне, как они выбрались из страны, придется узнавать все самой. Теперь это не имеет значения, я не нуждаюсь в ее помощи, и у меня есть новый источник сведений, из которого я могу восстановить ту ночь, когда они сбежали. Мама думает, что я не умею читать по-венгерски, но она не помнит, как папа сажал меня рядом и объяснял фонетику, гласные, сочетания согласных, а потом, через несколько лет, я точно так же учила Холли английскому. Прижимая язык к небу, я пытаюсь произносить слова, стараясь подражать выговору родителей. Nem erlem. Nagyon finom. Koszonom szepen. (Не понимаю. Очень мило. Большое спасибо). Может, она думает, что моя память об этих словах затерялась вместе с тетрадью.Просматривая старые, пожелтевшие страницы, я чувствую, как во мне вспыхивает что-то необычное, что же это? Понимание? Родство?«Ну и что? Он научил тебя паре-тройке иностранных слов, когда ты была маленькой. Делов-то».«Он старался».Вооружившись новеньким венгеро-английским словарем, последние несколько ночей я по кусочкам складывала их прошлое из профессиональных и личных записей отца и документов старого мира.«Ну и что?»Действительно, ну и что? Зачем мне надо влезать туда? Зачем я мучаю себя? Если мама что-то скрывает, то, скорее всего, она старается меня защитить. Что я хочу узнать о его большом глупом сердце? Какое очарование могут таить для меня давнишние записи на забытом языке об уровне сахара в крови? Его сердце никогда не подпускало меня к себе, когда он был жив, а потом вообще остановилось, когда мне исполнилось двенадцать. Ну и что? Какое мне дело?А такое, что я, словно какой-то старый упрямый сыщик, убеждена, что есть улики, связывающие нас, меня и папу. Убеждена, что есть нечто конкретное, из-за чего он держался в стороне от меня. Так не бывает, чтобы человек проснулся однажды утром и перестал любить свою дочь, ни с того ни с сего, свою плоть и кровь, свою...- Чего ты так настойчиво добиваешься? Почему ты просто не можешь согласиться с тем, что вы ненавидели друг друга всем нутром?»«Потому что так не должно быть».Потому что сейчас мне не нужны ни он, ни его призрак. Мне нужны только слова его сердца, и сегодняшняя ночь не хуже любой другой годится для того, чтобы отважиться и выполнить задание, которое нам дали в группе терапии, - написать о своей семье. Итак, долго пролазив по словарю и тетради взад-вперед, пытаясь произносить текстуру иностранных слов собственным языком, съев полусгнившее яблоко из Холлиного рюкзака, выкурив сигарету и исписав каракулями три черновика, вот что я получила в итоге:

ИСТОРИЯ ВАШЕГО ПОБЕГАВ благоуханную июньскую ночь 1971 года у деревеньки на северо-западе Венгрии Томас берет Веслу за руку, ощущая прилив возбуждения от волны духов «Шанель» - одного из последних подарков Миши юной невесте, - он думает. Он сует руку в карман пиджака и достает записную книжку и пачку денег. Наведя кое-какие справки, Томас понял, что чем получать фальшивые паспорта, целесообразнее явиться на границу вообще без документов. Он сжег их паспорта вместе с остальными документами, удостоверяющими личность, - теперь нельзя понять, откуда они взялись. Теперь мы, уничтожив прошлое, купим себе свободу.Достав толстую пачку денег, которые скрупулезно откладывал несколько лет, он перекладывает их из правого нагрудного кармана. Это фруктовые деньги, сэкономленные в летние месяцы, когда ему было пятнадцать и он собирал черно-синие сливы и розовые персики с деревьев на дядиных полях. Заводские деньги: два бездумных года урочной работы, когда он формовал и смалывал таинственные летали на тяжелого металла в деревне с населением в пятьсот человек, когда масло забивалось ему под ногти, которые потом становились похожи на берег с прибитыми черными водорослями. И наконец, самые большие дивиденды: деньги за кровь. Проведя множество бесконечных ночей в интернатуре крупнейшей городской больницы страны, где он не спал по трое суток подряд, он уступил и принял предложение друга, сосватавшего Томаса на легкую работу - решать медицинские проблемы высокопоставленных членов партии.Он сует деньги, эти годы прошлой жизни, сложенные и пересчитанные. Весле в карман; там будет надежнее. Томас думает о решении не вступать в партию, как думал почти каждый день своей жизни.Несколько лет спустя, в середине семидесятых, уже в Канале, коллеги, друзья и незнакомые люди на званых обедах будут с любопытством вглядываться в него и спрашивать: « Почему вы уехали? » Он будет улыбаться им в ответ, застенчиво натягивая губу на желтые нижние зубы и проводя языком по верхнему ряду своих новых зубных протезов. Он будет отпивать коктейль, и улыбаться потомкам британцев, которые помнят только черно-белые силуэты элегантно одетых женщин, держащих оружие во время венгерской революции, и рецепты паприкаша, но эти образы на самом деле выдраны из контекста. Никто всерьез не думал о его стране после Октябрьской революции, да и после того, как в новостях показали русские танки, катившие по мощеным улицам. Он попробует объяснить им, что на успех в медицине, в любой науке, могли рассчитывать только те, у кого есть связи в компартии или деньги, или те. кто сам намеревался стать хорошим коммунистом. Он попробует объяснить, но язык откажется выговаривать слова. Мишино имя не слетит с его языка. Он никогда не скажет вслух таких слов, как «убийство» или «самоубийство». Вместо этого он будет облизывать гладкие зубы и говорить: «По экономическим причинам».Он знал политиков достаточно близко, он видел, как желчь забивает артерии людей, которых он лечил. Обильная еда, выпивка и сигареты: профессиональные заболевания высокопоставленных лиц. Он измерял их политическое влияние по учащенному пульсу и, прислушиваясь к жирным сердцам в жирных грудных клетках, слышал эхо тысяч неизвестных стрессов; это был отзвук манифестов, великого уравнивания классов. По ночам он усмирял лязг их сердцебиения, ассистируя в нелегальном абортарии. Вычищая женщин и натягивая простыни на их бедра, он замечал их коллективное молчание, как неразличимый взрыв сердечного пламени унимал буйные сердца, отсчитывавшие его дни. И однажды он проснулся и подумал: «Это не я, это не моя жизнь. Моя жизнь где-то в другом месте».Все эти пульсы, словно пачка денег в кармане зеленого платья Веслы, сложились в непостижимый будущий миг его жизни, который настал здесь и сейчас.Он сует руку в карман ее пальто, чтобы на один миг продлить спокойствие. И тут же в висках у него раздается раскат болезненного грома в стетоскопе, детский крик, женский стон.Осколок боли заливает его сердце, на миг его парализуя. Вот на что это похоже, когда тонешь. Он отнимает руку от Веслы и прижимает к сердцу. Оно кажется твердым на ощупь, как стекло. В смятении он стучит костяшками пальцев по стеклу своего тяжелого сердца и понимает, что это полупустая бутылка водки в кармане, из которой он пил перед тем, как встретиться с ней.Покой закончился, Томас и Весла выходят из санатория рука об руку. Боль перешла в живот, прорезая его крест-накрест. Им нужно только пройти через горы и слаться на границе, Это просто: они заявят, что просит убежища, останутся в лагере, а потом подадут прошение на въезд в Канаду. Там не откажут врачу и медсестре; он слышал, что в Канаде нужны профессионалы.Большие двери со свистом закрываются, он думает о том, что не смог защитить Мишу. Миша, молодой и здоровый как бык, несмотря на это, жаловался на головные боли, приступы оцепенения. Томас записал в дневнике его диагноз и рекомендации уверенным докторским почерком: подвержен приступам. Направить на анализы. По тут его мозг резко захлопывается, как затвор фотоаппарата. Он слышит щелчок в голове и поворачивается к Весле.Она грустно улыбается и быстро шагает, чтобы ее туфли на толстой подошве не вязли в грязи. Он смотрит на нее, она тянет его за собой, как сонного ребенка, и его охватывает ее решимость преодолевать препятствия, бежать. Он думает о том, как постепенно расширяется ее тело под облегающим зеленым платьем, о ребенке, который родится у них через четыре коротких месяца, о том, что он станет отцом, о том, что она стала крепче спать, о том, как ночью она гладит его по голове и притягивает его к себе. Он вспоминает, как он удивился, когда три недели назад увидел ее на лестнице санатория с одним чемоданом и охапкой полевых цветов.Когда они походят к опушке леса, он вынимает компас и сверяется.- На запад, верно? Мы идем на северо-запад.Запад похож на картинки, которые он видел в книжных иллюстрациях в городе. Запад - это ковбои, свободно падающие волосы Джеймса Дина. Поля, засаженные деревьями, пшеница, озера, фермы. Тонкие белые британские леди, тычущие мизинцами в небо, чайные чашки, взлетающие в воздух, словно крошечные, разрисованные золотом космические корабли. Север - трубы каминов, шкуры больших белых медведей. Запад - это перья индейцев, покачивающиеся в пляске. Север - мокасины и бисер, нашитый на солнце августа, изношенный за влажную зиму. Север, где цвет красный, белый, коричневый и желтый; как сепия может поблекнуть, пока ты в пути, пока ты движешься.Они пускаются бежать наугад; теперь он тащит ее, и копыта цокают по листьям. Они бегут, подымая животных ото сна, сами становясь животными. Она кричит на него:- Ты что? Зачем мы бежим, Томас, остановись! Но он бежит в другую страну. Он растерян, он думает,сможет ли он продолжать идти, толкать, тащить ее за собой, они даже не заметят, как прибегут прямо во Францию, а потом перепрыгнут через океан, как в сказке. Он может перепрыгнуть океан с женщиной на руках.Он бежит и налетает на здоровенного австрийского офицера, тот хватает его и прижимает к земле.Томас опускает голову и сдается, но он не знает, что будет потом.- Такой был план, - говорит он.- Какой план?! - кричит она. - Нет никакого плана. Господи, ты книг начитался. - Потом она умоляет его помолчать. - Простите, господин офицер, - говорит она на идеальном немецком языке. - Мой муж в последнее время много волновался, он чуть-чуть растерян, мы пришли из больницы, вот наши бумаги.Она передает две трети сбережений Томаса в разорванном коричневом конверте и уверенно улыбается пограничнику.- Я уверена, что все документы в порядке.Томас думает о своих будущих сыновьях, о том, что они никогда не будут носить униформу, никогда не будут подкупать тех, кто имеет власть, или рисковать собой. Потом его тошнит. Тревога вместе со спиртным - слишком сильное сочетание для его слабого сердца и желудка.(Он еще не знает, что сыновья у него не родятся, и единственное, что после этого путешествия он передаст мне, своей дочери, это крошечный высохший череп обезьянки. Обрывки этой истории я теперь вытягиваю из скудных источников, оставленных прошлой жизнью, из его дневника с какими-то медицинскими документами. Еще там есть фотография молодого мужчины, которую я сую между листками; я еще не готова к этой встрече. Пока я не могу на него взглянуть.)Томас поднимает руки над головой и чувствует, как прохладная земля под ногами охватывает его колени. Его тошнит, у него болит живот, как от предательства. Потом ему становится лучше, чем когда-либо за много лет, он побежден, прощен, разбит. Сердцебиение замирает, оставляя его разум в покое и тишине.« Я прошел долгий путь, чтобы пасть ниц перед незнакомцем», - думает он.Ему было тридцать один, он был испуган до полусмерти, одинок и болен от надежды, мой гордый, толстокожий отец: иммигрант, наконец-то.

Глава 20

В ту ночь я спала на кровати сестры и проснулась среди ночи, потому что лаяла Тэмми. Тэмми - соседская собака, надоедливая коротконогая гончая. Мама кричит, чтобы Жизель не уходила. Я подхожу к лестнице ивижу, что Жизель нацепила плеер, в руках у нее ключи от машины, и она орет на маму, перекрикивая громкую музыку, доносящуюся из больших наушников.- Почему ты постоянно меня доводишь?! - спрашивает мама, закутываясь в халат и пытаясь встать между Жизель и дверью, и сквозь проволочную дверь уговаривает собаку: - Тсс, заткнись! Тэмми, хорошая собачка.Мама еще кричит что-то по-венгерски и беспомощно смотрит на меня, как будто я могу запретить Жизель делать то, что ей хочется.- Что тут у вас творится?Я схожу по лестнице и впускаю Тэмми, наклоняюсь, и собака лижет мне лицо, виляя хвостом, она счастлива, что может участвовать в ночной драме людей.- Заткнись, псина! - говорит Жизель, равнодушная к животным, проходит мимо нас и распахивает дверь. Она поворачивается ко мне и говорит: - Однажды нам втроем нужно сесть вместе с психиатром, хорошим, настоящим психиатром, с двумя докторскими степенями, и разобраться со всем нашим семейным враньем.- Например? - спрашиваю я, вставая рядом с мамой.- Это ты у нее спроси. Спроси, спроси сама.- Ладно, - говорит мама и тащит Жизель в гостиную. - Я тебе расскажу. Теперь я тебе все расскажу.Я слышу, как мамин голос пытается успокоить Жизель, а Тэмми шумно выражает протест у проволочной двери. Часть меня хочет выслушать маму, разобраться, что здесь вообще происходит, но я не могу двинуться с места. Через десять минут мимо меня проносится Жизель и хлопает дверью. Мама стоит рядом со мной, и мы смотрим, как разъяренная сестра заводит машину, которая с визгом выезжает со двора и скрывается.Жизель с папой всегда плохо ладили, это правда. Сейчас она вознамерилась то ли разобраться в причинах, то ли наказать маму за что-то, то ли я не знаю что еще. Но они не всегда собачились. Может быть, Жизель вспоминается только плохое, но я помню, что иногда бывали и перерывы в их постоянных скандалах.Летом, перед тем как умер папа, мы всей семьей поехали в Европу. Мне было, наверное, года четыре, а Жизель одиннадцать. У меня странные воспоминания, больше похожие на сон о том, что Европа серая и грязная, и мы стоим в маленьком гостиничном номере, а папа орет, чтобы мы прекратили прыгать на кровати без пружин.Что я помню хорошо, это Югославию, которая из-за войны сейчас, кажется, уже больше не Югославия.Родители отвезли нас в Сплит, где у них жили друзья, владельцы большой обшарпанной гостиницы на побережье. Каждое утро мы с Жизель надевали плавки и бежали на море, и соленая вода обдирала нашу сухую кожу. Потом мы сидели, раскинув ноги, в воде и глазели на груди тамошних женщин; нас одновременно шокировало и умиляло, что европейцы разгуливают полуголые.Тогда я первый раз в жизни увидела голого мужчину, и тем же летом Жизель попробовала научить меня плавать. Я помню, как часами тщетно бултыхалась в надувных нарукавниках и жилете между Жизель и каким-нибудь взрослым. Мне не удавалось как следует держаться на воде, это тяжкое испытание обычно заканчивалось тем, что я начинала реветь, а Жизель брызгала мне водой в лицо и ныряла по-русалочьи. Она отставала от меня, чтобы плавать кругами в одиночку.Несмотря на плавание, мы с сестрой жили очень дружно, да и с папой Жизель ладила хорошо. Вместо того чтобы ссориться, они просто игнорировали друг друга. Он обращал внимание на Жизель, только когда она плавала. Всякий раз, как она заходила в море, он плыл за ней и держался на расстоянии не менее трех метров. Замечала Жизель его или нет, было ей дело до этого или нет, она никогда не показывала виду.Взрослые, наши родители и их друзья, пара немцев, громогласных и ширококостных, вели себя непредсказуемо. Теперь, когда я вспоминаю, мне кажется, что они по большей части были пьяны. Мне казалось, что они разговаривали на восьми разных языках, и обычно нам было трудно привлечь их внимание. Но как только до нас дошло, что им не до нас, мы с Жизель стали прекрасно проводить время вдвоем,Обычно мы целыми днями мучили малюсеньких морских головастиков странного вида и мастерили удочки изо всех веток и веревок, которые только могли отыскать.Наши дни прерывались, только когда взрослые совали нам в руки по бутылке кока-колы и по бутерброду с перцем и колбасой. Иногда мы вытрясали деньги из карманов папиных брюк и в магазинчике на пляже покупали себе по мороженому. Если шел дождь, мы играли в прятки в холодных гостиничных номерах или я залезала в кухонный лифт, а Жизель бежала на верхний этаж и нажимала кнопку вызова.В то время я подражала сестре во всем; я носила то, что носила она, говорила то, что говорила она, и делала то, что делала она. Дома это был наш всегдашний больной вопрос, но кажется, в те три недели у моря Жизель не раздражало то, что я обязательно надевала такой же сарафан, как у нее, что я повторяла за ней каждое иностранное слово, какое ей удавалось подслушать. Она спокойно воспринимала то, что мне хотелось всегда держать ее за руку. Перед тем как мы выходили на дорожку, ведущую к пляжу, она причесывала мне волосы и расправляла платье, как у любимой куклы.По ночам, изможденные и счастливые, мы падали в нашу общую кровать, слушая, как странные и загадочные слова наших родителей вплывают в окно с каменной террасы, освещенной крохотными белыми фонариками, где ночью, после ужина, сидели две пары, пели, разговаривали и курили.В те редкие ночи, когда мне не спалось, я выглядывала из нашего номера и видела, как мой отец вскакивает из-за стола, стараясь отвлечь маму от громкого смеха немки. Жизель опиралась руками о подоконник и смотрела на взрослых, смотрела на нашего глупого, пьяного отца.Он загорел, из его рта свисала сигарета. Он носил чистую белую рубашку, расстегнутую до середины и открывавшую его смуглую грудь. Темные волосы разделял пробор. Он тянул мою маму танцевать, и пока они двигались под цыганское эхо музыки, ясно доносившейся из соседнего прибрежного ресторана, немцы вдруг замолкали. На меня находила паника: все было слишком правильно, слишком мирно, слишком спокойно. Должно было случиться что-то ужасное. Мы затаив дыхание смотрели на них в тот единственный миг между ударами сердца, пока неслышно плескалось море и музыка замирала, и тогда мы вместе выдыхали в тот громадный, невозможный провал ужаса.

Глава 21

Студенты обязаны научиться оперировать соответствующими статистическими методами проверки причинно-следственных связей.Я трясу ключами от машины перед лицом спящей матери. - Я должна знать, кто был мой отец... Я должна знать сейчас же.Она резко просыпается.- Расскажи мне о нем, потому что я больше не могу додумывать, это сводит меня с ума. Расскажи мне, или я сейчас же уйду из дома и пожалуюсь на тебя в социальную службу помощи детям. Заберу Холли, выйду замуж за Сола, и ты нас больше никогда не увидишь.- Ты городишь чепуху. Ты знаешь, кто был твой отец. Мамино лицо синеет в полусвете, но почему-то в его чертах угадывается облегчение.- Нет. Не знаю. - Я показываю ей дневник в тканевой обложке.- Где ты его нашла?- Какая разница, взяла и нашла.Она пытается вырвать дневник у меня, но я швыряю его в угол комнаты, и все бумаги выпадают и разлетаются в темноте.

ИСТОРИЯ ВЕСЛЫОна сидит в летней даче, чуть поодаль от сытой после обеда компании. Она смотрит на реку. Ее небольшой живот между узких бедер округлился. Она проводит рукой, оснащенной обручальным кольцом, по тонкому хлопку платья, и ее пронизывают сдвоенные импульсы ужаса и экстаза. Шумный мужской хохот доносится на веранду, женщины умолкают, и, когда она поднимает голову, все женщины уже молчат, глядя на нее полузакрытыми глазами. И тогда одна из них встает со стула.- Кое-кто приехал.Главная дверь со скрипом открывается, объявляя появление нового члена дачной компании.- Это Томас.Она наклоняет голову назад, чтобы лучше слышать его шаги. Глаза у женщин распахнуты, кроссворды брошены, флаконы с лаком для ногтей закрыты, сонная послеобеденная непринужденность нарушена скрипом двери и прибытием молодого доктора.- А его вообще приглашали? - спрашивает Веслу стоящая рядом женщина, и все они поворачиваются и смотрят внутрь дома.Весла не отвечает, она молит о том, чтобы он не увидел ее в профиль. Она морщит губы в гримасу, чтобы он не узнал ее с таким безобразным выражением лица, даже если увидит. Но Томас ее не замечает, он тихо разговаривает с обслугой, которая предлагает ему водку, кофе, клецки или, может быть, вам угодно холодных мясных закусок? Она слышит, что он отказывается, ставит докторский саквояж на стол и идет на дымный балкон. Смех прекращается, и все слушают, и порыв ветра пробивается сквозь ветви высоких деревьев, окружающих летнюю дачу.Все услышали, как Томас попросил Мишу отойти с ним на пару слов. Нужно обсудить результаты некоторых анализов, простите, что прерываю, но это важно; surgos, срочно, говорит Томас, прибегая к венгерскому слову, оставленному на непредвиденные случаи, к слову, от которого загорается смысл в легких, наверху, которое вылетает изо рта, как резкий удар в шею, к слову, он это знает, которое уважают политики и с которым будут считаться. Миша просит прощения у присутствующих и ведет Томаса в сарайчик сбоку от дома, в котором мужчины все приготовили для вечернего покера. Внутри лампочка, карточный стол и пять стульев.Весла думает, каково бы это было, если бы она встала со стула и пошла прямо к Дунаю, почувствовала теплую водy у шеи и ледяное течение у ступней, выплыла на середину и, вдохнув напоследок, погрузилась с головой. Она представляет себе крики на берегу, как со стуком распахиваются деревянные двери сарая и появляются Миша и Томас, наконец-то вместе. Потому что течение относит Источник их бед на юг, на дно Эгейского моря.Женщины решают переодеться в купальники и идти на берег разноцветным сборищем шляп, шезлонгов, пляжных сумок и смуглых ног. Одна из молодых девушек предлагает Весле руку, но Весла качает головой и остается сидеть, вытянув шею в сторону сарая, где все по-прежнему тихо.Через двадцать минут, когда женщины почти все собрались на узкой полоске пыльного пляжа, остальные мужчины хлопают резинками на жирных волосатых животах и вываливаются из дома, как подростки, вместе бегут к реке. Женщины визжат, смеются и выплевывают песок.Под восклицания на берегу дверь сарая открывается и захлопывается. Весла поворачивается и видит, что из сарая высовывается белая рука, а другая рука ударяет по ней и отпихивает назад. Миша прислоняется к двери, закрывает ее па засов. Медленно подходит к веранде, его тяжелый подбородок застыл в гневе, а лицо вдруг кажется ей страшным.Он становится на колени рядом с ней, смотрит па остальных, берет ее за руку и сжимает так крепко, что она боится, как бы он не раздавил ей пальцы о кольцо.- Весла, скажи, что он мой.- Конечно твой, - лжет она, не зная ответа. Миша встает, на его лицо уже вернулось нормальное выражение, тени падают па него, как старые листья, соскальзывающие с камня под проливным дождем. Потом он проходит в дом, и через пять минут его смуглое, стройное тело бросается и реку, и он заплывает так далеко, насколько хватает сил. Она берет холодную куриную ножку и выходит на берег, натягивая шляпу на уши, глухая к крикам, доносящимся из запертого сарая.

Студенты должны освоить медицинскую этику, понятия милосердия, непричинения вреда, моральной свободы, согласия, конфиденциальности, разглашения, справедливости.

«Это истинный талант, дорогая, уметь придумывать не меньше дюжины причин, из-за которых ты в любой момент можешь почувствовать себя ниже плинтуса».«Выхолит, я очень талантлива».Через четыре часа после маминого рассказа я сижу в круглосуточной забегаловке, где подают жареных цыплят, и жду Сола, пытаясь не таращиться на груды картошки и тарелках на соседнем столе и не думать о том, какова она на вкус со сметаной и маслом. Я все время чувствую, что все вокруг меня шумит, что все вызывающе реально, хотя и кажется сном, и все неверно, как будто в этом нет ни крупицы правды. Единственный способ не дать голове распухнуть и лопнуть, не дать себе провалиться во тьму - цепляться за реальные предметы: ложку, куриные кости, сигарету, дрожащую у меня в руке, картофельное пюре, часы. Потому что существует только эмпирическое, если все, на чем ты основывала свою жизнь, превратилось в ничто, и ноль. Если отец тебе не отец, и все, что тебе говорили, - это ложь, ложь, ложь.И у меня есть доказательство, улика в виде фотографии, подшитой в архив. Но я еще не смотрела на Мишину фотографию. Она выпала из тетради на пол лицом вниз. Я только прочитала надпись почерком моей матери на обороте: «Миша Ковач, 1971 год». Потому что существует возможность, что, если я увижу его глаза, контур лица и подбородка, мне все станет ясно.Сол приходит в тот момент, когда я заказываю нам комплексный куриный ужин со всем, что полагается, и крепким портвейном.- Почему ты любишь людей, которые не отвечают тебе взаимностью?»«А я думала, может, ты за меня заступишься», - ухмыляюсь я, когда Сол садится в кабинке напротив меня.Вот опять, опять ее отрицание, опять эта вредительница, всегда готовая подать голос и всех разогнать, но и хочу поговорить с Солом. Мне нужно, чтобы он сказал мне, что любит меня, что я не такой уж жуткий человек, дочь, подруга, что я заслуживаю правды. Я пытаюсь не прислушиваться к ее голосу, который обожает набрасываться с руганью на любого, кто подходит ко мне. И хочу наполнить пространство между прощаниями и приветствиями бездумной, праздной болтовней, обычным картофельным пюре, чем угодно. Слова могут меня защитить; в этом же весь смысл групповой терапии, не так ли? Проговорить это вслух, очиститься от страшных мыслей.- Я спросила у нее, я спросила у Веслы, кто мой отец.Сол внимательно смотрит на меня, вытирает запачканные чернилами руки о салфетку и наливает себе вина. Он молчит, ждет вспышки гнева или плача, но ничего такого не происходит. Наоборот, я протягиваю ему фотографию, словно давно ожесточившийся полицейский на телевидении, который перечисляет раны на теле жертвы.- Вот он, это Миша.Сол берет снимок и нервно закуривает. Он смотрит на фотографию, потом на меня, потом опять на фотографию, сравнивает.- Весла сказала, что он утонул, когда плавал в Дунае, после того как Томас сообщил ему плохие новости о его здоровье, но она клянется, что я от Томаса.- Но ты ей не веришь?Я пожимаю плечами и беру у Сола сигарету.- Она говорит, что как только увидела меня, то сразу поняла, что я не от Миши.Сол прикусывает щеку и наливает себе еще вина. Официанты затягивают песню на португальском, низко и заунывно; их голоса наполняют меня печалью слишком долгого плача и моря.Я смотрю на снимок.- Ты сама-то видела его? Я качаю головой:- Не могу. Пока не могу. А что?Мне кажется, что от этой улики все станет ясно, но, судя по тому, как Сол чешет голову и смотрит, я вдруг теряю уверенность.«Конечно, есть возможность, что ты законный ребенок».И если, несмотря на все эти годы, Томас ненавидел меня, считая, что я не от него, что тогда? Он не мог растратить на меня свою драгоценную любовь из-за вопроса, ответа на который не знали мы оба. Томас не мог задать важного вопроса, просто не мог прямо спросить у нее. Короче, Томас, если ты бродишь где-то здесь в своем полупризрачном существовании и любопытствуешь, были ли у тебя основания не подпускать меня к себе, не переключайся, потому что сейчас мы можем найти ответ.- Что, Сол? Сол кусает губу.- Ну, если уж на то пошло, мне лично всегда казалось, что ты очень похожа на Холли и твою маму.- О чем это ты?Он роняет снимок под стол и наклоняется за ним, его голос доносится из-под огнеупорной пластиковой столешницы.- Скажем так, у твоей мамы характерная внешность.

Состояние упадка сердечной деятельности зачастую характеризуется не просто ослаблением силы сердечных сокращений, а перегрузкой сердца венозным оттоком.

Когда Сол спит, что бывает нечасто, его сны - это тысяча бегущих потоков, которые никогда не сливаются в один. Из них никогда не получается озеро или даже пруд. Я знаю, что иногда он боится заснуть, он не спит и долго наблюдает за мной, как сегодня, когда его что-то волнует. В последнее время это что-то - я.Сегодня я принимаю таблетку снотворного и предлагаю Солу, но он отказывается. Сол литрами глотает виски, ибупрофен и кофе, часто все вместе, хотя я, как медик, советую ему этого не делать, но при этом проявляет странную принципиальность в отношении снотворного: либо он заснет сам, либо не заснет вообще. От перевозбуждения и плотной еды я больше не в силах бодрствовать, поэтому мы долго, медленно, томительно занимаемся сексом, мы оба хотим забыть о событиях ночи или, по крайней мере, довести себя до крайней усталости и расстаться с ней. В конце концов, мы засыпаем, во всяком случае, я. На самом деле я никогда не видела, чтобы Сол мирно спал. Я всегда засыпаю раньше его, а просыпаюсь позже. Раз или два я видела, что он лежит, накрыв голову рукой, но, когда я заглянула в его убежище, он посмотрел на меня открытыми глазами под дрожащими ресницами. По большей части мы, как сегодня, засиживаемся допоздна, разговариваем и занимаемся любовью, чтобы заснуть.Еще Сол суеверен; он считает, что обладает мощной энергией. Взять, например, его идею, что, когда он проходит мимо уличных фонарей, они гаснут. «Видела?» - говорит он, когда мы проходим мод фонарем и тусклый оранжевый огонь потухает. Мне никогда не хватает духу сказать ему, что, когда я иду по улице, фонари тоже вспыхивают и гаснут, что дикие и бродячие животные подходят ко мне и приносят дары в виде обглоданных костей прочие мифологические послания. Может быть, бессонница дает ему загадочные способности, позволяет видеть странные вещи, понимать логику внезапных проявлений силы и диких зверей. Может быть, она дает ему возможность писать о несчастных случаях, произошедших по халатности, об убийствах, совершенных глубокой, набухшей ночью. Но может быть, это просто невыспавшийся подросток, которому нужно выпить на ночь кружку теплого молока.Однажды я рассказала ему о том, что Холли на соревнованиях видит папу, и тому подобное, но это его не обескуражило.- Она видит его живым, как будто он обычный человек? - спросил он, будто подтверждал, а не интересовался.- Да, она говорит, что так, но я хочу сказать, кто знает, что там на самом деле?Он пожал плечами и отвел глаза.- Что?- Ничего... Просто я думаю, что тебе не надо слишком волноваться из-за пустяков. По-моему, тут нет никакой проблемы. Бывает, люди кое-что видят.«Тебе никогда его не удержать, он бросит тебя, как все остальные, он...»«Заткнись хоть на сегодня, а?»Утром я сжимаю кулаки, стоя в душе под горячими потоками воды, потом одеваюсь, проглатываю чашку растворимой бурды, которую Сол называет кофе, и оказывается, что мне уже лучше, что все слезы выплаканы и глаза сухие. По крайней мере, я могу подумать, как избавиться от надоедливого гула ее фальцета, даже если все еще больше запутается, а не прояснится. Да, у меня такое чувство, как будто я что-то начинаю, как будто я в конце концов научусь быть...«Счастливой?! Разрушаешь собственную семью и собираешься быть счастливой?!»«С каких это пор тебе есть дело до моей семьи?»Тогда она замолкает. Я выбегаю на улицу, надеваю солнечные очки, волосы еще мокрые. Сол ждет меня в машине. Я сажусь в нее, и он просовывает руку между моих скрещенных ног, закуривает, наполняя дымом уже прогретый, как в воздушном шаре, воздух, и поправляет зеркало. Когда мы останавливаемся на светофоре, он наклоняется и целует меня.- Ты похожа...- На кого? На что я похожа?- Сегодня ты похожа на твою сестру.- Невозможно. Может, не будем сейчас о ней говорить?- Ладно, извини, просто я тебя еще не видел в этой футболке.- Это моя футболка, видишь. - Я задираю ее перед Солом. Он облегченно смеется, рад, что я решила обратить это в шутку.Город еще не оттаял, он еще поднимается после долгой летней ночи, появляется из выдохшегося кондиционированного мрака. Дворники оставляют туман конденсата, и мы следуем за ним.Сол паркует машину, и мы идем по широкому газону между парковкой и больницей. Он пытается сделать колесо на траве, но он далеко не такой умелый гимнаст, как Холли, и всегда приземляется на мягкое место. Мы входим в мрачный зеленый коридор педиатрического отделения, поворачиваем в боковую дверь. Толстяк в расстегнутой рубашке и стоптанных тапках волочит ноги по коридору и смотрит на нас с кривой, бредовой ухмылкой. Сол ухмыляется в ответ. Я думаю, как странно, что я снаружи, а не внутри, в палате. За свою короткую взрослую жизнь я успела побывать по обе стороны, и как студент-медик, и как пациент; для окружающих безопасно, опасно для меня.Мы стоим у толстых стальных больничных дверей в отделение Агнес. Я вижу Агнес сквозь круглое окошко, она меня ждет. Она сжимает золотую сумочку, у нее на лице обычная подозрительная гримаса и ярко-голубые тени.«Она заставит. Заставит его полюбить ее».- Что с тобой?- Ничего.Он притягивает меня к себе, и я ощущаю его своеобразный, нейтральный, пыльно-мальчиково-древесный запах и машу Агнес поверх его плеча.- Пока, Жиззи, поосторожнее тут с психопатами. Развернувшись на пятках, он идет вниз по коридору,тихо насвистывая, прикрываясь руками от раннеутреннего психбольничного солнца. Он что-то говорит, но слова теряются в лязге металлических подносов, доносящемся издали.- Что? - Я поворачиваюсь к нему.- Потом, - говорит он и показывает в будущее.И убегает.В тот день после работы я пару часов читаю в библиотеке, потом прохожу мимо кафе, где мы с Солом договорились встретиться. Я вижу его в окно, он курит сигарету и отгадывает кроссворд, дожидаясь меня, но я не вхожу. Вместо этого я иду домой. Дома никого нет, поэтому я достаю мамины весы и взвешиваюсь, замечаю, что набрала два килограмма после ссоры и куриного обжорства. Я обещаю себе завтра поголодать и опять выхожу из дома, иду по низким улицам, освещенным оранжевым светом, где только панки на скейтбордах и владельцы домов, выключающие дождеватели. Я сажусь на широкий бордюр и смотрю, как граница вечернего летнего неба переходит в странный бордово-синюшный цвет, и вдруг чувствую себя полностью парализованной. Я не привыкла к тому, чтобы кто-то меня ждал, чтобы кто-то (может ли это быть?) меня любил. И я бы соврала, если б сказала, что не помню неопределенный ужас любви, который внушала мне Ив. Это еще одно жуткое свойство любви: если ты любила, то уже не можешь вернуться к тому, чтобы не любить. Единственный известный мне способ жить без любви - это голодать, учиться и пытаться задвинуть Ив и все, что она для меня значила, в самый дальний угол сознания, и так было с тех самых пор, как... как...«Бросай, или бросят тебя. Правила боя просты».Пот прошибает меня по всему телу, неконтролируемый приток пота, как будто меня сейчас стошнит.«Он все испортит».И я понимаю, что она права. В буквальном смысле слова Сол ничего не испортит, то есть в отношениях между ним и мной, но есть еще отношения между мной и ею. Если я впущу его, я выпущу ее. В конце концов, я должна буду прекратить ее педантичный контроль за тем, что я ем, что говорю и делаю. Это же и есть отношения, не так ли? Когда идешь на уступки ради другого. Я понимаю, что вещи, которые я считала безопасными, на самом деле опасны. Разве так же было с Ив? Плавный изгиб ее живота, тепло ее соска, идеальный ритм наших шагов на асфальте и то, как наши тела подходили друг другу, когда мы спали, все это обладало обманчивой гармонией, потому что в действительности мы были безрассудны и неопытны, и даже спокойные минуты, проведенные вместе, казались опасными и скоротечными.«Любовь проходит, верно?»Я вытягиваю из кармана вялую сигарету и думаю: разве не ради этого я работала в клинике долгие недели, не ради того, чтобы сломать однообразие контролируемых дней, освободиться от ее жеманной жестокости, ее пощечин на моем лице? Но как я могу открыться перед Солом, когда что-то во мне цепляется за регламентированный покой, за то, чтобы меня контролировал и проверял невозможный надсмотрщик, желающий превратить меня в крохотный клочок костного мозга; когда я такая худая, что дальше некуда, никто не может меня обидеть.Но вот же его губы, изогнутые в виде сердца, когда он рассказывает анекдот, его курчавые волосы, тонкие изящные брови, из-за которых он выглядит театральным, мелодраматичным. Вот то, как он смотрит на меня иногда, думая, что я не замечаю, как будто дает обещание или молится.Сол другой. Он не Ив и не Томас, он сам по себе. Что есть такого в его уникальности, чтобы заставить меня верить в то, что любовь всех нас сделает лучше? Может быть, Сол перестанет так много пить, начнет больше спать, я наберу несколько килограммов, мы будем выглядеть не такими отмеченными жизнью, не такими изможденными. Или, может, мы вообще не изменимся, я не знаю.«Вот! Ты не знаешь, чувства меняются. Каждый день».Но ей невозможно ничего объяснить; у нее все должно быть конкретным. Мы должны полагаться только на свою способность набрасываться, атаковать и выживать за счет охоты на остальных, на скудную избранную дичь. И все-таки она стала необычно молчаливой, вдруг стала слушать.Я возвращаюсь к дому по серым улицам. В домах работают телевизоры. Они освещают гостиные голубоватым светом. День остывает, тротуары пахнут жевательной резинкой и свежепостриженной травой, и мне безопасно и этом странном мире пригорода, окруженном блестящими иностранными машинами и нелепыми садовыми украшениями в виде гномов; если бы я захотела, мне никогда не пришлось бы отсюда уехать.Но она не может просто позволить мне жить в свое удовольствие, не может позволить мне ехать на обмане по гудронированной дорожке в трещинах, которую Томас чинил в последний раз еще в семидесятых.И тут слова из уголка ее рта, невольные, как плохо замаскированный кашель курильщика:«Только помни, что для тебя любовь всегда предательство».

Глава 22

Я сижу у дождевателя, отколупываю кожу с ног, чтобы потом надеть носки. Подъезжает Сол. Я чешу ребра, которые еще болят, но это приятная боль выздоровления. Я крепко завязываю шнурки. Сол выходит из машины и становится надо мной. - Собираешься на пробежку?- Ага.- А где твоя сестра?- Не знаю.Он снимает солнечные очки и смотрит на улицу, как будто ждет, что Жизель материализуется из тихих пригородных газонов. Его взъерошенный профиль наклоняется к его же длинной летней тени, и па секунду он кажется нерешительным, растерянным.- Не возражаешь, если я пробегусь с тобой?- Тебе нужны кроссовки, в этих ботинках не побегаешь.Он смотрит на пыльные ботинки.- Подожди.Я вхожу в дом и нахожу любимые папины тенниски, зарытые под кипой ботинок, газет и зонтов. «Стэн Смит».Я выхожу из дома, а Сол поливает каких-то ребятишек из дождевателя. Я протягиваю ему кроссовки. От него пахнет маслом сандалового дерева.- Здесь нет поддержки для стопы, но это лучше, чем ничего.- Спасибо. Послушай, Холли. она не звонила, не передавала чего-нибудь? Мы должны были встретиться после работы...Я качаю головой и гляжу, как он наклоняется, чтобы завязать шнурки, и мне хочется дотронуться до его волос.- Разве тебе не нужно быть в школе? - Брови Сола съехались у переносицы.Я пожимаю плечами:- Сегодня последний день.- А.Сол чуть хмурится, разминая ноги.Он выбегает впереди меня, уверенно перепрыгивает через канавы в кроссовках покойника. Я бегу за ним, считая шаги между нами, собираюсь догнать, но сдерживаю себя, потому что я хочу бежать долго, пока время измеряются тротуарами, пустыми улицами и одинаковыми, выученными наизусть домами. И я думаю: «Сегодня последний день школы, и я, как обычно, прогуливаю». И еще я думаю, посылаю ей тайную телеграмму, чтобы она зажала уши.Мы движемся, как лунный свет на волнах. Пробегаем через теннисный корт, и Сол нарочно цепляется за сетку.- Господи, стой! Мне надо передохнуть!Я делаю колесо вдоль линии разметки, мотыльки кружат в розовом флуоресцентном свете, и пара не первой молодости не может решить, то ли смеяться над нами, то ли ругаться на нас. Мотыльки взрываются пыльными облачками, пыль на их крылышках летит в белый воздух, а пара пытается выяснить счет:- Тридцать-ноль или сорок?Сол красный и потный. Он перепрыгивает через сетку и выбегает на корт.- Бежим до «Дэйри куин». Кто прибежит последний, платит.- Идет.И я бегу, легко обгоняю его на длину спящего кита, которому снятся плавные подачи и желтые мячи, вылетающие за пределы поля.Когда мы возвращаемся, в доме темно. Сол открывает все окна на кухне и просматривает полки в поисках чего-нибудь съестного.- Эй, у тебя мама когда-нибудь ходит в магазин? Как тебе консервированный суп с моллюсками и крекеры, а, Хол?- Отлично,Он включает радио, там играет джаз.- Ну, как ты поживаешь? Попадала еще в какие-нибудь драки?Он смотрит мне в лицо, решая, можно ли ему улыбнуться. Я разрешаю.- Ну, в общем, у нас в школе привыкли нас выставлять. Когда Жиззи было семь лет, ее отправили домой с запиской, где говорилось, что мама должна ее причесать. Однажды меня отправили домой за то, что я пришла без белья.Я пожимаю плечами, Сол помешивает суп, и кухня наполняется звуком его легкого смеха. «Он мужчина, - думаю я. - Здесь со мной мужчина». Потом у меня появляется странное ощущение оттого, что я вслух сказала слово «белье».Я выбрасываю протухшие цветы из вазы в раковину. Мы одновременно тянемся к крану. Наши руки сталкиваются на секунду, и тогда его пальцы сжимают мне запястье маленьким браслетом.Я бросаю полупустую вазу, которую он подхватывает, потом льет воду мне на голову и смеется. Я поворачиваю кран вверх и свободной рукой брызгаю ему в лицо. Он смеется и кричит, позволяя мне брызгаться, но не отпуская мою руку, он не отпускает мою руку. Потом он сует запястье мне в ладонь, как будто мы играем в тайную гадальную игру. Другая рука вспархивает на мое бедро, как тусклая, тихая птица, и взбирается по мокрой футболке, неуверенно, как будто не знает, то ли улететь, то ли сесть. Он отпускает меня, и мои руки могут обвиться вокруг его плеч, и я чувствую, какой он сильный, как мало нужно мне, чтобы склониться перед ним и открыться.Я чистый, изящный лук, а Сол тонкая, изящная пикирующая стрела. В моем горле сухое эхо бессмыслия; куда мы бежали и кто оставил нас позади, пока мы гнались за чем-то. И соль, которая бежит из наших глаз, это не пот, который впитывают его волосы, словно кровь, это я и мое имя, которое он произносит снова и снова в нашей кухне, я, которой он касается губами, он касается губами лба, щеки и шеи. И в этот миг звук закрывающейся двери отрывает нас друг от друга. И наши минуты рвутся, потому что мы отскакиваем друг от друга, я бросаюсь на деревянный стул в другом конце кухни, и у него на лице внезапная паника, когда он прислоняется бедрами к кухонному столу.Жизель входит на кухню и бросает сумку в угол. Вот что она видит, когда оборачивается и смотрит на нас: меня, я тяжело дышу, сижу в углу мокрая, и Сола, он глядит поверх ее головы, неуклюже расставляет миски и ложки руками, которые были птицы, а теперь преступное орудие.- Привет, красотка. - Он брызжет в нее водой, и она смотрит ему прямо в глаза, которые теперь похожи на скользкий уголь.- Уютно устроились. Занимались водными видами спорта?- Где ты была?- Ну, так, там-сям. В общем, пошла позаниматься в библиотеке.- Ты уверена?- Уверена.- Я думал, мы договорились встретиться.- Извини. - Губы Жизель кривятся в злой гримасе.- Хочешь есть?- Нет.Она бросает взгляд в мою сторону, настолько опытный, что я отворачиваюсь от нее и таращусь на свои линяющие ноги. Наступает секунда, одна секунда, мирного молчания, когда мне верится, что Жизель ничего не видела. Но потом секунда проходит.Жизель смотрит на мокрый пол и на нас обоих, ее лицо морщится, она знает, не догадывается, а знает.- Так где ты была? - настаивает Сол.- Я уверена, что это далеко не так интересно, как то, чем вы собирались заняться.- Скажи мне, где ты была, Жиззи. - От его раздражения, которое хуже его же вранья, я холодею.- Что она глухая, это я знаю, но разве ты тоже глухой? Я же сказала, я была в библиотеке.Ее улыбка - холодный спазм боли, и весь ее гнев и знание врезается в Сола. Я хочу встать на линии огня и отклонить его, чтобы она знала, как мы были одним целым, а не двумя разными существами, на секунду застигнутыми в одной клетке. Но прежде чем я успеваю встать между ними, Жизель прижимает руки ко лбу и низко стонет.- Какого черта, Сол! Она бросается ему на спину.Он роняет ложку, которую сжимал в руках, и закрывает лицо. Он идет по коридору, Жизель висит на нем и кричит. Я хватаю ее за футболку, чтобы остановить ее воздетые руки, которые бьют его по затылку. Я оттаскиваю ее, потому что он не защищается, не сопротивляется, но позволяет ей, как позволил мне войти в него на жаре, позволяет нам взять верх.- Ешь свой чертов суп! - кричит она, тащит меня на кухню за растянутый подол футболки, а потом широко размахивается и сталкивает кастрюлю в раковину, ошпарив нас обеих.Я виновата, да, потому что ты права, Жизель, мы не должны делиться всем, что у нас есть. Но в следующий раз, когда ты набросишься на меня, я буду готова. В следующий раз, когда ты придешь, раскачиваясь своим мешком костей и забот, я буду знать, куда бить.Прямо в зубы.

Глава 23

Колотые раны сердца обычно вызывают острую тампонаду.

«Любовь стала непопулярна. Она не ждет благодарности. Она благородна. Не ожидай ничего в награду. Верь в себя». Это написал кто-то на двери в туалете бара, и каждый раз, когда я поднимаю голову от унитаза между плевками и рвотой, я вижу надпись. После того как я вышвырнула Сола из дома, а Холли в раковину, я сижу в баре и пью мартини до тех пор, пока не теряю способность чувствовать что-либо, кроме маслянистой, соленой плоти зеленых оливок и алкогольного рассола.И я остаюсь там после вечерней толпы до закрытия. Я пытаюсь увидеть смысл в тех словах, извергая каждый кусочек еды и яда, который содержится во мне. А потом с бритвенно острой сентиментальностью человека, напившегося до чертиков, я понимаю ее, и эта туалетная философия незнакомого человека становится частью меня, как шрам на лбу Холли стал частью ее.Когда-то в жаркий летний день наш отец крикнул: «Посмотри, какое солнце!» - а наша мать, она только что вышла из машины, чуть не уронила Холли на бетон - головой вниз. После этого у нее на лбу остался шрам, он идет от волос до левого уха.«Ты потеряла то, над чем больше всего тряслась».В тот день солнце и луна висели, словно огромные шары ковкого пламени в великом северном небе. Папа был прав, это было потрясающее зрелище, но у Холли вид был далеко не так же хорош.И вот я здесь, в туалете бара, все думаю о том шраме и хорошо наложенных вшах на голове моей сестры, о шрамах, которыми мне хочется разукрасить голову Сола, пока эти слова смотрят на меня: «Любовь непопулярна. Неблагородна... ни любви, ни награды. Верь в любовь. Нелюбовь. Верь в себя».Я пытаюсь привести мысли в какой-то порядок, измерить память, предательство, разобраться в наших историях, думая, что, может быть, если я поставлю ее историю рядом со своей, я смогу подойти ближе к Солу, понять его. Потому что он любит и ее, он часть моей истории и ее.Мои родители соскоблили Холли с земли, и через час она с довольным видом сосала апельсиновый шербет в отделении неотложной помощи. Я сижу на полу в туалете, пока от памяти о том лунно-солнечном дне и выпивки у меня не начинается такая колоссальная головная боль, что я уже не могу думать ни о чем, тем более о скоротечных контузиях любви. Тогда я вырубаюсь, и мне спится, что к моему лицу прикреплены провода, как пиявки, руки привязаны внизу, и сквозь ладони проскакивает электричество. Когда я просыпаюсь; осколок острого зеленого стекла на полу режет мне руку, и я знаю, что это знак. Я вырезаю на руке букву, вырезаю сверху, чтобы видеть, как кровоточат неровные края: С.С - это скорбь, это все, чего я не могу сказать. С - это слабость и тошнота, мое наказание.

Помните, профилактика лучше лечения: избегайте неосторожного обращения с острыми предметами.

«Здравствуйте, меня зовут. Ты. Ты. Жизель. Я. Она».Что такое предательство? Что такое предательство, разделенное на двоих? Что такое предательство? Такое что, твое предательство. (Еще раз.)«Предательство измеряется тем, что тебе предлагали и потом отняли. Черт, какая ты дура, ты что, не запомнила еще?»Сердце забывает то, что помнит тело. Я пытаюсь встать с пола в ванной, и она проталкивается к моему лицу и выкрикивает оскорбления.«Неужели ты ждала, что он тебя полюбит?»Она хлопает меня по плечу, моя голодная, сомневающаяся спутница. Она всегда со мной, как ревнивая склонность, дрожащие колени, слабый желудок, больное сердце, этот голод - ДНК, которую нельзя переделать.От нее трудно отделаться, как от блох или запаха дешевого одеколона. Она улыбается, задается, складывает руки, ее эльфийские пальцы выстукивают металлический ритм, похожий на лязг хирургических инструментов, падающих на металлический поднос. Как гений или горе, она свернулась внутри меня и не вычеркивает никакого зла, никакой критики.« Поднимайся, неудачница ».Иногда она британка. Иногда поэтесса. Иногда у нее тягучий южный акцент, когда она передразнивает меня. В другое время у нее длинные ногти и она натуральная японка. У нее грубый кошачий язык и улыбка светской львицы. У нее сумка «Шанель», она может перепить меня в любой момент, и она самая худая девушка, которую я знаю. Но она всегда, всегда права.«Я хочу, чтобы ты прокляла каждый раз, когда ты целовала его в щеку и думала, будто знаешь, что такое любовь».Ей нравится разгуливать в прозрачных викторианских пеньюарах даже в самые холодные ночи, чтобы насмехаться над моей дрожащей смертной натурой.Иногда поздно ночью она добра: она зажигает мне сигареты, наливает выпивку и тихо ждет, чтобы мы завели дружескую беседу.«С тобой нелегко, ты знаешь?»«Знаю».«А эта твоя сестрица...»«Не хочу о ней говорить».Но все больше и больше она напоминает львицу в человеческом облике: ее голодный железный взгляд нацелен на меня и никогда не отпускает. Ее глаза пронзают; она всегда, всегда готова наброситься, чуть только заметит уязвимое место. Когда я спотыкаюсь на улице, она смеется: доказательство. Но когда я одеваюсь и одежда висит чуть свободнее, она хлопает меня по спине и протягивает еще один свитер, моя львиная сущность.Она незавершенная, она суккуб: всегда готова к нападению, грязно ругается, умеет обращаться с ножом, у нее сине-белое, а иногда зеленое от крика лицо оттого, что она говорит мне о том, чего я не могу иметь. Когда мне удается справиться с ней, привязать ее к стулу в дальнем углу комнаты, заставить ее что-нибудь съесть, она улыбается своей сангвинической беззубой улыбкой. Она голодает с гордостью, ждет, как святая, ждет смерти от огня или крещения.«Вот когда», - выплевывает она уже в три часа ночи, а я не могу заснуть от голода.Она святая, она полностью принадлежит мне, и, когда я протягиваю руку, чтобы дотронуться до ее образа на моем лице, она висит сантиметрах в двух перед моим черепом. Тогда она высовывает язык, как яростный лев, который она и есть: она отгрызает мне пальцы кошачьими зубами; плотина дохлых пауков, щепок и костей. «Вот когда я больше всего тебя люблю».

Никакие новые методы или открытия не способны преодолеть трудности, возникающие при ранениях сердца.

Сегодня в группе, когда все отозвались обо мне, что я выгляжу хуже некуда, мы должны были читать наши сочинения о семьях, но я свое забыла, поэтому, когда очередь дошла до меня, я сказала:- Мой отец давно умер.Потом я рассказала им про тот раз, когда папа пытался научить меня гимнастике.До того все девушки жаловались на своих отцов. Мы шли по «дорожке Сильвии Плат», как говорила Сьюзен. Выходя в летний вечер, я услышала у себя в голове высокий шотландский голос Сьюзен и громко рассмеялась: «Мой отец возлагал на меня такие большие надежды, мой отец хотел видеть меня идеальной, тра-ля-ля, хрень собачья. Если женщина обожает фашиста, она сама виновата».Сьюзен утверждала, что Сильвия Плат - святая покровительница больных анорексией и женщин с комплексом Электры во всем мире, но мне всегда более-менее нравились ее стихи. Не часто бывает, что читаешь чужие слова, и боль, которая в них, мертвая десятилетиями, продолжает жить, чтобы у тебя от нее разболелась голова. Я думаю, об этом есть что сказать.Я рассказала группе о том, как однажды Томас вбил себе в голову, что я должна научиться идеально делать колесо. То, что я была пухлым ребенком с плохой координацией, которая предпочитали гимнастике чтение, его не останавливало. Мы были на переднем дворе, и каждый раз, делая оборот, я еле могла удержать тяжесть своего тела. Когда я оказывалась вверх тормашками, он держал меня за ноги.- Прямо!- Ой! Папа!- Держи прямо!Потом родилась Холли, которая научилась бегать раньше, чем говорить, Холли, умевшая делать твердые, быстрые и долгие броски бейсбольным мячом, у которой к семи годам был идеальный удар по мячу и которую вообще не надо было учить, как выполнять упражнения.Она не могла наиграться с ним, она бросалась ему в ноги, чуть только он показывался в дверях. Он был магнитом, к которому она ползла, когда еще не умела ходить, а когда научилась, его руки стали столпом утешения. В моих воспоминаниях она всегда их гладит, целует или как-то еще прикасается к ним. Мне и маме они казались сдвоенным существом, этот мужчина и его дочь.Но будет справедливо сказать, что «инвалидность» Холли компенсировалась моим растущим мозгом, и неуважение нашего отца к жирным и ленивым женщинам могло сравниться только с его неприятием глупцов.До того как он начал ворчать на меня из-за того, что я беру его вещи, до того как крики и скандалы стали шаблоном наших отношений, я вытягивала инструменты у него из карманов, пока она карабкалась но его спине и перекатывалась через плечи, когда он приходил домой с работы. Поэтому вместе мы определенно составляли прекрасную дочь. Кажется, вместе мы с Холли можем поделить по любого мужчину.

Часть вторая

Глава 24

Для восстановления сердечного ритма требуется немедленный разряд электрического тока или ангиопластика.

- Ты не можешь надеть черное на выпуск! - говорит мама.- Почему? Ты же надевала черное на свадьбу тети Джуди.- Это другое.- Почему?- У меня был траур. Не двигайся, Холли, или я воткну тебе в ногу булавку.Весла нарядила Холли в шелковое платье с набивным рисунком, похожее на лохмотья. Она придумывает, каким образом так ушить талию, чтобы Холлин торс был не так заметен.- Почему ты не дашь ей надеть мое платье?Я вишу на двери и задаю вопрос кротким тоном, Я чувствую слабость и сажусь на корзину для белья, чтобы не упасть в обморок. Это первый раз, когда я обратила внимание на Холли после ссоры. Она бросает на меня благодарный взгляд.- Хорошо.Мама встает и выплевывает булавки изо рта; это знак, что она опускает руки.Холли выбегает из комнаты, разрывая платье.- Слава богу, наконец-то заканчивает.- Еще бы не заканчивает, она пропустила только одну неделю.Холли кашляет в коридоре.- У тебя есть туфли? - кричу я.- А, туфли!Мы слышим, как она бежит ко мне в комнату. Надев мои туфли, она жеманно входит в комнату. Я издаю свист, а мама удивленно смеется. На длинном, обтягивающем черном платье разрез во всю ее левую ногу. Она посылает нам воздушный поцелуй, покачивает бедрами и потом, втянув щеки, важно вышагивает по коридору взад-вперед.- Холли, ты красотка. Честное слово, - говорю я, смеясь, и думаю, как бы отреагировала на это платье Агнес.- Это уж слишком. - Мама качает головой. Холли вытягивает из вазы гвоздику и берет се в зубы, и мама оборачивается ко мне:- Сол придет на выпускной вечер?Его имя не говорится вслух, мы неделями его не произносили. Ни одна из нас. И теперь, услышав, мы обе поворачиваемся на звук его имени, как будто сталкиваемся машинами.

Остановка сердца: опытные кардиологи умеют сразу же оценить нанесенный органу ущерб.

«Я же говорила».Каузальность. Закон причинно-следственной связи. Какие причины? Но нет никакого порядка. Нет кого-то или чего-то. Нет никаких прямых факторов, ведущих к исчезновению моего тела, хотя королева-львица уверена, что знает ответы на все вопросы:«Забавно».«Что?»«Что все мужчины в твоей жизни бросают тебя ради Холли ».Медицина когда-то была для меня чистой, легкой, логичной наукой; идентифицировать симптомы, установить источник боли, взять анализ крови и мочи, сделать метки, потом все сопоставить, выслушать пациента, перейти к дифференциальному диагнозу. Вот как я пришла к медицине, вот почему предпочла ее психологии. Вот почему мне хотелось устранять телесные повреждения, а не умственные.Нельзя залезть в чужие мозги. Нельзя понять, какими разными путями и куда идет счастье; нельзя отличить крик удовольствия от крика боли. Иногда боль едва различима. Нет ни барометра, ни справочника, а боль может обмануть. Даже в организме законы цепной реакции могут оказаться ложными. Вот почему людям всегда нужно мнение второго специалиста.

Важно понимать, что ослабление боли, не обязательно указывает на то, что заболевание, явившееся ее причиной, излечено.

Шагая по ухоженной кладбищенской траве, я думаю, не стать ли мне патологом. Мама слегка похлопывает по земле, уминая маленький холмик вокруг новой тигровой лилии, которую она посадила в ногах у Томаса. Она недолго стоит на коленях, протирает надгробную плиту тряпицей, выдергивает сорняки, наводит порядок.Холли ненавидит «камень», как она его называет, и объясняет:- Это не он, это просто место, где похоронили его тело.- Я знаю, но что же нам еще делать?Такой разговор у нас происходит каждый месяц, когда пора идти в церковь и навестить камень.- Это для мамы, а не для него или для тебя, это не для мертвых, мертвым уже все равно.Обычно в этот момент Холли начинает кидать одежду на пол и ворчит, что ей нечего надеть.Но мне нравится камень, он помогает мне разобраться. В последний раз, когда я видела отца, он тяжело дышал, как зверь, которому оторвали лапы. Вернувшись домой из больницы, мама глядела сквозь нас, а мы с Холли сидели напротив и глядели на нее, как два мини-зомби. Я думаю о разных ужасных и непредсказуемых вещах: трупах людей, умерших от сердечных болезней, которые мы анатомировали в университете, об их набухших артериях и венах, а потом я думаю, что, может, моя мысль стать патологом, в конце концов, не такая уж удачная.Я знаю, что Холли разговаривает с ним и видит его, так сказать, имеет с ним духовную связь и все такое прочее, но у меня все по-другому. Мне нравится хранить его образ со старых снимков 70-х годов: красивый улыбающийся мужчина с резкими скулами и полиэстеровыми воротниками. Его образ не может уйти с фотографий, он не может стать кем-то другим.Мой ум - безобразное место, что туда ни попадет, все может сгнить. И вообще, что бы я сказала, если бы он заговорил со мной, как с Холли? Что я могла бы ему сказать? Самое печальное, что я тоже себе это представляла. Я точно знаю, что бы я сказала, если бы отец явился мне среди белого дня с какими-нибудь своими призрачными советами. Я даже не дала бы ему открыть рот. Нет уж.«Ну и что? - сказала бы я. - Ты всего лишь остался тем же чертовым призраком, каким всегда был для меня», - а потом бы ушла.

В редких случаях пациенткам с сильной дисменореей может помочь расширение шейки матки для облегчения менструального кровотечения, но этот метод нельзя рекомендовать всем пациенткам в качестве общепринятой практики.

Сегодня я увидела ее по дороге в библиотеку на университетском эскалаторе. Как только она заметила меня, я отвернулась и побежала в обратную сторону по эскалатору, расталкивая людей и извиняясь. Но она, как всегда, догнала меня.«Что это ты делаешь?»Я почувствовала, как загораются огнем мои ступни. Я рвалась сквозь толпу, распахивались пластиковые пакеты, книги падали на металлические зубы эскалатора.- Осторожнее!«Как ты не понимаешь, что, кроме меня, у тебя ничего нет?»Она подходит ко мне, тихая, серьезная, как затишье перед бурей, она знает, что я не могу убежать. Посреди ночи, когда я стою на кухне, пытаясь заполнить грызущую пустоту в животе, она подходит ко мне вплотную и заводит свои нравоучения:«Иди спать, никакой еды тебе не нужно».«Но я хочу есть».«Мы никогда не хотим есть».- Нет, хотим, - вслух говорю я ванночке с йогуртом и отсыревшему пакету с картошкой фри, который Холли оставила в холодильнике. - Иногда люди могут проголодаться, и тогда им нужно что-нибудь съесть, - вслух говорю я, пытаясь переговорить ее, набиваю рот старой Холлиной картошкой, йогуртом, куском сыра и ломтем хлеба, всем сразу. Тарелка с печеньем, ломоть позавчерашнего стейка, в рот, в рот, в рот, а она говорит все громче и громче:«Но ты изменишься, когда доешь, ты растолстеешь».Она подходит ко мне в ванной и развязывает халат, разоблачая мой гордый надувшийся животик.«Господи боже, ты только глянь на себя».«Я и гляжу».Я вижу, как он выступает, мягкая складка кожи, упругая и уже не впалая, провожу по нему пальцами и думаю, как Сол клал сюда голову и читал газету, пытаюсь с ней спорить:«Людям надо питаться. Люди едят, работают и любят. Так поступают все люди, и так поступаю я».«Нет, только не ты. Только не мы, мы начисто лишены желаний, мы движемся, как стройные льны, мы не обжираемся, как ты только что...»«Но...»«Никакого но. Ой, это что еще?»Что-то горячее, мокрое и чужое у меня между ног. Я раздеваюсь, оказывается, из меня течет. « Кровь».«Да, кровь, мои первые месячные за три года». «Черт бы тебя взял!»Я встаю на колени, голая, кровь струится подо мной, теплая и гнусная на чистом белом нему. Дисменорея: прекращение менструации.Прекращение прекращения, конец конца. Она рывком сует мою голову к унитазу, я ударяюсь о край и обнимаю урчащий живот.«Ты вычистишь себя и будешь голодать, чтобы ничего этого не было».«Не буду».Живот кажется мне раздутым. Он скручивается, когда она хватает меня, сует пальцы мне в горло, и все, что и проглотила, валится вниз, вниз, вниз, в унитаз.«Давно мы уже не прибегали к этому трюку, а?»«Да уж».Я смываю воду и мок» унитаз и пол. Потом открываю воду в ванне и погружаю тело в обжигающий кипяток, вижу, как розовеет кожа, когда касается воды. Поднимается пар, и я кладу руки на свой уже не надутый живот и голову на край ванны.«На тебя противно смотреть...»«Я сделала, что ты хотела, оставь меня в покое, прошу тебя».Ее челюсти раскрываются, и я вставляю голову между блестящими резцами, кладу на ее теплый язык и вырубаюсь - зубы смыкаются на моем черепе.«Ты же знала, что этим кончится. Я уйду, когда ты уйдешь. Вот в чем проблема, разве непонятно?»

Глава 25

Я играю со старшеклассниками на школьном дворе, и тут Рой кричит:- Тайм-аут. Эй, Холли! Тут твой дружок.И когда я поворачиваюсь посмотреть, над чем они смеются, я вижу его, его руки вытянуты над отверстиями в решетчатой ограде в виде ромбов. И мне неловко за него, он почему-то кажется таким маленьким по сравнению с большой зеленой оградой, которая нас разделяет. Я стягиваю бандану с головы и на ходу ее перевязываю, направляясь к нему. Я слышу жестяной стук баскетбольного мяча, отдающийся у меня и голове, и чувствую, что глаза парней следят за мной до самого забора. Я смотрю поверх холма за его спиной, чтобы и мельком не заметить его красоты или тревоги.- Привет, Сол.- Привет.- Нам не о чем говорить, не о чем.- Я знаю, но я не могу спать, я не могу заснуть даже на пару часов, у меня глаза болят оттого, что я не вижу ни твоей сестры, ни тебя.- Мне плевать! Ты никогда не спишь! Господи, и ты пришел жаловаться мне, что у тебя болят глаза?Я не хочу думать о его паршивых глазах. Не хочу говорить о них, хотя на нем солнечные очки, которые Жизель купила для него, и я не могу видеть его глаза, даже если бы и захотела. Я помню, как он в шутку жаловался, что очки слишком темные. Но я точно могу сказать, что ее подарок произвел на него впечатление.- Как она?- Нормально...Я молчу несколько секунд, а потом решаю: несмотря ни на что, Сол заслуживает правды.- На самом деле она неделю не встает с постели.- Она болеет?- Болеет. Слушай. Мне пора, мы проигрываем.Я пинаю кучку гравия. Один камешек отскакивает от колена Сола.- Ладно. Извини, Хол, - говорит он, отпуская меня.Я смотрю на него, открытого и пристыженного. Потом он тихим голосом, почти шепотом говорит нечто странное:Один риз мы гуляли по парку, и на земле валялся пластиковый пакет с вишневым пудингом. Она его подобрала, как будто сама его там забыла, и мы прошли еще немного, и Жизель села на пригорке и съела весь пирог. Не сказала: «Интересно, кто это оставил пудинг на земле», ничего такого, просто открыла пакет, как будто купила сама, и все до крошки съела. Без вилки, ложки, руками. Даже мне не предложила. Не в том смысле, что мне хотелось этого пудинга... Я вообще не люблю сладкое. И вишневый вкус терпеть не могу...Он молчит, взрывает ногой гравий, потом закуривает и вздыхает.- Я все время думаю о ней. Ты можешь хотя бы сказать ей об этом? - спрашивает он, засовывая руки в карманы.Он поворачивается и поднимается по холму, и часть меня обегает забор, прижимается к нему и не возвращается на площадку.И эта часть моего сердца, которая хватается за его спину, запутанная и расплывчатая, совсем не разбита. Сердце моей сестры тоже не разбито. Я клянусь, что не разбила его, когда снова держала его у себя в руках.Следующий день - воскресенье, и мы с мамой полтора часа пытаемся вытащить Жизель из кровати и при -вести ее в приличный для церкви вид.- Ты мне обещала, - говорит мама сквозь зубы, кипя от злости и рывком поднимая одежду Жизель с пола.- Что?- Жизель, ты обещала мне, что этого безобразия больше не будет.Мама хватает Жизель за руку и сжимает ее, показывая, какая она стала тоненькая. Жизель подскакивает с удивительной силой, выхватывает одежду у мамы и бросает на постель.- Оставь! - вдруг в истерике визжит она, вырываясь из маминой руки.За завтраком Жизель съедает кусочек хлеба, апельсин и яйцо всмятку, потом говорит маме:- Довольна?- У меня что, довольный вид? Я положу тебя в больницу, если ты опять будешь худеть.Жизель смотрит на маму, у нее большие, испуганные глаза.- Нет. - Да. - Ты не имеешь права, я уже взрослая.- Да? А взрослых надо заставлять как следует питаться? Ты знаешь каких-нибудь взрослых, за которыми надо постоянно следить?Жизель бросает на маму ледяной взгляд и берет последний кусок хлеба с тарелки.- Ладно.- Нет, я говорю серьезно, это не игра, посмотри на себя, на кого ты похожа... - говорит мама, натягивая летний плащ.- Ясно, я все поняла! Я ем, ем! - кричит Жизель, ее глаза наполняются слезами, и она пытается наскоро проглотить сухой кусок хлеба.Когда мы подходим к церкви, у Жизель почти нормальный вид, хотя у нее до сих пор спутанные и встопорщенные на затылке волосы, как у морской свинки, ее загорелые руки-спички торчат из синего платья, которое купил ей Сол, когда они только начали встречаться, но она выглядит лучше, чем раньше, на той неделе. Это первый раз, когда она вышла из дома за какое-то время.Мама предпочитает ходить в церковь примерно раз в месяц. «Ради вашего отца», - говорит она, хотя он никогда не ходил с нами, когда был жив. Ему нравилось в воскресенье сидеть дома в пижаме, читать газету, а потом, позже, если была хорошая погода, целый день в одиночестве возиться в саду.Мы все стоим прямо, но бедро Жизель прижато к моему, и она щиплет меня длинными тонкими пальцами, тянет за юбку, пытаясь рассмешить или заставить заорать от боли.- Прекрати! - шиплю я, еще больше выпрямляя спину. - Прекрати же!Мама сердито глядит на меня.Когда священник наконец-то начинает проповедь, Жизель падает на скамью, как артистка, и принимается выковыривать забытые фисташки из своей воскресной сумочки. Она открывает старый тюбик губной помады и собирает пух со дна сумки между пальцами. Тайком очистив фисташку, она предлагает мне зеленый орех, сует его мне в колени. Мама смотрит прямо перед собой, не обращая на нее внимания. Я беру орех и медленно жую его, и тогда голос священника уносит меня далеко от нашей маленькой местной церкви.Я думаю о сне, который приснился мне прошлой ночью, как будто Жизель засыпает меня листьями, а потом просовывает руки в пахнущую плесенью кучу. В лесу мы видели гигантских синих ласточек размером с арбуз и таких тяжелых от пыльцы пчел, что казалось, будто они сейчас лопнут, но вместо этого они благополучно летели по воздуху и улыбались нам мультипликационными мордочками.«Господи, я не знаю тебя, разве что в таких чувствах, какие бывают во сне. Дорогой Господи, я стараюсь молиться, но всегда отвлекаюсь. Дорогой Господи, пожалуйста, помоги нам, пусть мы останемся вместе, втроем, - думаю я, мысленно падая с Жизель в кучу красно-коричневых листьев. - Господи, надо ли мне рассказа ей о том, что я видела Сола? О том, что он сказал? »Священник говорит о том месте в Библии, где Иисус выгнал всех, кто осквернял храм, и что музыкальный канал и телевидение - это что-то вроде тех торговцем в доме Божием. Я открываю глаза, вижу, как Жизель сгорбилась на скамье с открытым ртом. Сегодня она кажется худенькой, слишком худенькой, чтобы держать свое длинное тело в синем платье. Жизель кутается в плащ, в церкви влажно. Я встречаюсь глазами с мамой. «Ей хуже», - передает ее встревоженный взгляд. Я обещаю себе завтра сходить с Жизель в парк на пикник. Глаза Жизель бродят но остановкам Христа на крестном пути - они ей нравятся больше всего в церкви. Она смотрит, как падает Иисус. Бедный старина Иисус, он тащит крест, падает, и все одновременно стараются с ним говорить. Потом Жизель раньше времени становится на колени и сжимает руки, словно какая-то набожная девочка: ее второе любимое дело в церкви - притворяться набожной.Я пытаюсь вернуться к молитве и закрываю глаза. Видишь, вот так всегда, я теряюсь, я слишком теряюсь в мире, чтобы сосредоточиться на вере, слишком увлекаюсь тем, что начинаю пересчитывать ребра Христа или ребра Жизель, или волнуюсь из-за того, что у меня порвутся шнурки перед пятничной игрой.«Дорогой Господи, прости мою леность. Дорогой Господи, я не могу сейчас говорить, потому что Жизель опять тыкает в меня острым мизинцем и смеется в кулак».По ночам, когда Жизель не может заснуть, она заходит ко мне в комнату. В последнее время она старалась разузнать у меня о папе, как будто я знаю что-то, чего не знает она, хотя она была намного старше, когда он умер. Она достает из моего шкафа разные вещи: свинью-копилку, спортивный носок, шариковую ручку с эмблемой школы Святого Себастьяна - летящим орлом. Она раздумывает над каждым предметом и вертит его в руке, а потом кладет на место.Она садится ко мне на кровать и чуть-чуть раскрывает шторы, чтобы выглянуть наружу. Потом берет холодными руками мои щиколотки и мягко их массирует.Когда уже поздно и я наполовину в лоне сна, готовая распрощаться с днем. почему, почему ее вдруг обуревают вопросы? Она хочет, чтобы я ей ответила.- Объясни.- Что? - Я ворочаюсь, притворяясь сонной.- Почему ты видишь папу, а я нет?- Не могу, - бормочу я.- Это потому, что он тебя любит больше, да? - Она трясет меня за руку. Потом прячет лицо в ладонях и говорит: - Мне постоянно снится, как он пытается что-то со мной сделать. Он привязывает меня к больничной койке со всякими проводами и прикрепляет ко мне какой-то аппарат, как будто хочет ударить током. Как будто хочет...Она широко раскрывает глаза и замолкает.- Никто не хочет тебя убить, глупая, это же сон, - говорю я.«Никто. Кроме тебя самой».- Я не говорила, что он хочет меня убить, - медленно произносит она, поворачиваясь ко мне лицом.- Я знаю, просто, ну, ты так сказала, как будто это думаешь.- Холли, он же никогда не сделает мне ничего плохого, да?- Да, - говорю я, обнимая ее усталое тело в бледнеющих тенях комнаты. - Никогда.

Глава 26

Многие пациенты, поступающие на хирургические операции, страдают расстройствами питания.

Что-то ужасное творится с моим животом. Другого слова не подберу. Он как животное, которое слишком долго били. Простыни намокают, спазмы до самой шеи. Боль резкая, горячая, отупляющая, загорается в середине матки. Кровь вытекает из меня волнами, будто несвязанными лентами.«В этом месте...»Тсс, говорю я. В кои-то веки я становлюсь сильной. Боль пульсирует, и я чувствую, как поднимаюсь.«В этом месте все говорят «Я тебя люблю» и притворяются, что это правда».

Глава 27

Каждый день я вижу, как ее остов сотрясается при виде еды, и голубые вены пускают корни у нее на лице. Я смотрю, как она увядает. Вижу, как ее глаза темнеют.Рано утром мама готовит для Жизель поднос с завтраком. Она ставит на него большую тарелку с яичницей, помидоры, сыр, лжем, хлеб, йогурт и дымящуюся чашку кофе с бренди и сливками. Она подмешивает в йогурт сметану, чтобы он стал пожирнее, и добавляет лишнюю порцию масла на каждый ломтик хлеба, чтобы украдкой, где это возможно, пропихнуть побольше калорий; она дошла до того, что стала обманывать Жизель подобным образом. Я молча наблюдаю за ней, ем кусок сыра, и, когда я беру поднос у нее из рук, она говорит:- Нет, я сама.- Мам, пожалуйста, давай я с ней поговорю.Мамины руки цепляются за поднос, а потом отпускают. Крупная слеза вытекает из ее когда-то золотисто-карих глаз, и она поворачивается спиной к раковине.Жизель сидит в постели, она кажется особенно бледной под своим легким загаром, как будто всю ночь не спала. Я сажусь рядом с ней и заплетаю ее дреды. Она стонет и ковыряется в яичнице, и я уговариваю ее глотнуть кофе и съесть немного мешанины из йогурта со сметаной и пару ложек джема, но потом сдаюсь.Я переворачиваю ее, сажусь ей на спину, надавливаю руками на позвоночник и начинаю мягко ее массировать.- Жизель, тебя любит столько людей, почему же ты не можешь полюбить себя хоть немножко?Я закрываю глаза и начинаю растирать ее шею, но потом чувствую что-то мокрое и смотрю на постель и вижу, что все простыни промокли от крови шоколадного цвета, одеяло у талии Жизель все вымокло в крови насквозь.- Черт, Жизель.Я соскакиваю с нее и бегу к двери, моя пижама в ее темной крови.- Звони в «Скорую», - говорит она, даже не поднимая головы, чтобы посмотреть мне вслед.Устроив Жизель на заднем сиденье машины, я сажусь впереди и бросаю украдкой взгляды на маму, думая в первый раз, что она кажется постаревшей. У мамы дрожат руки, когда она кладет их на руль. У нее резко обозначились морщины у глаз и губ, волосы вялые и седые, а раньше были золотисто-каштановые и густые. Я вспоминаю красивую фотографию моих родителей, которую нашла в старой тетради в сумке Жизель, она случайно выпала (я клянусь), когда я разбирала ее вещи для стирки. «Весла и Томас. Канада», - написано на обороте правильным почерком моей мамы с наклоном вправо. Там еще были всякие письма и пожелтевшие документы официального вида на чужом языке. Я засунула их в белую наволочку. Я принесу ее Жизель потом, может быть, если она попросит, или, может быть, сохраню фотографию для себя.Кажется, снимок сделан у Ниагарского водопада. На папе длинное коричневое пальто, волосы коротко пострижены в стиле пятидесятых, хотя уже семидесятые. «Папа, как так получается, что ты всегда отстаешь на десятилетия и при этом тебе все-таки удается выглядеть так хорошо?» На маме красно-черное платье в горошек с большим поясом, и он поддерживает ее большой живот. Новые иммигранты, счастливые и усталые, и еще чуть-чуть гордые.«Жизель, мы назовем ее Жизель, в честь ничьей матери».«А если будет мальчик?» «Я знаю, что будет девочка».Позади белым туманом поднимается водопад; мама с папой щурятся от брызг и солнца. Они вместе опираются на парапет, она усталая и поразительно красивая, с экзотическими тяжелыми веками. Я смотрю на Томаса на этом снимке, и у меня возникает чувство, как будто я выпила слишком много воды и она застревает где-то в трубах моего живота. Это ничто, или почти ничто, пустота за его глазами, несмотря на их счастье. Ничто.Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Жизель на заднем сиденье, она открывает глаза и видит, как кровь расцветает на лоскутном одеяле. Ее зрачки расширяются, они кажутся такими огромными на ее маленьком белом лице. Потом я вспоминаю, что Жизель одна из тех людей, которые никак не могут дождаться конца, даже если им весело. Например, на концерте или во время поездки на природу. Я боюсь, что она просто прорвется сквозь свою жизнь, не получив удовольствия ни от чего, кроме боли. И все же мучение Жизель ужасно и прекрасно, как испачканные белые платья из хлопка.

Глава 28

Кровотечение в брюшине приводит к значительной потере крови, что доказывает, как важно учитывать менструальную и сексуальную историю при обследовании женщин репродуктивном возраста.

- Капельница! Ты на капельнице? - говорит Сол и чуть сжимает трубку.В прошлый раз, когда я лежала в больнице и меня держали на внутривенном питании, меня это в некотором роде бесило, но теперь уже нет. Капельница шокирует людей, поэтому я гляжу на них, моргая, и выдавливаю измученную улыбку, но на самом деле мысль о том, что в меня воткнуты трубки, давно уже потеряла для меня новизну.У Сола кающийся вид, мне хочется его подбодрить, но, когда я пытаюсь что-то прошептать, оказывается, что у меня во рту трубка и говорить я не могу. Он приближает лицо ко мне. Я вижу на белой, гладкой поверхности его чистой кожи полоски растущей бороды. У него теплое дыхание, и я чувствую на лбу его мягкие губы.- У нас все получится, - говорит он шепотом, как в тот раз, когда мы сбили кошку на дороге и отвезли ее в ближайшую ветлечебницу, и Сол вздыхал всю дорогу, пока она лежала и умирала на заднем сиденье. Он мягко берет мою руку, и я засыпаю, прежде чем успеваю удивиться этим слезам, удивиться этим новым слезам.

В некоторых случаях эндометриоз принимает столь выраженные формы, что, если женщина желает сохранить репродуктивную способность, необходимо прибегнуть к резекции кишечника или мочевого пузыря.

Август, пять утра, первое лето без папы, и мы втроем пытаемся заснуть и маминой кровати. От дощатого пола поднимается жара и плывет надо мной бесконечными горячими волнами, вентилятор мешает воздух, но почти не разгоняет жару. Мне слышно, как в коридоре топают детские Холлины ноги, отбивая на полу неровный ритм.Топ, топ, бац.Топ, топ, бац.Конечно, Холли глуха на одно ухо; полмира для нее молчит, поэтому она даже не понимает, что разбудила пас. Мама стонет, привстает и зовет ее.- Холли!Топ, топ, топ, топ, бац.Я натягиваю подушку на голову; прохладная ткань успокаивает почти на десять секунд, а потом начинает душить.- Заткнись! - кричу я, бросая подушку в сторону маленького силуэта Холли, появившегося в двери.С волной жары пришла вшивая зараза и подкосила первый класс. Холли побрили наголо. Она ныряет на мою подушку и чешет стариковскую голову. Потом щелкает слуховой аппарат - включается. Ага.Она топает по полу пару минут, приподняв подол длинной хлопчатобумажной рубашки, которую решила надеть на этот ночной спектакль. Я ворчу на нее, но падаю на мамины колени, мне слишком жарко, чтобы продолжать атаку.Мама зевает и гладит мои длинные волосы.- Что ты делаешь, милая?Холли говорит уголком рта, будто строит из себя умницу:- Играю в классики.- Ой, какая ты смевшая! А теперь ложись спать, - говорит мама и хлопает по кровати у себя под боком, как будто выманивает кота из-под крыльца.- Ладно, только сначала кукольный спектакль! Холли делает руками такие движения, как будто говорят рты, как будто они лепечут невразумительную мешанину из чепухи, хихиканья и пронзительного смеха. Я смотрю на маму.- Послушай меня, я сейчас очень серьезна, либо ложись спать, либо сиди очень тихо.Холли замолкает и прыгает на кровать, срывая с себя ночнушку. Она сидит перед нами, поджав ноги, сложив руки на плоской голой груди.- Мама, - серьезно произносит она, ее голова блестит в ночи, наклоняясь к ветру от вентилятора. - Что такое черная вдова?В ожидании ответа она прибавляет звук на слуховом аппарате.

Эндометриоз вызывает в тазу болевые ощущения различного характера. Небольшой узелок в слепом мешке обычно гораздо болезненнее, чем огромное разрастание в яичнике, свободно расширяющееся в брюшную полость.

Каждую ночь в больнице я вижу тот же сон: все тихо, я в норке. Молодой человек отыскивает меня в лесу под сырыми мшистыми камнями. Я завернула в толстый розовый пергамент для упаковки мяса, навощенный с одной стороны. Я сплю, и у меня в руке что-то липкое.Человек разворачивает меня и прижимает к себе. Я вещь, он находит меня и решает взять. У меня болят костлявые колени, болезнь роста, думаю я.Он идет, я лежу у него на руках, как младенец, хотя я слишком большая для младенца. Я размером с ребенка постарше, но достаточно легкая, чтобы он нес меня одной рукой, а другой подбирал улиток и высасывал их. Соленые и скользкие, улитки падают в его горло, как горячие рюмки спиртного.Он закрывает часть неба, так что я не вижу его лица. Между нами что-то есть, что-то такое, что я должна ему сказать, но я все еще не вижу его лица.«У меня твои руки. Видишь? Они твои. Можешь взять их себе, если хочешь, я отдам их тебе и буду ходить без рук, потому что мне бы хотелось, чтобы ты вернулся в мир, если это возможно. У меня твои ноги, твои плечи. Можешь забрать их тоже, если они тебе нужны. Твое лицо я оставлю себе, пусть никто не увидит. Только это, наше с тобой общее, я придержу для себя, нет, тебе нельзя забрать его назад.Это твое наказание за смерть, за то, что ты оставил меня одну со всеми этими незнакомыми людьми. Тебя будут знать как человека без лица - оно всегда будет мое. Я - ты. А ты - мой, поэтому ты не можешь уйти насовсем».Мы идем в ночь, не говоря и не думая, только смотрим, как темная карта коричневых, зеленых и черных пятен завладевает ночью, словно эрозия. «Из-за тебя у меня такое чувство, будто я в чужой стране», - хочется мне сказать, но я снова засыпаю у себя во сне, в уголке его руки, убаюканная его размеренным, громким сердцебиением.Потом я слышу первую перемену, треск сухих листьев и катящихся камней; он отпускает меня, и я падаю на скалу. Я спотыкаюсь, у меня саднит поцарапанное колено. Боль крика поднимается по моему горлу, но на этот раз, открыв глаза, я вижу, что он идет впереди. Я сжимаю массу у себя в руке и раскрываю ладонь: там ничего, кроме пульпы и крови.Я сворачиваюсь и чувствую, что к спине, лбу и шее, внутри моего лица прикреплены электроды. Черные ремни удерживают мое тело на носилках, и мягкое течение света проходит сквозь него.Это уже не сон, а воспоминание. Я пытаюсь открыть рот, спросить, почему и когда это закончится. Вдруг лицо Томаса плывет передо мной, не связанное с телом, только голова. Он с любопытством смотрит на меня и накачивает дополна белым горелым светом.