Пролог

Деревья мёртвого леса сухо шелестели, будто перешёптывались о древних проклятиях. В сумеречной чаще клубились густые клочья тумана — они обвивали мрачные, окованные железом ворота, словно живые щупальца, не давая ни единого шанса проскользнуть незамеченным.

Над особняком сияло беззвёздное и холодное небо, чёрное, как застывшая смола. Луны не было, а значит, не было и теней — лишь зыбкий, неестественный призрачный свет просачивался сквозь окна, окрашивая стены в мертвенно-бледные тона.

В тронном зале Руфина восседала на троне из чёрного обсидиана, инкрустированного когтями падших ангелов. Камень тускло мерцал, отражая багровые всполохи, будто внутри него тлели угли забытых грехов. Вокруг неё полукругом стояли семеро высших демонов — их силуэты мерцали алым, а в глазах плясали миниатюрные пожары, в которых можно было разглядеть искажённые лица тех, кого они поглотили. Позади них плотной стеной выстроились рядовые демоны: когтистые, с кожей, похожей на потрескавшуюся броню, они едва сдерживали жажду крови — их дыхание вырывалось тяжёлыми, хриплыми вздохами, наполняя зал запахом серы и чего-то ещё, тяжёлого, как предчувствие беды, словно само пространство сжималось от их присутствия.

— Через сто ночей встанет фигура — явление, что случается лишь раз в полтора года, — проговорила Руфина, и её голос, словно сотканный из ледяного шёпота теней, прокатился по залу, рождаясь одновременно из каждого угла. Эхо не просто вторило ей — оно сговаривалось, сплеталось в единый зловещий хор, и каждое слово, многократно отразившись от каменных стен, впивалось в сознание слушателей, как раскалённые иглы.

— И когда Кровавая Луна доберётся до своего полного круга, — Руфина сделала паузу, и в этой тишине даже дыхание казалось преступлением, — именно в тот час, когда грань между мирами истончится до прозрачности паутины, мне понадобится этот подросток. Не просто понадобится... она станет ключом. 

Она указала острым, словно лезвие, ногтем на фотографию Полины: девушка с волосами, синими сверху и белыми снизу, в чёрной шапке с кошачьими ушками. Изображение дрожало, словно его искажали потоки тёмной энергии, и по краям фотографии медленно расползались чернильные пятна, будто реальность вокруг неё уже начинала гнить.

— Полина, — прошипела Руфина, и имя, сорвавшись с её губ, будто обросло шипами, впиваясь в тишину, как древнее проклятие. — Братья и сёстры, доставьте мне её. Любой ценой. Пусть рушатся стены, пусть трескается земля — мне нужна она.

Один из демонов, самый щуплый среди высших, нервно дёрнул плечом и, с дрожью в голосе, пробормотал:

— А если он... если этот охотник на демонов встанет у нас на пути? Если они спасут её и не отдадут... то есть вам... Что тогда?

Он опасливо покосился на собратьев, будто боялся, что за такую неуверенность его тут же испепелят. В зале на мгновение повисла тишина, в которой каждый слышал, как собственное сердце бьётся где-то в горле.

Руфина медленно приподняла бровь, а затем рассмеялась — звук был похож на скрежет металла по стеклу, резкий и болезненный,от которого по спинам демонов пробежал ледяной холодок.

— Ты про предателя Ская и того никчёмного охотника на демонов? Ха! У меня уже есть план для них. Тонкий, изящный... и до боли предсказуемый для таких глупцов. Они даже не поймут, как сами приведут ко мне Полину, — прошипела она, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на предвкушение. — Пусть думают, что спасают её. Это лишь сделает финал слаще — когда они наконец увидят, что всё это время бежали прямо в мою ловушку.

Ещё один из демонов, с лицом, похожим на треснувшую маску, тихо пробормотал:

— Но если они найдут способ разорвать ритуал до наступления Кровавой Луны...

Руфина резко подняла руку, и в зале воцарилась тишина, тяжёлая, как свинцовый занавес, давящая на плечи, заставляющая даже самых гордых демонов склонить головы.

— Ритуал не разорвать, — прошипела она, и в её глазах вспыхнули алые искры. — Я вплела его в саму ткань этого мира. Даже если Скай и этот охотник перевернут небо и землю, они лишь ускорят неизбежное. Полина нужна мне не просто как жертва — она ключ, самый древний и жестокий из всех. В её крови дремлет то, что способно распахнуть врата, а в тени её души прячется эхо забытых заклинаний. И когда Кровавая Луна замкнёт свой круг, я открою врата и освобожу Некроманта. Его древняя сила сольётся с моей, и тогда ни один защитник не сможет встать на моём пути.

Высшие демоны переглянулись, и в их взглядах мелькнуло предвкушение, смешанное с первобытным ужасом — они знали, что освобождение Некроманта изменит саму суть реальности, и никто не сможет предсказать, что останется от прежнего мира. Один из них — фигура в изодранной чёрной мантии с бордовыми узорами, с длинными белыми волосами и массивными изогнутыми рогами — наклонился вперёд. Лицо его скрывала тень, но глаза светились холодным белым светом, а на плечах лежала чёрная змея с красными узорами; её чешуя мерцала, будто впитала отблески адского пламени. Его голос раскатился по залу, низкий и гулкий, как отдалённый гром:

— Позвольте мне возглавить отряд, госпожа. Я лично прослежу, чтобы девочка оказалась здесь до восхода Кровавой Луны.

Руфина на мгновение задержала на нём взгляд, будто взвешивая не только его преданность, но и саму его сущность, а потом едва заметно кивнула:

— Хорошо. Но помни: если ты провалишься, твоя душа станет топливом для моих врат, и даже твоё имя будет стёрто из памяти мира.

Демон склонил голову, и отступил назад, сливаясь с тёмной массой рядовых слуг, но змея на его плечах тихо зашипела, будто знала, что этот путь ведёт к гибели.

Потом она сделала шаг вперёд, и пол под её ногами слегка потемнел, будто впитывая саму суть её воли.

— Подготовьте всё к сто первой ночи, — приказала Руфина, возвращаясь на трон и небрежно откидываясь на спинку. — Пусть мир думает, что он ещё дышит. Скоро он станет лишь эхом в коридорах моего царства.

За окном раздался протяжный вой ветра, будто сам лес вторил её словам. Туман у ворот сгустился, приняв очертания высокой фигуры с множеством рук — казалось, сама тьма обрела форму, чтобы служить воле Руфины.

А среди деревьев, укрывшись в густой тени на толстой ветви, стоял Данте. Его плащ почти сливался с мраком, а взгляд был прикован к окнам особняка. Он слышал каждое слово Руфины, и с каждым мгновением его сердце сжималось всё сильнее.

«Нужно предупредить Ская, Слендермена, Залго... Нельзя дать им забрать Полину», — мысленно твердил он, стискивая рукоять изогнутого клинка, напоминающего серп, так сильно, что костяшки побелели, а металл едва слышно зазвенел, будто отзываясь на его решимость, на его ярость и страх.

Данте думал о Полине — о её смехе, звонком и немного дерзком, о том, как она всегда пыталась казаться храбрее, чем была на самом деле, будто если она сделает вид, что ничего не боится, страх действительно исчезнет. Он вспоминал, как в детстве она пряталась у него за спиной, когда пугалась грозы, и как он тогда шептал ей: «Всё хорошо, я здесь, никто тебя не тронет». И эти слова он повторял снова и снова, даже когда сам едва сдерживал дрожь.

Но потом пришли другие воспоминания — тяжёлыми, безжалостными, острыми, словно осколки битого стекла, что впивались в нутро и резали изнутри до крови. Перед глазами снова вставала одна и та же картина: отчим, монах с верой, искривлённой до уродства, склонялся над Полиной, бормотал молитвы, будто слова могли выжечь тьму, которой, быть может, и не было вовсе. Снова и снова он «очищал» её, терзал душу под прикрытием святости, а потом оставлял её — сломленную, опустошённую, едва держащуюся на ногах.

Полина возвращалась к нему, дрожа всем телом, будто из неё вынули стержень, а взгляд её был пустым, потухшим — словно кто-то задул в ней последний огонёк. И он прижимал её к себе, крепко, до хруста, будто хотел передать ей хоть каплю своей силы. Гладил по спутанным волосам, шептал что-то бессвязное, лишённое всякого смысла, но такое жизненно необходимое: «Ты не виновата, слышишь? Ты не виновата. Я с тобой. Всё будет хорошо». Эти слова были хрупкими, как тонкий лёд, но Полина цеплялась за них, будто за единственную верёвку над бездной. И в эти моменты он ненавидел себя за то, что не мог просто ворваться в комнату, схватить отчима за грудки и остановить всё это раз и навсегда. Чувство бессилия жгло его изнутри, оставляя шрамы, которые не заживали.

Мысль о том, что когти Руфины могут коснуться Полины, заставляла его кровь кипеть от ярости и страха одновременно. Перед глазами вставали картины того, что могло случиться, и от них хотелось кричать, но он сжимал зубы, чтобы не выдать себя ни звуком, ни движением, ни даже дыханием.

«Я не позволю им причинить ей вред. Даже если придётся бросить вызов всему адскому воинству»,— пообещал он себе, и в этом обещании звучала не просто решимость —  в нём слышался вызов самой судьбе.

Туман на мгновение будто дрогнул, и Данте замер, прислушиваясь к тишине, которая вдруг показалась ему слишком густой, слишком подозрительной. Но всё оставалось тихо — значит, его пока не заметили. Он глубоко вдохнул, собираясь с силами, и растворился в тени, бесшумно скользя прочь от особняка, чтобы как можно скорее найти союзников и придумать, как вырвать Полину из лап надвигающейся беды — и как остановить освобождение Некроманта, пока мир ещё не стал его тюрьмой, пока в нём ещё оставалось хоть что-то светлое, хоть один уголок, где можно было спрятаться и перевести дух.

И где-то вдалеке, за пределами леса, уже начинали собираться тени — не те, что рождались от света, а те, что приходили из мест, где света не было никогда.