ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТУЛУЗСКАЯ СВАДЬБА

Барон де Сансе оглядывал свою дочь Анжелику с явным удовлетворением.

– А монахини и впрямь превратили тебя в примерную девушку, дикарочка моя!

– Примерную? Это мы еще посмотрим! – возразила Анжелика и привычным движением тряхнула своими золотистыми кудрями.

Напоенный чуть сладковатым ароматом болот воздух Монтелу снова возродил в ней вкус к вольной жизни. Она ожила, как захиревший цветок после ливня.

Но в своем отцовском тщеславии барон Арман не сдавался:

– Во всяком случае, твоя красота превзошла все мои ожидания. Правда, кожа у тебя, на мой взгляд, немного смуглая для твоих глаз и волос, но в этом тоже есть свое очарование. Впрочем, я заметил, что почти все мои дети смуглые. Боюсь, что это память о маврах, которые некогда побывали на нашей земле. Ведь в жилах большинства жителей Пуату течет и мавританская кровь. Ты уже видела своего маленького братика Жана-Мари? Вылитый мавр.

Неожиданно барон добавил:

– Граф Жоффрей де Пейрак де Моран просит твоей руки.

– Моей руки? – удивилась Анжелика. – Но я же его не знаю!

– Какое это имеет значение! Его знает Молин, а это главное. И Молин заверил меня, что о более лестном браке для любой своей дочери я не могу и мечтать.

Барон Арман сиял от радости. Прогуливаясь в это теплое апрельское утро с дочерью по дороге, идущей через овраг, он концом своей палки сбивал примулы, растущие на обочине.

Анжелика вместе со старым Гийомом и братом Дени приехала в Монтелу накануне вечером. Она очень удивилась, увидев Дени, но он сказал, что получил в коллеже разрешение поехать домой, чтобы присутствовать на ее свадьбе.

«Какая там еще свадьба?» – подумала тогда Анжелика.

Вначале она не приняла этих разговоров всерьез, но сейчас уверенный тон отца обеспокоил ее.

За те годы, что Анжелика провела в монастыре, отец почти не изменился. Лишь несколько седых нитей появилось в его усах и маленькой, узкой бородке, которую он носил по моде времен Людовика XIII. Анжелика ожидала увидеть отца растерянным и подавленным смертью жены и была немного удивлена, найдя его довольно бодрым и веселым.

Когда они вышли на луг, отлого спускавшийся к высохшему болоту, она попыталась переменить тему разговора, боясь, как бы они не рассорились в первый же день встречи.

– Отец, вы мне писали, что в годы этой ужасной Фронды армия реквизировала у вас много мулов и тем нанесла вам большой ущерб?

– Да. Мы с Молином потеряли почти половину наших мулов, и, если бы не он, я бы давно сидел в тюрьме за долги, даже если бы продал все наши земли.

– А вы еще много должны ему? – с тревогой спросила Анжелика.

– Увы! Из сорока тысяч ливров, которые он мне некогда ссудил, я после пяти лет упорного труда смог отдать ему всего пять тысяч. Между прочим, Молин не хотел их брать, говорил, что это моя доля прибыли. Только когда я совсем уж рассердился, он взял деньги.

Анжелика простодушно заметила, что уж коли сам Молин считает, что его расходы окупились, то незачем было возвращать деньги, и зря отец так упорствовал, проявляя свое благородство.

– Если уж Молин предложил вам затеять это дело, значит, он в накладе не остался. Не такой он человек, чтобы делать подарки. Но видимо, совесть у него все же есть, и он отказывается от этих сорока тысяч ливров, считая, что ваши труды и те услуги, которые вы ему оказали, вполне стоят этих денег.

– Правда, небольшая торговля, которую мы ведем с Испанией мулами и свинцом, худо-бедно, но идет, тем более что до самого океана наш товар не облагается пошлиной. А в те годы, когда нас не грабят и мы можем продать какую-то часть мулов и свинца государству, мы покрываем расходы... Все это так...

Барон Арман с озадаченным видом посмотрел на Анжелику.

– Но как вы трезво рассуждаете, дочь моя! Не знаю, пристало ли столь юной девушке, едва покинувшей стены монастыря, вести такие практические и, я бы сказал, низменные разговоры?

Анжелика рассмеялась.

– Говорят, в Париже есть женщины, которые верховодят всем: политикой, религией, литературой и даже науками. Их называют «жеманницами». Каждый день в салоне одной из них собираются всякие острословы, образованные люди. Хозяйка дома возлежит на кровати, а гости теснятся в алькове и беседуют на разные темы. Может быть, и мне, если я буду жить в Париже, создать свой салон, где будут беседовать о торговле и делах!

– Какой ужас! – воскликнул барон с искренним возмущением. – Надеюсь, Анжелика, подобные мысли внушили вам не урсулинки в Пуатье?

– Они находили, что я превосходно считаю и рассуждаю. Даже слишком... Но зато они очень горевали, что им не удалось сделать из меня примерную богомолку и... такую же лицемерку, как моя сестра Ортанс. Они очень надеялись, что она пострижется в монахини. Но видимо, чары прокурора оказались сильнее.

– Дочь моя, не завидуйте ей, ведь Молин, о котором. вы судите столь сурово, нашел вам мужа, бесспорно намного превосходящего мужа Ортанс.

Анжелика нетерпеливо топнула ногой.

– Этот Молин слишком много на себя берет! Послушать вас, можно подумать, будто я не ваша дочь, а его, так он печется о моем будущем!

– Напрасно вы на это сетуете, маленькая упрямица, – улыбаясь, проговорил отец. – Послушайте лучше меня. Граф Жоффрей де Пейрак – прямой потомок графов Тулузских, а их родословная древнее родословной нашего короля Людовика XIV. К тому же граф самый богатый и влиятельный человек в Лангедоке.

– Возможно, отец, но не могу же я выйти замуж за человека, которого совсем не знаю, которого и вы сами никогда не видели.

– Но почему? – удивился барон. – Все девушки из знатных семей именно так и выходят замуж. Когда речь идет о благоприятном для семьи союзе, который обеспечивает будущее благополучие и знатное имя невесте, нельзя полагаться на выбор самой девушки или на простой случай.

– А он... он молодой? – поколебавшись, спросила Анжелика.

– Молодой ли он? – с досадой проворчал барон. – Что за праздный вопрос для такой практичной особы, как вы? По правде говоря, ваш будущий супруг на двенадцать лет старше вас. Но в тридцать лет мужчина в самом расцвете сил, он особенно привлекателен. Небо может послать вам много детей. У вас будет дворец в Тулузе, замки в Альби и Беарне, экипажи, туалеты...

Барон де Сансе запнулся, так как на этом воображение его иссякло.

– Что касается меня, – заключил он, – то мне это предложение от человека, который ведь тоже никогда вас не видел, представляется неожиданной, необыкновенной удачей.

Они сделали несколько шагов в молчании.

– Все это так, – тихо проговорила Анжелика, – но именно эта удача и кажется мне очень странной. Почему ваш граф, у которого есть все для того, чтобы взять себе в жены богатую наследницу, выбрал себе бесприданницу из самого глухого угла Пуату?

– Бесприданницу? – переспросил Арман де Сансе, и лицо его вдруг просветлело. – Вернемся в замок, Анжелика, ты переоденешься, мы сядем на коней, и я тебе кое-что покажу.

По распоряжению барона конюх вывел во двор замка двух лошадей и быстро оседлал их. Заинтригованная словами отца, Анжелика ни о чем не спрашивала. Садясь в седло, она уговаривала себя, что, в конце концов, замужество – ее удел, и большинство ее подруг именно так и вышли замуж – за тех, кого им выбрали родителя. Тогда почему же ее возмутило это предложение? Мужчина, который предназначен ей, еще не стар... Она будет богата...

Неожиданно какое-то радостное чувство охватило ее. Только несколько мгновений спустя она вдруг осознала, что произошли. Рука конюха, помогавшего ей сесть в седло, скользнув по ее ноге, задержалась и погладила ее, что уже никак нельзя было счесть нечаянностью.

Барон ушел в замок сменить сапоги и надеть чистый воротник.

Анжелика нервным жестом отдернула ногу, и лошадь сделала несколько шагов.

– Это еще что!

Она чувствовала, как покраснела, и злилась на себя за то, что эта мимолетная ласка взволновала ее.

Конюх, здоровенный, широкоплечий детина, поднял голову. Из-под пряди темных волос знакомым лукавством светились его карие глаза.

– Никола! – воскликнула Анжелика. Теперь в ней боролись два чувства: радость от встречи со своим товарищем детских игр и смущение, вызванное его дерзостью.

– А-а, ты наконец узнала Никола! – воскликнул барон де Сансе, широким шагом приближаясь к ним. – Вот уж истинное наказание для нас, никто не может совладать с ним. Ни на земле, ни с мулами – нигде не желает работать. Бездельник и бабник – вот он каков, твой прелестный дружок, Анжелика.

Но Никола, казалось, совсем не смутил такой отзыв барона. Он продолжал смотреть на Анжелику и смеялся, показывая белые зубы, смеялся дерзко, почти нагло. Из-под расстегнутой рубашки видна была его мускулистая загорелая грудь.

– Эй, малый, садись на мула и поезжай за нами, – приказал барон, ничего не заметив.

– Слушаюсь, хозяин.

Они проехали по подъемному мосту и свернули налево.

– Куда мы едем, отец?

– На старый свинцовый рудник.

– К развалинам неподалеку от Ньельского монастыря?..

– Совершенно верно.

Анжелика вспомнила обитель распутных монахов, свою безумную детскую затею бежать в Америки и рассказ брата Ансельма о руднике, о том, как в древние времена там добывали свинец и серебро.

– Не понимаю, какое отношение имеет этот заброшенный клочок земли к...

– Теперь он уже не заброшен и называется Аржантьер. Это и есть твое приданое. Если ты помнишь, Молин в свое время просил меня возобновить права нашей семьи на разработку рудника, а также хлопотать об освобождении от налогов четверти добытого свинца. Когда мне удалось добиться этого, он привез туда рабочих-саксонцев. Видя, какое значение он придает нашей, прежде заброшенной земле, я как-то сказал ему, что предназначил ее тебе в приданое. По-моему, именно тогда и зародилась в его хитроумной голове мысль о твоем браке с графом де Пейраком, ведь этот тулузский сеньор изъявил желание купить наши рудники. Я не очень понимаю, какие дела связывают графа с Молином, но думаю, что граф в какой-то мере причастен к торговле свинцом и мулами, которую мы ведем с Испанией. А это свидетельство того, что дворян, занимающихся коммерцией, гораздо больше, чем принято думать. Правда, на мой взгляд, земельные владения графа де Пейрака достаточно велики, и ему нет нужды прибегать к таким отнюдь не аристократическим занятиям. Но возможно, это его развлекает. Говорят, он большой оригинал.

– Если я не ошибаюсь, отец, – медленно проговорила Анжелика, – вы знали, что он мечтает об этих рудниках, и дали понять, что в придачу нужно взять дочь.

– Как странно ты все воспринимаешь, Анжелика! А я вот нахожу мысль дать тебе рудник в приданое великолепной. Всю жизнь и я, и твоя бедная матушка пеклись о том, чтобы хорошо пристроить дочерей. Не в традициях нашей семьи продавать свои земли. Даже в самые трудные времена нам удалось сохранить в неприкосновенности вотчину баронов де Сансе, хотя дю Плесси много раз зарился на наши плодородные земли, знаешь, те, где некогда были болота. Но выдать дочь замуж за человека не только знатного рода, но еще и богатого – на это я согласен. Род сохраняет свои земли. Они перейдут не в чужие руки, а к новой ветви рода, к новой семье.

Анжелика ехала чуть позади барона, и он не мог видеть выражение ее лица. А она в бессильной злобе кусала губы своими белыми зубками. Разве могла она объяснить отцу, в какое унизительное положение поставили ее, если он убежден, что так ловко устроил счастье своей дочери! Однако она все же попыталась бороться.

– Насколько мне помнится, вы отдали рудник Молину в аренду на десять лет. Значит, до конца арендного срока еще около четырех лет. Как же можно в таком случае давать его в приданое?

– Молин не только дал согласие на это, но даже изъявил готовность продолжать его разработку для графа де Пейрака. Кстати, работы на руднике ведутся уже три года... Сейчас ты все увидишь, ведь мы уже подъезжаем.

***

Они добрались до рудника за час. Когда-то Анжелике представлялось, что этот черный карьер и гугенотские деревни неподалеку от него находятся где-то на краю света, а теперь вдруг оказалось, что они совсем близко. Это впечатление подкрепляла отличная дорога, которая вела туда. Около рудника появились дома для рабочих.

Отец и дочь спешились, и Никола взял лошадей под уздцы.

Заброшенный рудник, так врезавшийся в память Анжелики, изменился до неузнаваемости.

По желобам сюда подавалась проточная вода, которая с помощью колес приводила в движение несколько вертикальных каменных жерновов. Чугунные рудодробильныe песты с неимоверным грохотом дробили большие глыбы породы, которые рабочие откалывали от скалы кувалдами.

В двух печах жарко пылало пламя, раздуваемое огромными кожаными мехами. Рядом с печами высились черные горы древесного угля, все остальное пространство было завалено кучами породы.

Группа рабочих лопатами бросала размельченную жерновами породу в деревянные желоба, по которым тоже текла вода, другие скребками подгребали ее против течения.

Несколько поодаль высилась какая-то довольно солидная постройка, двери которой были затянуты сеткой, забраны железной решеткой и заперты на большой замок.

Два человека, вооруженные мушкетами, стояли у входа в это помещение.

– Здесь хранятся слитки серебра и свинца, – пояснил барон.

И преисполненный гордости, он добавил, что в следующий раз попросит Молина показать Анжелике этот склад.

Потом он повел ее к ближайшему карьеру, который спускался высокими террасами, метра в четыре каждая, образуя нечто вроде римского амфитеатра.

Тут и там под скалой зияли черные дыры туннелей, и из них время от времени появлялись ослики, которые тянули небольшие тележки.

– На руднике живет десять саксонских семей – потомственных рудокопов, литейщиков и камнеломов. Вот они-то вместе с Молином и ведут разработки.

– И сколько же рудник приносит дохода в год? – спросила Анжелика.

– Откровенно говоря, я никогда не задумывался над этим, – несколько смущенно признался барон Арман де Сансе. – Ты понимаешь, Молин регулярно вносит мне за него арендную плату. Он взял на себя все расходы по оборудованию. Кирпичи для печей привезены из Англии и, наверно, даже контрабандой из Испании, через Лангедок.

– И уж, конечно, не без помощи того, кого вы предназначаете мне в супруги?

– Возможно. Говорят, его интересы весьма разносторонни. Кстати, он крупный ученый и сам сделал чертеж этой паровой машины.

Барон подвел дочь к входу в одну из штолен. Он показал ей огромный железный котел, под которым был разведен огонь. Из чана в штольню тянулись две толстые, чем-то обмотанные трубы, и время от времени из штольни вздымался фонтан воды.

– Это одна из первых паровых машин, которые пока что существуют в мире. Она выкачивает из штолен подземные воды. Ее сконструировал граф де Пейрак после одной из своих поездок в Англию. Так что видишь, для женщины, которая хочет стать «жеманницей», лучшего мужа не сыскать – ведь он в такой же степени ученый и остроум, в какой я неуч и тугодум, – с жалкой гримасой заключил Арман де Сансе. – О, здравствуйте, Фриц Хауэр, – поздоровался вдруг барон.

Один из стоявших у машины рабочих снял шапку и низко поклонился. Лицо его отливало синевой – за долгие годы, проведенные на рудниках, каменная пыль въелась в кожу. На одной руке у него не хватало двух пальцев. Он был небольшого роста, горбатый, и поэтому руки его казались чересчур длинными. Из-под спадающих на лоб волос поблескивали маленькие глазки.

– Не правда ли, он немного напоминает Вулкана, бога подземного огня? – сказал барон де Сансе. – Говорят, никто не разбирается так в породах, залегающих в недрах земли, как этот саксонский рабочий. Может, поэтому у него и вид такой необычный. Вообще рудничное дело всегда представлялось мне очень загадочным и чуть ли не колдовским. Ходят даже слухи, будто Фриц Хауэр знает тайну превращения свинца в золото. Это уж были бы совсем чудеса. Но как бы там ни» было, он много лет работает с графом де Пейраком, и тот послал его в Пуату наладить разработки на нашем руднике Аржантьер.

«Опять граф де Пейрак! Всюду граф де Пейрак!» – с раздражением подумала Анжелика.

– Наверно поэтому он так и богат, ваш граф де Пейрак, – сказала она, – что превращает в золото свинец, который ему присылает этот самый Фриц Хауэр. Почему бы ему не превратить меня в лягушку...

– Дочь моя, вы, право, огорчаете меня. К чему эти насмешки? Можно подумать, что я желаю сделать вас несчастной. Ведь в моих планах относительно вашего будущего нет ничего, что оправдало бы такую подозрительность. Я ждал от вас восторженных восклицаний, а слышу одни сарказмы.

– Вы правы, отец, простите меня, – с виноватым видом проговорила Анжелика, огорченная искренним разочарованием, которое она прочла на открытом лице отца. – Монахини часто говорили мне, что я не похожа на других, и мои поступки их озадачивают. Не скрою, предложение графа не только не обрадовало меня, но, скорее, даже огорчило. Дайте мне время подумать, привыкнуть к этой мысли...

Продолжая беседу, они вернулись к лошадям. Анжелика поторопилась сесть в седло, чтобы избежать помощи чрезмерно предупредительного Никола, но все равно загорелая рука слуги коснулась ее, когда он передавал ей поводья.

«Все это очень неприятно, – подумала она с досадой. – Надо держаться с ним строго и поставить его на место».

По обеим сторонам дороги, тянувшейся через овраг, цвели кусты боярышника, и его чудесный аромат, напоминавший Анжелике годы ее детства, подействовал на нее умиротворяюще.

– Отец, – вдруг сказала она, – я понимаю, вы хотите поскорее получить от меня ответ на предложение графа де Пейрака. Мне сейчас пришла в голову одна мысль: разрешите мне встретиться с Молином. Я должна серьезно поговорить с ним.

Барон взглянул на небо, чтобы по солнцу определить время.

– Скоро полдень. Но думаю, Молин будет рад разделить с тобой трапезу. Поезжай, дочь моя, Никола тебя проводит.

***

Анжелика хотела было отказаться от такого провожатого, но потом предпочла сделать вид, что просто не обращает на него внимания, и, весело помахав на прощание отцу, галопом поскакала вперед. Слуга на своем муле очень скоро остался далеко позади.

Через полчаса Анжелика, проезжая мимо главных ворот усадьбы дю Плесси, пригнулась в седле, чтобы увидеть в конце каштановой аллеи сказочный замок.

«Филипп», – неожиданно всплыло в ее памяти имя кузена, словно для того чтобы усугубить ее грусть.

Но дю Плесси, как всегда, жили в Париже. Маркиз, хотя и был одно время ревностным приверженцем принца Конде, теперь вновь сумел снискать милость королевы и кардинала Мазарини, а сам Конде, победитель в битве при Рокура, один из самых славных полководцев Франции, покрыл себя позором, служа испанскому королю во Фландрии. Анжелике вдруг пришло в голову: уж не сыграло ли какую-то роль в судьбе принца Конде исчезновение ларца с ядом? Во всяком случае, ни кардинал Мазарини, ни король, ни его младший брат не были отравлены. К тому же ходил слух, будто мессир Фуке, некогда возглавивший заговор против короля, совсем недавно был назначен суперинтендантом финансов.

Забавно было думать, что необразованная девочка из глухого угла провинции, далекого от столицы, возможно, изменила ход Историй. Интересно, а ларец все еще там, в тайнике? Надо будет проверить. А что сделали с пажом, на которого она свалила вину? Впрочем, какое это имеет значение?

Анжелика услышала топот – это приближался Никола на своем муле. Она пустилась вскачь и через мгновение была перед домом Молина.

***

После обеда Молин провел Анжелику в свой маленький кабинет, тот самый, где некогда беседовал с ее отцом. Ведь именно здесь было положено начало торговле мулами. И Анжелика вдруг вспомнила, как на ее вопрос практичной девочки: «Но что я получу за это?» – Молин ответил: «Вы получите мужа».

Может быть, он уже тогда подумывал о ее браке с этим странным графом Тулузским? Что ж, вполне возможно, ведь Молин – человек дальновидный и в его голове всегда теснилась тысяча прожектов. А в общем, нельзя сказать, что эконом маркиза дю Плесси так уж неприятен ей. А что он ловчит, так это потому, что он человек подначальный. Подначальный, который знает, что он умнее своих хозяев.

Для семьи бедного дворянина, живущего по соседству, Молин был просто добрым гением, но Анжелика понимала, что в основе всех щедрот и помощи эконома лежали его личные интересы. Но это как раз устраивало ее, потому что в таком случае она могла не считать себя обязанной ему, была освобождена от унизительного чувства благодарности. И в то же время ее удивляло, почему этот расчетливый простолюдин-гугенот внушает ей искреннюю симпатию.

«Наверно потому, что он затевает какое-то совсем новое и, похоже, серьезное дело», – решила она вдруг.

Но все же она не могла примириться с тем, что, стремясь к своей цели, он ставит ее на одну доску с мулом или слитком свинца.

– Господин Молин, – сразу начала она, – отец настаивает на моем браке с неким графом де Пейраком, и я знаю, что это дело ваших рук. А поскольку в последние годы вы имеете на отца огромное влияние, я ничуть не сомневаюсь, что и вы придаете этому браку немаловажное значение, Иными словами, что я призвана сыграть какую-то роль в ваших коммерческих махинациях. Так вот, мне бы хотелось знать какую именно?

Тонкие губы ее собеседника растянулись в холодной улыбке.

– Благодарю небо за то, что я вижу вас именно такой, какой вы обещали стать в те давние времена, когда в наших краях вас называли маленькой феей болот. Ведь я и в самом деле посулил его сиятельству графу де Пейраку красивую и умную жену.

– Вы дали опрометчивое обещание. Я могла стать глупой уродкой, это повредило бы вашей карьере сводника!

– Я никогда не обещаю того, в чем не уверен. Я поддерживаю связь с Пуатье и получаю оттуда сведения о вас. Кроме того, я и сам видел вас в прошлом году во время религиозной процессии.

– Так вы наблюдали за мной, – в бешенстве крикнула Анжелика, – словно за дыней, которая зреет под стеклянным колпаком!

Но этот образ ей самой показался столь забавным, что она прыснула и гнев ее остыл. Честно говоря, она предпочитала знать всю подноготную, чтобы не попасться в западню, как наивная дурочка.

– Если бы я пожелал говорить с вами, как принято в вашем кругу – серьезно сказал Молин, – я мог бы прибегнуть к обычным отговоркам: юной, совсем еще юной девушке нет нужды знать, чем руководствовались родители, выбирая ей мужа. Добыча же свинца и серебра, торговля и таможенные пошлины вообще дело не женского ума, и тем более не дело знатных дам... А разведение скота – и того меньше. Но мне кажется, я знаю вас, Анжелика, и с вами я хочу говорить начистоту.

Ее ничуть не шокировал его фамильярный тон.

– Почему вы считаете возможным говорить со мной иначе, чем с моим отцом?

– Это трудно объяснить, мадемуазель. Я не философ и все свои знания приобрел в практической работе. Простите мою откровенность, но я вот что вам скажу: люди вашего круга никогда не поймут, что меня в моей деятельности вдохновляет жажда труда.

– Но крестьяне, по-моему, трудятся еще больше, чем вы.

– Они тянут лямку, а это совсем не то же самое. Они тупы, невежественны, не понимают, в чем их выгода, как, впрочем, не понимают этого и знатные сеньоры, которые ничего не создают. Ведь знать не приносит никакой пользы и умеет только одно: вести опустошительные войны. Ваш отец начал что-то делать, но и он, извините меня, мадемуазель, никогда не поймет, что такое труд!

– Вы думаете, он не добьется успеха? – с беспокойством спросила Анжелика.

– А мне казалось, что его дела идут неплохо, и доказательство тому – ваш интерес к ним.

– Это было бы особенно веским доказательством, если бы мы продавали по несколько тысяч мулов в год, а главное, если бы наше дело приносило значительную и все возрастающую прибыль: вот верный признак того, что дела идут неплохо.

– Ну а разве мы не добьемся этого рано или поздно?

– Нет, потому что разведение мулов, пусть даже поставленное на широкую ногу, даже при наличии денежного резерва на случай непредвиденных трудностей вроде эпидемий или войн, остается всего-навсего разведением мулов. А это, как и землепашество, дело довольно долгое и не очень прибыльное. Кстати, ни земля, ни скот никогда никого не обогащали по-настоящему: вспомните хотя бы, какие огромные стада были у библейских пастырей, и как бедно они жили.

– Но если вы так в этом убеждены, то я не понимаю, господин Молин, как вы, человек столь осмотрительный, могли затеять дело, по вашим же словам, долгое и не очень прибыльное.

– Вот здесь-то, мадемуазель, мессиру барону, вашему отцу, и мне нужна ваша помощь.

– Не могу же я заставить ваших ослиц давать приплод в два раза чаще!

– Но вы можете нам помочь в два раза увеличить доходы от них.

– Ума не приложу, каким образом.

– Сейчас вы все поймете. В любом деле, чтобы оно было прибыльным, необходим быстрый оборот капитала, а так как мы не в силах изменить божьи законы, то нам остается воспользоваться человеческим недомыслием. Мулы служат нам лишь ширмой. С их помощью мы покрываем текущие расходы, получаем возможность поддерживать наилучшие отношения с военным интендантством, которому поставляем кожу и рабочий скот. Но главное, караваны мулов свободно перевозят по дорогам большое количество груза, и мы не платим при этом ни дорожных, ни таможенных пошлин. И вот, пользуясь этими льготами, мы с караваном мулов отправляем свинец и серебро в Англию. А обратно мулы привозят мешки якобы черного шлака – его называют «флюсом», – необходимого для рудничных работ, но на самом деле это не что иное, как золото и серебро, переправленные нам через Лондон из воюющей с нами Испании.

– Ничего не понимаю, господин Молин. Зачем же отправлять серебро в Лондон, если потом его привозят обратно?

– Но я привожу его в два, а то и в три раза больше. Что же касается золота, то у графа Жоффрея де Пейрака в Лангедоке есть золотой прииск. А когда ему будет принадлежать и рудник Аржантьер, обменные операции, которые я произвожу для него с этими двумя благородными металлами, уже не вызовут никаких подозрений, потому что официально будет считаться, что и серебро и золото добыты на его рудниках. Вот в этом-то и состоит наше настоящее дело. Видите ли, количество золота и серебра, которое можно добыть во Франции, в общем-то, довольно ничтожно, а мы, не нанося ущерба ни фиску, ни налоговому управлению, ни таможне, имеем возможность ввезти много золота и серебра из Испании. Слитки, которые я сдаю менялам, не обладают даром речи. Они никому не поведают о том, что родом не из Аржантьера или Лангедока, а из Испании и прибыли к нам через Лондон. Таким образом, государственная казна получает свою долю, а мы, прикрываясь работами на рудниках, можем ввозить большое количество драгоценных металлов и при этом не тратиться на рабочую силу и таможенную пошлину, не разоряться на более совершенное оборудование, ведь никто не в состоянии проверить, сколько серебра и золота мы добываем, а следовательно, все вынуждены верить нам на слово...

– Но если ваши махинации раскроются, вам угрожает каторга?

– Мы же не фальшивомонетчики. И не собираемся стать на эту стезю. Наоборот, именно мы регулярно пополняем королевскую казну настоящим, высокого качества золотом и серебром в слитках, она их пробирует и чеканит из них деньги. Когда же прииск в Лангедоке и рудник Аржантьер будут в руках одного владельца, мы получим возможность, прикрываясь их ничтожной продукцией, быстро увеличить ввоз драгоценных металлов из Испании. Испания буквально наводнена золотом и серебром, привезенными из Америк, эта страна забыла, что такое труд, она живет продажей своего сырья другим государствам. Лондонские банки служат ей посредниками. Испания – самая богатая и в то же время самая убогая страна в мире. Что же касается Франции, то наши торговые операции, которые нельзя вести открыто из-за порочной системы ведения хозяйства, обогатят страну чуть ли не вопреки ее воле. Но прежде всего эта торговля обогатит нас самих, ибо вложенные нами деньги будут возвращены скорее и с более значительными прибылями, чем при торговле мулами. Ведь ослицы носят приплод десять месяцев и не могут дать больше десяти процентов барыша с вложенного капитала.

Анжелика невольно увлеклась этими ловкими махинациями.

– А что вы собираетесь делать со свинцом? Он служит только прикрытием или тоже представляет коммерческий интерес?

– Свинец очень доходен. Он нужен и для войн, и для охоты. За последние годы он еще больше повысился в цене благодаря королеве-матери, которая выписала флорентийских мастеров для оборудования ванных комнат во всех своих дворцах, как это в свое время сделала ее свекровь, Мария Медичи. Вы, наверно, видели такой зал с римской ванной и свинцовыми трубами в замке дю Плесси?

– А сам маркиз, ваш хозяин, он в курсе всех этих ваших дел?

– Нет, – снисходительно улыбнулся Молин. – Он бы ничего в них не понял, и мне по меньшей мере грозило бы лишиться места эконома, хотя моей службой он доволен.

– А что знает о вашей торговле золотом и серебром мой отец?

– Я думаю, ему было бы неприятно узнать, что через его земли провозят испанское золото и серебро. Не лучше ли оставить его в заблуждении, что те небольшие доходы, которые дают ему возможность жить, – плод обычного честного труда?

Анжелику задел иронический и даже немного презрительный тон Молина. Она сухо сказала:

– А за что же мне такая честь – быть посвященной в ваши махинации, от которых за десять лье несет каторгой?

– Какая там каторга! Предположим даже, возникнут затруднения с чиновниками королевской администрации, так несколько экю все уладят. Возьмите-ка Мазарини и Фуке: ведь они более могущественны, чем принцы крови и даже сам король. И все потому, что они баснословно богаты. Вас же я посвятил в дела потому, что знаю: вы до тех пор будете сопротивляться, пока не выясните, для чего все это затевается. Дело обстоит очень просто. Графу де Пейраку нужен Аржантьер. Отец же ваш уступит ему свою землю лишь при условии, если тем самым будет обеспечено будущее одной из его дочерей. Вы же знаете, какой он упрямый. Он ни за что не продаст ни клочка своих родовых земель. С другой стороны, граф де Пейрак хочет жениться на девушке из знатной дворянской семьи, и он счел этот брак выгодным.

– А если я нарушу ваши планы?

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы вашего отца бросили в тюрьму за долги, – медленно проговорил Молин. – А много ли нужно, чтобы вся ваша семья снова погрязла в нищете, в еще более ужасной нищете, чем та, в какой вы жили прежде? А что ждет вас? Вы состаритесь в бедности, как ваши тетушки. Ваши братья и младшие сестры не получат должного образования и в конце концов вынуждены будут покинуть родину...

Увидев, что глаза Анжелики сверкают от ярости, Молин добавил вкрадчивым голосом:

– Ну зачем заставлять меня рисовать столь мрачную картину? А я-то думал, что вы совсем из другого теста, чем все эти дворянчики, которые только и умеют, что похваляться своим гербом и жить на подачки короля... Преодолеть трудности можно, только борясь с ними и поступаясь в чем-то личными интересами. Иными словами – нужно действовать. Вот почему я не стал ничего скрывать от вас, я хотел, чтобы вы знали, на что следует направить свои усилия.

Теперь он попал в самую точку. Никто никогда так не разговаривал с Анжеликой, а ведь именно это отвечало ее характеру.

Она встрепенулась, словно от удара кнутом. Перед ее глазами всплыла картина: приходящий в упадок Монтелу, ее маленькие братья и сестры, спящие на соломе, покрасневшие от холода руки матери и отец, сидящий за своим небольшим бюро и старательно выводящий прошение королю, на которое его величество король так и не ответил...

Молин вытащил их из нищеты. Теперь пришла пора расплачиваться.

– Пусть будет по-вашему, господин Молин, – проговорила она беззвучным голосом. – Я выйду замуж за графа де Пейрака.

Глава 12

Погруженная в свои мысли, она возвращалась домой по тропинкам благоухающего леса, ничего не замечая вокруг.

Никола на своем муле следовал за нею. Теперь она совсем не обращала внимания на молодого слугу. Она старалась отогнать мрачные мысли, все еще одолевавшие ее. Решение принято. Что бы ни случилось, она не отступит. Значит, надо смотреть только вперед, безжалостно отметая все, что может поколебать ее и помешать выполнению этого великолепно разработанного плана.

Неожиданно ее думы прервал голос Никола:

– Мадемуазель! Мадемуазель Анжелика! Она машинально натянула поводья, и лошадь, которая уже несколько минут шла пешком, остановилась.

Обернувшись, Анжелика увидела, что Никола спешился и машет рукой, подзывая ее.

– Что случилось? – спросила она.

Он с таинственным видом прошептал:

– Сойдите с лошади, я хочу вам что-то показать.

Она спрыгнула на землю, и слуга, обмотав поводья лошади и мула вокруг ствола молодой березы, углубился в рощу. Анжелика последовала за ним. Весенний свет, просачивавшийся сквозь молоденькие листочки, был цвета дягиля. В чаще, не умолкая, свистел зяблик.

Никола шел, нагнув голову, словно искал что-то. Наконец он остановился, опустился на колени и, поднявшись, протянул Анжелике пригоршню душистых красных ягод.

– Первая земляника, – прошептал он, и улыбка зажгла лукавый огонек в его карих глазах.

– Не надо, Никола, это нехорошо, – тихо ответила Анжелика.

Но от волнения на глаза ее навернулись слезы. Никола вдруг вернул ее в чарующий мир детства, в чарующий мир Монтелу с прогулками по лесу, опьяняющим ароматом боярышника, прохладой, веющей от каналов, по которым Валентин катал ее на лодке, речушками, где они с Никола ловили раков, в мир Монтелу, равного которому нет на земле, мир, где сладковатое, таинственное дыхание болот смешивается с резким ароматом окутанного тайной леса...

– А помнишь, мы называли тебя маркизой ангелов? – шепотом спросил Никола.

– Глупый, – дрогнувшим голосом проговорила она. – Никола, ты не должен...

Но она сама уже, как в детстве, брала губами нежные и сладкие ягоды прямо из его протянутых ладоней. И как тогда, Никола стоял совсем рядом, но только теперь этот некогда худенький живой мальчуган с лицом, напоминающим беличью мордочку, превратился в юношу на целую голову выше нее, и в вырез расстегнутой рубашки она видела его смуглую, заросшую черными волосами грудь, вдыхала исходящий от него резкий мужской запах. Она слышала, как медленно и тяжело он дышит, и, взволнованная, не решалась поднять голову, боясь встретиться с его дерзким и жарким взглядом.

Она продолжала есть землянику, поглощенная этим упоительным занятием, которое в действительности имело для нее какой-то особый смысл.

«Мой Монтелу, в последний раз! – говорила она себе. – Насладиться тобой в последний раз! Все самое лучшее, что делало меня счастливой; сейчас в этих руках, в загорелых руках Никола...»

Когда исчезла последняя ягодка, Анжелика вдруг закрыла глаза и прислонилась к стволу дуба.

– Послушай, Никола...

– Я слушаю, – ответил он на местном наречии.

Она чувствовала его горячее дыхание на своей щеке, запах сидра. Он стоял совсем близко, совсем рядом и словно окутывал ее теплом своего крепкого тела. Но он не прикасался к ней, и, подняв на него глаза, она вдруг заметила, что он даже спрятал руки за спину, чтобы устоять перед соблазном схватить ее, сжать в своих объятиях. Она встретила его взгляд, страшный взгляд – в нем не было ни тени улыбки и только мольба, смысл которой нельзя было не разгадать. Никогда еще Анжелика не была так захвачена мужской страстью, никогда никто так ясно не давал ей понять, какие желания вызывает ее красота. Любовное томление юного пажа в Пуатье было лишь детской игрой, забавой молодого зверька, который проверяет силу своих когтей.

Сейчас все было по-иному. Сейчас это было нечто могущественное и жестокое, древнее, как мир, как земля, как гроза.

Анжелика испугалась. Будь она более опытной, она не смогла бы устоять перед этим призывом. От волнения у нее подкашивались ноги, но она нашла в себе силы и отпрянула от Никола, как лань при виде охотника. И то невидимое, что ждало ее, и сдерживаемая страсть Никола вызывали в ней чувство страха.

– Никола, не смотри так на меня, – пробормотала она, пытаясь придать своему голосу твердость. – Я хочу тебе сказать...

– Я знаю, что ты хочешь мне сказать, – глухо прервал он ее. – Я читаю это в твоих глазах, в том, как ты сейчас вскинула голову. Ты – мадемуазель де Сансе, а я – слуга... И теперь мы уже не можем даже открыто смотреть друг другу в лицо. Я должен стоять перед тобой с опущенной головой! «Будет исполнено, мадемуазель, слушаю-с, мадемуазель...» Ты глядишь на меня, не видя. Словно я бревно какое-то, ведь на собаку и то обращают больше внимания. Некоторые маркизы в своих замках заставляют лакеев мыть себя, потому что лакей – не мужчина, перед ним можно показаться и голой. Да, лакей не человек – он вещь, которая служит вам. Теперь и ты будешь обращаться со мной так же?

– Замолчи, Никола!

– Хорошо, я замолчу...

Он стиснул зубы и тяжело дышал, словно больное животное.

– Я замолчу... Но прежде я должен сказать тебе кое-что, – начал он снова.

– Мне никто не нужен, кроме тебя. Я это понял, когда ты уехала. Я тогда несколько дней ходил сам не свой. Это правда, я лентяй, бегаю за девками, мне противно возиться с землей и со скотом. Я и сам не знаю, чего хочу. Раньше мое место было подле тебя. Теперь ты вернулась, и я не могу больше ждать, я должен знать – по-прежнему ли ты моя или я тебя потерял. Да, я дерзкий, бесстыжий. Но если бы ты только захотела, ты бы стала моей, вот здесь, на мху, в этой роще, в нашей роще, на земле Монтелу, которая, как и раньше, принадлежит нам, только нам с тобой! – прокричал он.

Птицы в ветвях деревьев испуганно смолкли.

– Ты бредишь, бедный мой Никола, – ласково сказала Анжелика.

– Только не жалей меня! – воскликнул Никола, и, несмотря на его загар, видно было как он побледнел.

Анжелика тряхнула своими длинными волосами, которые, как прежде, свободно спадали ей на плечи. Ее охватил гнев.

– А как же ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривала? – спросила она, тоже переходя на местное нарезе. – Нравится мне это или нет, но я больше не имею права слушать любовные признания пастуха. Я скоро выйду замуж за графа де Пейрака.

– За графа де Пейрака! – потрясенный, повторил Никола.

Он отступил на несколько шагов и молча посмотрел на нее.

– Значит, у нас говорили правду!.. – еле слышно прошептал он. – Граф де Пейрак. Вы!.. Вы! Вы выйдете замуж за этого человека?

– Да.

Она не желала его расспрашивать, она сказала «да», и этого достаточно. Она на все отвечала бы сейчас «да», не задумываясь, только одно «да»!

Анжелика пошла по тропинке к дороге, нервно сбивая хлыстом нежные побеги на кустах, которые росли на обочине.

Конь и мул дружно паслись на опушке леса. Никола отвязал их. Не поднимая глаз, он помог Анжелике сесть в седло. Теперь уже она вдруг схватила шершавую руку слуги.

– Никола... скажи, ты его знаешь?

Он вскинул на нее глаза, и в них загорелась злая насмешка.

– Да... Я его видел... Он много раз бывал в наших краях. Он так уродлив, что, когда едет на своем черном коне, девушки разбегаются. Он, как дьявол, хром и такой же злой... Говорят, в своем замке в Тулузе он завлекает женщин всякими зельями и какими-то странными песнями... И те, кто попадается на его удочку, либо вовсе исчезают, либо сходят потом с ума. О, у вас будет прекрасный супруг, мадемуазель де Сансе!..

– Ты говоришь, он хромой? – переспросила Анжелика, чувствуя, как у нее холодеют руки.

– Да, хромой! Хромой! Спросите кого хотите, и вам ответят: Великий лангедокский хромой!

Он расхохотался и, нарочито хромая, пошел к своему мулу.

Анжелика хлестнула коня и пустила его во весь опор. Она мчалась сквозь кусты боярышника, пытаясь убежать от насмешливого голоса, который повторял: «Хромой! Хромой!»

***

Едва она въехала во дворец замка Монтелу, как на старом подъемном мосту показался всадник. По его потному, запыленному лицу и штанам с нашитой сзади кожей сразу было видно, что это гонец.

Сначала никто не понял, о чем он спрашивает, такой у него был необычный акцент, и потребовалось время, чтобы догадаться, что он говорит по-французски.

Гонец вынул из маленькой железной коробочки письмо и вручил его барону Арману де Сансе, который поспешил ему навстречу.

– Боже мой, маркиз д'Андижос приезжает завтра! – в сильном волнении воскликнул барон.

– А это еще кто такой? – спросила Анжелика.

– Друг графа. Маркиз д'Андижос должен на тебе жениться...

– Вот как, и он тоже?

– ...по доверенности, Анжелика. Дитя мое, не прерывай меня, пожалуйста. Тысяча чертей тебе в бок, как говорил твой дедушка, хотел бы я знать, чему тебя учили монахини, если они не сумели даже привить тебе должного уважения ко мне. Граф де Пейрак посылает лучшего своего друга, чтобы он представлял его на первой брачной церемонии, которая состоится здесь, в часовне Монтелу. Второе церковное благословение будет дано в Тулузе. На этой церемонии – увы!

– твоя семья не сможет присутствовать. Маркиз д'Андижос будет сопровождать тебя до самого Лангедока. Южане – народ быстрый. Я знал, что они выехали, но не ожидал их здесь так скоро.

– Как я вижу, у меня было не слишком-то много времени на раздумье, – с горечью заметила Анжелика...

На следующий день около полудня двор наполнился скрипом колес, конским ржанием, звонкими криками, быстрым южным говором.

В Монтелу пожаловал сам Юг. Маркиз д'Андижос, жгучий брюнет с торчащими пиками усов и горящими глазами, в двухцветных желто-оранжевых рингравах, которые искусно скрывали полноту этого весельчака и кутилы, представил барону приехавших вместе с ним графа де Карбон-Доржерака и юного барона Сербало – на предстоящем бракосочетании они должны были выступать в роли свидетелей.

Приехавших пригласили в гостиную, где де Сансе выставили на столы все, что было у них лучшего: мед прямо из ульев, фрукты, простоквашу, жареных гусей и вина с виноградника Шайе.

Гости умирали от жажды. Но несмотря на это, маркиз д'Андижос, отхлебнув глоток вина, отвернулся и, метко сплюнув прямо на плитки пола, сказал:

– Клянусь святым Поленом, барон, вино Пуату обдирает мне язык! Оно до того кислое, что у меня на зубах заскрипело. Эй, гасконцы, тащите бочки!

Его простота и чистосердечие, певучая речь и даже исходивший от него запах чеснока не только не вызвали неприязни у барона де Сансе, но привели в полный восторг.

Что же касается Анжелики, то у нее не было сил хотя бы улыбаться. Со вчерашнего дня она с тетушкой Пюльшери и кормилицей Фантиной столько трудилась, чтобы придать их старому замку приличный вид, что чувствовала себя совершенно разбитой и словно одеревеневшей. Впрочем, это было к лучшему

– по крайней мере она уже была не в состоянии ни о чем думать. Она надела свое самое нарядное платье, сшитое в Пуатье, опять серого цвета, но, правда, с несколькими голубыми бантиками на корсаже: серая утица среди блистательных сеньоров в лентах. Она и не догадывалась, что ее пылающее личико с упругими, словно налитые яблочки, розовыми щеками, свежесть которого подчеркивал большой, жестко накрахмаленный кружевной воротник, было прекрасно само по себе и не нуждалось ни в каких украшениях. Маркиз и его спутники то и дело поглядывали на нее с восхищением, которое эти пылкие южане не могли скрыть. Они осыпали ее комплиментами, смысла половины которых она не понимала, потому что они говорили очень быстро и с невероятным акцентом, неузнаваемо изменявшим каждое слово.

«Неужели отныне мне всю жизнь придется слышать такой говор?» – с тоской подумала она.

Лакеи тем временем вкатили в гостиную большие бочки, поставили их на козлы и принялись открывать. Из днища вынимали затычку, и тотчас же в отверстие вставляли деревянный кран; однако струя из бочки вырывалась в этот короткий момент наружу и оставляла на полу большую розовую или красновато-золотистую лужу.

– Сент-эмильон, – объявлял граф де Карбон-Доржерак, уроженец Бордо, – сотерн, медок...

Но привыкшие к сидру и терновому соку, обитатели Монтелу пробовали все эти преподносимые так помпезно вина с осторожностью. Однако вскоре Дени и остальные трое младших де Сансе заметно повеселели. Винные пары всем ударили в голову. Анжелику охватило какое-то блаженное чувство. Она увидела, что отец радостно смеется, не стесняясь своего ветхого белья, распахнул полы старомодного камзола. А сеньоры южане расстегнули свои короткие безрукавки. Один из них даже снял парик, чтобы утереть пот со лба, и потом надел его слегка набекрень.

***

Мари-Агнесс, вцепившись в руку старшей сестры, звонким голоском кричала ей в ухо:

– Анжелика, да пойдем же! Анжелика, пойдем наверх, в твою комнату, посмотрим, там такие чудесные вещи...

Анжелика дала себя увести. В большой комнате, где она спала когда-то вместе с Ортанс и Мадлон, стояли огромные, обитые железными полосами сундуки из сыромятной кожи, которые называли гардеробами. Слуги и служанки, откинув крышки сундуков, выкладывали их содержимое на пол и колченогие кресла. На широкой кровати Анжелика увидела платье из зеленой тафты, как раз такого оттенка, как ее глаза. Необычайно тонкое кружево украшало корсаж на китовом усе, а шемизетка была сплошь расшита цветами из брильянтов и изумрудов. Такие же цветы были на узорчатом бархате верхнего платья черного цвета. Его полы были отвернуты и заколоты брильянтовыми аграфами.

– Это ваше свадебное платье, – сказал поднявшийся, вместе с ними маркиз д'Андижос. – Граф де Пейрак долго выбирал среди материй, доставленных из Лиона, такую, что подошла бы к вашим глазам.

– Но он же никогда меня не видел, – возразила Анжелика.

– Господин Молин подробно описал ему ваши глаза: цвета морской волны, – сказал он, – какой она бывает, когда смотришь с берега, а солнечные лучи пронизывают ее до самого песчаного дна.

– Чертов Молин! – воскликнул барон. – Нет, вы меня не убедите, что он столь поэтичен. Я подозреваю, маркиз, что вы несколько приукрасили его слова, чтобы заставить улыбнуться невесту, польщенную таким вниманием со стороны будущего мужа.

– А это! А вот это! Ты только посмотри, Анжелика! – повторяла Мари-Агнесс, и ее личико, похожее на мордочку маленькой пугливой мышки, сияло от восторга.

Вместе с младшими братьями, Альбером и Жаном-Мари, она ворошила тончайшее белье, открывала коробки, в которых лежали ленты и кружевные отделки, веера из пергамента и перьев. Был здесь и очаровательный дорожный несессер из зеленого бархата на белой камчатой подкладке, отделанный позолоченным серебром, в котором лежали две щетки, золотой футляр с тремя гребнями, два зеркальца итальянской работы, квадратная коробочка для булавок, два чепчика, ночная сорочка из тонкого батиста, подсвечник из слоновой кости и атласный зеленый мешочек с шестью восковыми свечами.

Были еще другие платья, менее роскошные, но тоже очень красивые, перчатки, пояса, маленькие золотые часики и бесконечное количество каких-то мелочей, о назначении которых Анжелика даже не догадывалась, как, например, перламутровая коробочка с крохотными кусочками черного бархата, смазанного клеем.

– Это мушки, их принято наклеивать на лицо для красоты, – объяснил граф де Карбон.

– У меня смуглая кожа, и мне незачем подчеркивать это, – сказала Анжелика и закрыла коробочку.

При виде таких богатств она испытала почти детскую радость и в то же время впервые ощутила восторг женщины, которую инстинктивно тянет к нарядам и красоте.

– А вот это тоже не подходит к вашему лицу? – спросил маркиз д'Андижос.

Он открыл плоский футлярчик, и в комнате, куда набились уже и служанки, и лакеи, и работники с фермы, раздался дружный возглас изумления, а потом пробежал восхищенный шепот.

На белом атласе сверкало ожерелье ослепительного, в три ряда, жемчуга с золотистым отливом. Лучшего украшения для новобрачной нельзя было и придумать. Тут же лежали серьги и две нитки жемчуга помельче, которые Анжелика приняла было за браслеты.

– Это украшения для волос, – разъяснил маркиз д'Андижос. Несмотря на свое брюшко и повадки славного вояки, он оказался весьма сведущ в тонкостях моды.

– Надо приподнять немного волосы, хотя, по совести говоря, я не очень-то представляю, как это делается.

– Я вас причешу, мадемуазель, – вмешалась рослая плотная служанка, подходя к Анжелике.

Она была моложе Фантины Лозье, но до странного походила на нее. То же сарацинское пламя – память о давних нашествиях – опалило ее кожу. Обе женщины исподлобья бросали друг на друга неприязненные взгляды.

– Это Маргарита, молочная сестра графа де Пейрака. Она служила многим знатным дамам Тулузы и подолгу жила со своими хозяевами в Париже. Теперь она будет вашей горничной.

Служанка ловко приподняла тяжелые золотистые волосы Анжелики и туго оплела их нитями жемчуга. Затем она решительным жестом вынула из ушей Анжелики скромные сережки, которые барон де Сансе подарил дочери в день первого причастия, и заменила их роскошными серьгами. Теперь наступила очередь ожерелья.

– Ах, для него декольте должно бы быть больше! – воскликнул барон Сербало, устремив взгляд своих черных и блестящих, как лесная ежевика после дождя, глаз в вырез платья Анжелики.

Маркиз д'Андижос без долгих разговоров стукнул его тростью по голове.

С зеркалом в руке к Анжелике подбежал паж.

Анжелика увидела себя в этом новом обличье. Ей показалось, что вся она, и даже нежная, шелковистая кожа лица с легким румянцем на щеках, словно излучает сияние. Радость, вырвавшись из самой глубины ее существа, распустилась на губах очаровательной улыбкой.

«А ведь я красива», – подумала она.

Но тут все окуталось туманом, и ей показалось, будто откуда-то из глубины зеркала она слышит ужасный, насмешливый голос: «Хромой! Хромой!.. Он, как дьявол, хром и такой же злой. О, у вас будет прекрасный супруг, мадемуазель де Сансе!»

***

Через неделю свадьба по доверенности состоялась. Увеселения длились три дня. Танцевали во всех окрестных деревнях, а вечером в день свадьбы в Монтелу устроили фейерверк, в воздух взлетали ослепительные ракеты и петарды.

Расставленные во дворе замка и за его стенами вплоть до самых лугов длинные столы ломились от кувшинов с сидром и вином, от блюд со всякими яствами и фруктами, и крестьяне, то и дело подходившие туда угоститься, с изумлением взирали на шумных гасконцев и тулузцев, чьи бубны, лютни, скрипки и звонкие голоса заглушали деревенских скрипача и свирельщика.

В последний вечер перед отъездом новобрачной в далекий Лангедок был устроен пир во дворе замка, на который пригласили именитых соседей и владельцев окрестных поместий. Прибыл и эконом Молин с женой и дочерью.

В той самой большой комнате, где Анжелика девочкой по ночам прислушивалась к скрипу огромных флюгеров старого замка, кормилица помогла ей одеться. Любовно расчесав щеткой великолепные волосы девушки, Фантина подала ей бирюзовый корсаж и прикрепила к груди шемизетку, украшенную драгоценными камнями.

– Ах, какая же ты красавица, какая красавица, голубка моя, – сокрушенно вздыхала она. – Грудь у тебя такая упругая, что ей не нужны никакие корсеты. Смотри, чтобы корсет не сдавливал ее. Не затягивайся сильно.

– Нянюшка, а не слишком ли глубокий вырез?

– Знатной даме положено, чтобы грудь была видна. Ах, какая ты красавица!

– И кормилица со вздохом глухо пробормотала, словно про себя. – И подумать только, боже милостивый, для кого!

Анжелика увидела, что по лицу ее старой кормилицы катятся слезы.

– Не плачь, няня, а то и я потеряю последнее мужество.

– А оно – увы! – понадобится тебе, бедная моя девочка... Нагни голову, я застегну ожерелье. А жемчуг на волосы пусть надевает Марго, я в этих фокусах ничего не смыслю... Ах, голубка, у меня сердце разрывается! Когда я только подумаю, что эта дылда, от которой за сто лье разит чесноком и самим дьяволом, будет мыть и убирать тебя в день свадьбы!.. Ох, просто сердце разрывается!

Фантина опустилась на колени, чтобы поправить шлейф верхнего платья Анжелики, и девушка вдруг услышала, как она зарыдала.

Отчаяние старой кормилицы было для Анжелики неожиданным, и тоска, которая сжимала ее сердце, всколыхнулась с новой силой.

Все еще стоя на коленях, Фантина Лозье прошептала:

– Прости меня, доченька, ведь я тебя своей грудью вскормила, а вот защитить не сумела. Сколько уж ночей, с тех самых пор, как услышала об этом человеке, я глаз не могу сомкнуть...

– А что о нем говорят?

Кормилица встала. Взгляд у нее был темный, застывший – взгляд пророчицы.

– Золото! Полон замок золота!

– Но разве грешно иметь много золота, нянюшка? Посмотри, сколько подарков он прислал мне. Я в восторге от них.

– Не обманывайся, доченька. Это проклятое золото. Он делает его в своих сосудах при помощи всяких зелий. Паж, что так хорошо играет на тамбурине, его зовут Энрико, рассказал мне, что во дворце графа де Пейрака, в его красном, как кровь, дворце, есть флигель, куда никому не дозволено входить. Его охраняет черный страж, такой черный, как днище моих чугунов на кухне. Однажды, когда страж на минутку отошел, Энрико увидел через приоткрытую дверь большой зал, а в нем полно всяких стеклянных шаров, колб и трубок. И все это свистело, кипело! А потом вспыхнуло пламя и раздался такой грохот, что Энрико убежал.

– Просто мальчишка выдумщик, как и все южане.

– Увы! По голосу было видно, что он не врет и так напуган, что не поверить нельзя. Нет, этот граф де Пейрак пошел на сделку с самим сатаной, чтобы получить власть и деньги. Он Жиль де Рец, вот кто он, самый настоящий Жиль де Рец, да к тому же еще чужак!

– Не болтай глупостей! – резко остановила ее Анжелика. – Никто никогда не обвинял его в том, что он ест маленьких детей.

– Он завлекает женщин какими-то странными чарами, – прошептала кормилица.

– В его дворце такое творится... просто срам. Говорят, даже сам монсеньор архиепископ Тулузский в своей проповеди осудил его, сказал, что в его гнусных делах замешан сатана. И тот нехристь паж, что рассказал мне все вчера на кухне, еще смеялся как сумасшедший, вспоминая, как после проповеди граф де Пейрак приказал своим людям поколотить пажей и носильщиков архиепископа, и какая драка завязалась, даже в самом соборе дрались. Ну подумай, разве у нас могло бы случиться такое бесчинство? И потом, откуда у него столько золота? Родители оставили ему одни долги. Земли – и те все заложены были. А он не угодничает ни перед королем, ни перед другими знатными вельможами. Говорят, когда в Тулузу приехал его высочество герцог Орлеанский, наместник Лангедока, граф не встал перед ним на колени, для него, вишь ты, это трудно. И герцог не рассердился, наоборот, он даже сказал, что мог бы добиться при дворе милостей для графа, а граф де Пейрак ответил, что...

Старая Фантина замолчала, усердно втыкая булавки в юбку, которая и без того уже сидела безукоризненно.

– Так что же он ответил?

– Что... что, даже будь у него длинная рука, его короткая нога от этого не подрастет. Вот как он дерзок!

Анжелика, глядя в круглое зеркальце из своего дорожного несессера, приглаживала пальцем брови, тщательно выщипанные горничной Маргаритой.

– Значит, правду говорят, что он хромой? – спросила она как можно более безразличным голосом.

– Увы, голубка моя, правда. Ах, боже мой, а ты такая красотка!

– Замолчи, кормилица. Я устала от твоих причитаний. Пойди позови Марго, пусть она причешет меня. И не говори больше так о графе де Пейраке. Не забывай, что теперь он мой муж.

***

Когда стемнело, во дворе зажгли факелы. Под тихий аккомпанемент небольшого оркестра из двух виол, флейты, лютни и гобоя, расположившегося на крыльце замка, шла шумная беседа. Анжелика вдруг попросила, чтобы сходили за деревенским скрипачом, под звуки скрипки которого обычно танцевали крестьяне на большом лугу у замка. Она не привыкла к этой немного слащавой музыке, предназначенной для двора и увеселения всяких сеньоров в кружевах, которую играл оркестр. Ей захотелось еще раз услышать нежные звуки волынки Пуату, пронзительную свирель и в такт мелодии – глухой топот деревянных крестьянских башмаков.

Небо было в звездах, но затянуто легкой дымкой тумана. И от этого луна была окружена золотым ореолом. К столам без устали подносили новые блюда и кувшины с чудесным вином. Около Анжелики вдруг оказалась корзина с еще теплыми круглыми булочками, которую упорно держали до тех пор, пока Анжелика не подняла глаза и не посмотрела на того, кто угощает ее. Перед ней стоял высокий юноша в добротном костюме светло-серого цвета, какой обычно носят мельники. Воротник и оборки на штанах были из тонкого кружева. А поскольку муки ему было не покупать, он обильно, как сеньоры, напудрил ею себе голову.

– А вот и сын мельника Валентин пришел поздравить новобрачную, – воскликнул барон Арман.

– Валентин, – улыбнулась Анжелика. – Я еще не видела тебя после своего возвращения. А ты по-прежнему плаваешь на лодке по каналам и собираешь дягиль для ньельских монахов?

Юноша низко поклонился и ничего не ответил. Когда Анжелика взяла булочку, он поднял корзину и передал ее по кругу. А сам растворился в толпе и в ночи.

«Если бы все вдруг замолчали, – подумала Анжелика, – я, верно, услышала бы, как кричат сейчас на болоте жабы. Ведь если я вернусь сюда через несколько лет, может, я уже не услышу их – болота осушат, и жабы исчезнут».

– Вы обязательно должны это попробовать, – говорил ей в самое ухо маркиз д'Андижос.

Он предлагал ей какое-то на вид не очень аппетитное кушанье, от которого исходил тонкий аромат.

– Это рагу из свежих зеленых трюфелей, привезенных прямо из Перигора, сударыня. Знайте же, трюфель обладает божественными, волшебными свойствами. Ни одно самое изысканное блюдо так не располагает новобрачную к принятию от мужа выражения его чувств. Трюфель придает пылкость, улучшает кровообращение и делает кожу чувствительной к ласке.

– Но я не вижу надобности есть его сегодня, – холодно сказала Анжелика, отодвигая от себя серебряную миску. – Ведь я увижу своего мужа не раньше чем через несколько недель...

– Но вы должны подготовиться к этой встрече, сударыня. Поверьте мне, трюфель – лучший друг супружества. Изо дня в день вкушая это восхитительное блюдо, вы в брачную ночь будете сама нежность.

– В наших краях, – с усмешкой сказала Анжелика, глядя ему прямо в лицо, – гусей перед рождеством откармливают укропом, чтобы в рождественскую ночь, когда жареного гуся подадут на стол, его мясо было бы особенно сочным.

Уже изрядно подвыпивший маркиз расхохотался:

– Ах, как бы я хотел быть тем, кто скушает такую маленькую гусочку, как вы, – и так низко наклонился к ней, что его усы коснулись ее щеки. – Да будь я проклят, – добавил он, отстраняясь и приложив руку к сердцу, – если еще раз разрешу себе произнести подобную вольность. Но – увы! – я заслуживаю снисхождения, ведь меня обманули. Когда мой друг Жоффрей де Пейрак возложил на меня свои обязанности в выполнении всех формальностей, лишив, однако, очаровательных прав, он клялся мне, что вы горбатая и косоглазая, но теперь я вижу, что он снова, уже в который раз, обрек меня на муки. Вы действительно не хотите трюфелей?

– Нет, благодарю вас.

– А я съем, – сказал он с такой жалобной гримасой, что при других обстоятельствах это развеселило бы Анжелику, – хотя я подставной муж и вдобавок еще холостяк. Но я надеюсь, судьба будет благосклонна ко мне и в эту праздничную ночь приведет в мои объятия дам или девиц, менее жестоких, чем вы.

Анжелика с трудом заставила себя улыбнуться его новой выходке. От факелов и канделябров несло нестерпимым жаром. Неподвижный воздух был пропитан тяжелым запахом вин и соусов. Все кругом пели, пили.

Анжелика провела пальцем по вискам. Они были влажны.

«Что со мной? – подумала она. – Кажется, я сейчас не выдержу, закричу им, как я их ненавижу. Но почему?.. Отец счастлив. Он выдает меня замуж почти как принцессу. Тетки ликуют. Граф де Пейрак прислал им в подарок массивные ожерелья из черного пиренейского граната и другие безделушки. Мои братья и сестры получат прекрасное воспитание. А на что жаловаться мне? В монастыре нам постоянно твердили, что нельзя предаваться романтическим мечтам Муж богатый и знатный – разве не к этому должна стремиться девушка из благородной семьи?»

Она дрожала, словно загнанная лошадь, но совсем не от усталости. Просто это была нервная реакция, протест всего ее существа, которое не выдержало и вдруг взбунтовалось в самый неожиданный момент.

«Неужели это страх? А тут еще кормилица наболтала всякой ерунды, всюду ей мерещится дьявол. Но почему я должна ей верить? Вечно она преувеличивает. Ведь и Молин, и отец не скрывали от меня, что граф де Пейрак – ученый. Но утверждать, что он устраивает какие-то дьявольские оргии, – это уже слишком. И потом, если бы кормилица и в самом деле была уверена, что меня отдают в руки такому чудовищу, она бы не отпустила меня. Нет, я ничего не боюсь. Я не верю в эти выдумки».

Рядом маркиз д'Андижос с салфеткой под самым подбородком держал в одной руке сочный трюфель, а в другой – стакан бордоского вина. Время от времени, удовлетворенно икая, он хрипловатым гортанным голосом декламировал:

– О божественный трюфель, благодетель влюбленных! Влей же в мои жилы счастливый пыл любви! Я буду ласкать свою подружку до зари!..

«Вот оно, вот чего я не хочу, – поняла вдруг Анжелика. – Вот чего не в силах буду вынести!»

И ей представился тот ужасный урод, то чудовище, на растерзание которому ее отдают. Там, в далеком Лангедоке, в безмолвии ночей она окажется во власти какого-то незнакомого мужчины. И она может сколько угодно звать на помощь, кричать, умолять о пощаде. Никто не откликнется на ее зов. Он ее купил. Ее продали ему. И она будет его собственностью до конца своей жизни!

«И все, хотя они и не говорят об этом вслух, тоже так думают. И наверно, служанки и слуги перешептываются об этом на кухне. Вот почему даже южане-музыканты смотрят на меня с жалостью, хотя бы этот курчавый красавец Энрико, который так искусно бьет в тамбурин. Но притворство побеждает в них жалость. Одного человека принесли в жертву, зато сколько довольных! Золото и вино текут рекой! И какое кому дело до того, что там потом произойдет между их господином и мною! Ну нет, клянусь, никогда он даже не дотронется до меня...»

Анжелику душила ярость, и от мучительных усилий сдержать себя она вконец изнемогла. Она встала и вышла из-за стола. В общей суете никто не обратил внимания на ее уход. Встретив некоего Клемана Тоннеля, которого отец нанял в Ниоре, чтобы он распоряжался слугами во время празднеств, Анжелика спросила, не видел ли он слугу Никола.

– Он на хозяйственном дворе, сударыня, разливает вино.

Она пошла дальше. Она шагала как во сне, сама не зная, зачем ей нужен Никола, но она хотела его увидеть. После разговора в роще Никола ни разу больше не взглянул ей в лицо и исполнял свои обязанности слуги добросовестно, но без усердия. Она нашла его в винном погребе, где он наливал вино из бочек в кувшины и графины, которые ему непрерывно подносили мальчишки-слуги и пажи. Никола был одет в золотисто-желтую ливрею с обшитыми галуном отворотами, которую барон де Сансе взял напрокат по случаю празднеств. Молодой крестьянин не только не выглядел нелепо в этом одеянии, но даже имел элегантный вид. Заметив Анжелику, он встал и отвесил ей глубокий поклон, как учил всю челядь в течение двух суток Клеман Тоннель.

– Я ищу тебя, Никола.

– К вашим услугам, госпожа графиня...

Она бросила взгляд на мальчишек, которые в ожидании стояли с кувшинами в руках.

– Поставь кого-нибудь из мальчиков вместо себя и иди за мной.

Во дворе она снова провела рукой по своему лбу. Нет, она сама еще не знала, что собирается сделать. Она была возбуждена до предела, одурманена пьянящим ароматом разлитого на земле вина. Она толкнула дверь в соседний сарай. В нем тоже весь вечер наполняли кувшины и еще не выветрился тяжелый винный дух. Но теперь бочки уже опустели, опустел и сарай. В нем было темно и жарко.

Анжелика приложила свои ладони к крепкой груди Никола. И вдруг, прижавшись к нему, затряслась от беззвучных рыданий.

– Никола, ты мой друг, – стонала она, – скажи мне, что все это не правда. Они не увезут меня, они не отдадут меня ему. Я боюсь, Никола. Обними меня, обними крепче!

– Госпожа графиня...

– Замолчи! – крикнула она. – Хоть ты-то не будь злым!

И хриплым, срывающимся голосом, которого сама не узнала, добавила:

– Обними меня! Обними меня крепче! Больше мне ничего не надо!

Никола с минуту стоял в нерешительности, потом своими загрубевшими руками обнял ее за тонкую талию.

В сарае было темно. От большой кучи соломы тянуло теплом, в воздухе, казалось, застыло что-то тревожное, словно перед грозой. Анжелика, обезумевшая, опьяневшая от всех этих запахов, прижалась лбом к плечу Никола. И снова она почувствовала, как ее захватывает его неудержимая страсть, но на этот раз не стала ей противиться.

– Да, ты хороший, – задыхаясь, говорила она. – Ты мой друг. Я хочу, чтобы ты любил меня... Один только раз. Я хочу, чтобы один только раз меня любил молодой и красивый мужчина. Ты понимаешь?

Она обхватила руками могучую шею Никола и заставила его склонить к ней свое лицо. Он выпил, и от него жгуче пахло вином. Он вздохнул:

– Маркиза ангелов...

– Люби меня, – прошептала она, прильнув губами к его губам. – Один только раз. Потом я уеду... Ты не хочешь? Ты больше не любишь меня?

Он что-то глухо пробормотал, схватил ее на руки и споткнувшись в темноте, упал вместе с нею на кучу соломы.

Сознание Анжелики было до странности ясное, и в то же время она словно разом отрешилась от всех условностей. Она очутилась в каком-то ином мире, поднялась над тем, что до сих пор составляло ее жизнь. Оглушенная темнотой сарая, спертым и жарким воздухом, неведомыми ей доселе ласками Никола, грубыми и вместе с тем искусными, она пыталась побороть свою стыдливость, которая помимо ее воли взбунтовалась в ней. Она хотела лишь одного: чтобы это произошло, и как можно скорее, чтобы никто не застиг их здесь. Сжав губы, она твердила себе, что по крайней мере тот, другой, уже не будет первым. Это ее месть, ее вызов золоту, за которое, они думают, можно купить все.

Она покорно подчинялась мужчине, дыхание которого становилось все учащеннее, она полностью отдалась в его власть и чувствовала, как все тяжелее становится его тело.

Внезапно сарай прорезал сноп света от фонаря, и в дверях раздался душераздирающий женский крик. Одним прыжком Никола отскочил в сторону. Анжелика увидела, как на него надвигается чья-то плотная фигура. Она узнала старого Гийома и, бросившись наперерез, изо всех сил вцепилась в него. Но Никола уже проворно вскарабкался на балки перекрытия и открыл оконце. Было слышно, как он спрыгнул во двор и побежал.

Стоявшая на пороге женщина продолжала вопить. Анжелика узнала в ней тетушку Жанну. В одной руке она держала графин, другую прижимала к своей лихорадочно вздымавшейся пышной груди.

Анжелика выпустила Гийома, подбежала к тетке и, словно кошка, вонзила ногти ей в руку.

– Да замолчите наконец, старая дура... Вы что, хотите скандала, хотите, чтобы маркиз д'Андижос уехал и увез с собой все подарки и обещания? У вас больше не будет ни пиренейских гранатов, ни сластей. Замолчите или я кулаком заткну вашу старую беззубую пасть...

***

Привлеченные шумом, из соседних сараев сбежались крестьяне и слуги. Анжелика увидела кормилицу, потом и отца, который, несмотря на то, что много выпил и не очень твердо держался на ногах, как хороший хозяин продолжал следить, чтобы ничто не нарушило праздника.

– Что это вы кричите, Жанна, словно вас щекочет сам дьявол?

– Щекочет, – задохнулась от возмущения старая дева. – Ах, Арман, я умираю.

– Но отчего, дорогая?

– Я пришла сюда, чтобы налить немножко вина. И в этом сарае увидела... я увидела...

– Тетя Жанна увидела какую-то тварь, – прервала ее Анжелика, – не то змею, не то куницу, она не разглядела. Право, тетя, вы зря так взволновались. Лучше вернитесь к столу, а вина вам принесут.

– Верно, верно, – заплетающимся языком поддакнул барон. – В кои-то веки, Жанна, вы захотели быть полезной и переполошили столько народу.

***

«Вовсе она не собиралась быть полезной, – думала Анжелика. – Она следила за мной. И выследила! С тех самых пор, как она живет в замке и сидит над своим вышиванием, как паук в паутине, она всех нас знает лучше, чем мы сами, она видит нас насквозь, читает наши мысли. Она пошла вслед за мной. И попросила старого Гийома посветить ей».

Ее ногти продолжали впиваться в дряблую руку толстой тетки.

– Вы меня поняли? – шепотом спросила она. – Если до моего отъезда вы скажете кому-нибудь хоть одно слово, клянусь, я отравлю вас. Я знаю такие травы.

Тетушка Жанна, закатив глаза, покудахтала еще немного. Но, пожалуй, больше, чем угроза, на нее подействовало упоминание о гранатовом ожерелье. Поджав губы, она молча последовала за своим братом бароном.

Чья-то рука грубо удержала Анжелику. Гийом резким движением стряхнул соломинки, которые застряли в ее волосах и на платье. Она подняла на него взгляд, пытаясь по выражению его бородатого лица угадать мысли старого солдата.

– Гийом, – прошептала она, – я хотела бы, чтобы ты понял...

– Мне нет нужды понимать, сударыня, – с оскорбительным высокомерием ответил он по-немецки. – Мне достаточно того, что я увидел.

Он погрозил кулаком в темноту и выругался, Анжелика вскинула голову и пошла к гостям. Сев за стол, она поискала глазами маркиза д'Андижоса. Свалившись со своего табурета, маркиз сладко спал на полу. Стол напоминал поднос с церковными свечами, когда они догорают и оплывают. Одни приглашенные ушли, другие уснули тут же, в гостиной. Но на лугу еще продолжались танцы.

Анжелика, напряженно выпрямившись, без тени улыбки на лице, сидела во главе свадебного стола. Она мучительно страдала при мысли, что ей не дали довести до конца задуманное, исполнить свою клятву и отомстить за себя. Ярость и стыд боролись в ней. Она потеряла старого Гийома. Монтелу отказался от нее. Ей оставалось лишь одно – уехать к своему хромому супругу.

Глава 13

На следующий день четыре кареты и две тяжело нагруженные повозки двинулись по направлению к Ниору. Анжелике просто не верилось, что весь этот праздничный кортеж с лошадьми, скрипящими повозками и кричащими форейторами

– ее свита, что столько шумихи поднято из-за нее, мадемуазель де Сансе, которая никогда не знала иных провожатых, кроме вооруженного пикой старого солдата.

Слуги, служанки и музыканты теснились в повозках, вместе с багажом. Кортеж двигался по залитым солнцем дорогам, среди цветущих садов, оставляя за собой запах свежего лошадиного навоза. А сидящие в повозках смуглокожие дети Юга беззаботно смеялись, пели и бренчали на гитарах. Они возвращались домой, в свой жгучий край, пропитанный ароматами вина и чеснока.

Среди всеобщего веселья один лишь мэтр Клеман Тоннель сохранял чопорный вид. Нанятый бароном на неделю свадебных торжеств, он, чтобы избежать дорожных расходов, попросил довезти его до Ниора. Но в первый же вечер путешествия он подошел к Анжелике и предложил ей свои услуги в качестве либо дворецкого, либо камердинера. Он рассказал, что служил в Париже у нескольких знатных господ, и назвал их имена, но ему пришлось поехать на родину, в Ниор, чтобы уладить дела с наследством, оставленным его отцом-мясником. Вернувшись в Париж, он узнал, что какой-то лакей-интриган завладел его местом, и с тех пор он ищет честный и знатный дом, куда мог бы поступить в услужение.

Клеман выглядел человеком скромным и опытным и совсем очаровал горничную Маргариту, которая заверила Анжелику, что такой вышколенный лакей будет с радостью принят в тулузском дворце. У графа де Пейрака много самых разных слуг, белых и черных, но работают они из рук вон плохо. Больше нежатся на солнышке. И самый ленивый из всех, бесспорно, дворецкий Альфонсо, в обязанности которого входило следить за челядью.

И Анжелика наняла Клемана. Правда, она непонятно почему робела перед ним, но была благодарна ему хотя бы за то, что он говорил, как нормальные люди, без этого невыносимого южного акцента, который начал приводить ее в отчаяние. Так пусть хоть этот хладнокровный, расторопный, почти раболепный в своей почтительности и услужливости слуга, которого она вчера еще совсем не знала, будет для нее частичкой ее родины.

***

Как только позади осталась столица болотного края Ниор с ее тяжелой, черной, словно чугунной, башней, кортеж графини де Пейрак вдруг сразу окунулся в море света. Анжелика даже не заметила, как тенистые рощи сменились непривычным пейзажем: куда ни кинешь взор, кругом сплошные виноградники. Они проехали мимо Бордо. К виноградникам прибавились поля еще зеленой кукурузы. В окрестностях Беарна они сделали остановку в замке Антуана де Комона маркиза де Пегилена герцога де Лозена. Анжелика с удивлением смотрела на этого маленького забавного человечка, чье обаяние и остроумие были столь велики, что он, как утверждал маркиз д'Андижос, стал «одним из любимчиков при дворе». Даже сам король, который, как это свойственно юношам, хотел выглядеть серьезным, в самый разгар заседания Совета не мог удержаться от смеха, слушая блестящие остроты де Пегилена. Как раз в это время Пегилен жил в своем имении, куда был изгнан за перешедшие все границы дерзости в адрес кардинала Мазарини. Но это, казалось, ничуть его не удручало, и он развлекал гостей всевозможными историями.

Анжелике непривычен был фривольный язык, принятый тогда при дворе, и она не понимала и половины из рассказа де Пегилена, но веселая, оживленная атмосфера замка сделала свое дело, и она оттаяла. Пегилен де Лозен восхищался ее красотой и даже посвятил ей стихотворный экспромт.

– Ах, друзья, – воскликнул он, – боюсь, как бы Золотой голос королевства не сорвался на самой высокой ноте!

Гак Анжелика впервые услышала о Золотом голосе королевства.

– Это самый прославленный певец Тулузы, – объяснили ей – Со времен великих трубадуров прошлого в Лангедоке еще не было такого певца. Сударыня, когда вы его услышите, вы тоже не устоите перед его чарами.

Анжелика изо всех сил старалась, чтобы окружающие не почувствовали, что мыслями она далеко от них. Все они были любезные, симпатичные люди, хотя разговоры их порой звучали банально. Их остроумие было легким, как белое вино, а раскаленный воздух, черепичные крыши и листья платанов цветом тоже напоминали белое вино.

И все-таки, по мере того как их путешествие близилось к концу, на сердце у Анжелики становилось все тяжелее.

***

За день до прибытия в Тулузу они остановились в одном из имений графа де Пейрака, в белокаменном замке в стиле Ренессанс. Анжелика с наслаждением выкупалась в выложенном мозаикой бассейне, который находился в одном из залов. Долговязая Марго суетилась возле нее. Она очень боялась, как бы жара и дорожная пыль не сделали еще темнее лицо ее госпожи. В душе Марго не одобряла теплый матовый тон кожи Анжелики.

Горничная умащала тело Анжелики различными маслами, потом велела ей лечь на кушетку и принялась энергично массировать ее, а затем выщипала на ее теле все волосы. Анжелику ничуть не шокировала эта процедура, ведь прежде, когда во всех городах были римские бани с парильней, она соблюдалась даже в народе. Теперь же такого ухода удостаивались лишь девушки из дворянских семей. Даже легкий пушок на теле знатной дамы считается верхом неприличия. Но сейчас, когда служанка прилагала столько усилий, чтобы сделать тело новобрачной безукоризненным, Анжелика в душе холодела от ужаса.

«Он не дотронется до меня, – мысленно твердила она – Скорее я выброшусь в окно».

Но ничто уже не могло остановить того стремительного потока, того водоворота, в который она была вовлечена.

***

На следующее утро, измученная тревогой и страхом, она села в карету, чтобы, не останавливаясь больше, в несколько часов добраться до Тулузы. Маркиз д'Андижос ехал с нею. Он был в прекрасном настроении, что-то напевал, болтал.

Но Анжелика не слушала его. Вдруг она заметила, что форейтор придерживает лошадей: дорогу впереди преграждала толпа людей – пеших и всадников. Когда экипаж остановился, Анжелика отчетливо услышала пение и крики, сопровождаемые звуками тамбуринов.

– Клянусь святым Севереном, – вскакивая с места, воскликнул маркиз, – это ваш муж выехал нам навстречу!

– Уже!

Анжелика почувствовала, что бледнеет. Пажи распахнули дверцы кареты. Ей ничего не оставалось, как выйти на песчаную дорогу, под палящие лучи солнца. Небо было ярко-синее. По обе стороны дороги тянулись поля здесь уже пожелтевшей кукурузы, и от них веяло жаром. К карете приближалась яркая цепочка танцующих фарандолу. Множество детей, одетых в странные костюмы, сшитые из больших красных и зеленых ромбов, прыгали, проделывали ошеломляющие сальто-мортале, чуть ли не кидались под ноги лошадям. Всадники тоже были наряжены в причудливые ливреи из розового атласа, украшенные белыми перьями.

– О, вот они, властелины любви! Итальянские комедианты! – ликовал маркиз, от восторга так размахивая руками, что это становилось небезопасным для окружающих:

– Ах, Тулуза, Тулуза!..

Толпа расступилась, и вперед вышел высокий мужчина В костюме из пурпурного бархата. Он шагал, как-то неуклюже раскачиваясь, опираясь на трость черного дерева.

По мере того как он, хромая, приближался, все отчетливее вырисовывалось его лицо в обрамлении густого черного парика, такое же неприятное, как и его походка. Два глубоких шрама пересекали левую щеку и висок, отчего одно веко было полуприкрыто. Толстые губы выделялись на его лице, чисто выбритом, что противоречило моде и придавало еще более необычный вид этому страшному и странному человеку.

«Это не он, – взмолилась Анжелика. – Боже, сделай, чтобы это был не он».

– Ваш супруг граф де Пейрак, сударыня, – произнес рядом с нею маркиз д'Андижос.

Анжелика присела в заученном реверансе. Ее обостренный отчаянием ум отмечал какие-то нелепые мелочи: усыпанные брильянтами банты на туфлях графа; на одной туфле каблук повыше, чем на другой, чтобы сгладить хромоту; чулки с искусно вышитыми шелком стрелками; роскошный костюм, шпага, огромный белоснежный кружевной воротник.

Он что-то сказал, она что-то ответила невпопад. Дробь тамбуринов и душераздирающие вопли труб оглушали ее.

Когда она снова села в карету, на колени к ней упал огромный букет роз и несколько маленьких букетиков фиалок.

– Цветы или, как их называют у нас, «услада жизни», владычествуют в Тулузе, – сказал кто-то рядом с Анжеликой.

Анжелика повернула голову и увидела, что рядом с нею сидит уже не маркиз д'Андижос, а тот, другой. Она склонилась к цветам, чтобы не видеть ужасного лица.

Вскоре показался город, ощетинившийся своими башнями и красными колокольнями. Кортеж проехал по узким улочкам, похожим на глубокие тенистые коридоры, куда сверху просачивался пурпурный свет солнца.

Во дворце графа де Пейрака Анжелику быстро переодели в великолепное белое бархатное платье с аппликациями из белого атласа. Застежки и банты были украшены брильянтами. Наряжая ее, горничные то и дело подавали ей ледяные напитки. Анжелику мучила жажда. В полдень под перезвон колоколов кортеж направился в собор, где навстречу новобрачным на паперть вышел сам архиепископ.

После обряда благословения Анжелика, по обычаю самой высшей знати, шла от алтаря одна. Прихрамывающий сеньор шагал впереди, и его длинная дергающаяся фигура в красном показалась ей столь же неуместной здесь, под окутанными ладаном церковными сводами, как если бы тут вдруг появился сам дьявол. Когда они вышли из церкви, можно было подумать, что весь город высыпал на улицу. Анжелика никак не могла поверить, что вся эта шумиха вызвана ее бракосочетанием с графом де Пейраком. Она невольно поискала глазами зрелище, которое заставляло толпу так радостно улыбаться и прыгать от восторга. Но все взоры были устремлены на нее. И именно ей кланялись сеньоры с пылкими взглядами и дамы в ослепительных нарядах.

Из собора во дворец молодые супруги ехали верхом на лошадях, покрытых роскошными попонами. Дорога, тянувшаяся вдоль Гаронны, была усеяна цветами, и «властелины любви», как назвал маркиз д'Андижос всадников в розовых костюмах, не переставая, усыпали их путь душистыми лепестками.

Слева от дороги поблескивала золотистая лента реки, и с лодок доносились громкие приветственные крики.

Анжелика вдруг поймала себя на том, что она невольно улыбается. Ярко-голубое небо, аромат, исходивший от раздавленных цветов, пьянили ее. Неожиданно из груди ее чуть было не вырвался крик – у пажей, которые ее сопровождали, лица были цвета лакрицы. Сначала она подумала, что они в масках, и только сейчас поняла, что кожа у них и в самом деле черная. Анжелика впервые видела мавров.

Нет, положительно она попала в какой-то иной, нереальный мир. Она почувствовала себя бесконечно одинокой в этом феерическом сне, и, быть может, проснувшись, она с трудом вспомнит его.

А рядом с собой она по-прежнему видела освещенное солнцем изуродованное лицо человека, которого называли ее мужем и которого восторженно приветствовал народ.

Золотые монетки со звоном падали на булыжник. Пажи бросали их в толпу, и люди дрались из-за них, поднимая тучи пыли.

***

В дворцовом саду, в тени деревьев, были расставлены длинные белые столы. У входа били фонтаны вина, и любой прохожий мог пить его вволю. Все знатные сеньоры и именитые горожане были приглашены на этот праздник.

Анжелика сидела между архиепископом и графом де Пейраком. Кусок не шел ей в горло, и она лишь смотрела на бесконечные перемены блюд, которыми лакеи обносили гостей: куропатки в горшочках, филе утки, гранаты под кровавым соусом, перепелки на сковороде, форель, крольчата, всевозможные салаты, рубец ягненка, паштет из гусиной печенки. На десерт были поданы пончики с персиками, всевозможные сорта варенья, печенья и пирожные на меду, пирамиды фруктов, такие огромные, что за ними не было видно арапчат, которые их вносили. Вина всех цветов и оттенков, начиная с темно-красного и кончая светло-золотистым, следовали одно за другим.

Рядом со своей тарелкой Анжелика увидела какой-то странный золотой предмет, нечто вроде маленьких вил. Оглядевшись, она заметила, что большинство гостей пользуется ими, втыкая в мясо, чтобы поднести его ко рту. Она попробовала последовать их примеру, но после нескольких неудачных попыток предпочла пустить в ход ложку, которую ей оставили, увидев, что она не справляется с этим забавным орудием, которое все называли вилкой. Это нелепое происшествие еще больше удручило Анжелику.

Нет ничего тяжелее, как присутствовать на празднестве, к которому не лежит сердце! От страха перед будущим, от возмущения Анжелика словно оцепенела, она чувствовала себя измученной этим шумом, этим изобилием. Но гордая по натуре, она не показывала виду и улыбалась, для каждого находя приветливое слово. Железная дисциплина, к которой ее приучили в монастыре урсулинок, помогала сохранять, несмотря на усталость, великолепную осанку. И только одного она не в силах была сделать – повернуть лицо к графу де Пейраку, и, понимая, что ее поведение может показаться странным, она все свое внимание сосредоточила на соседе с другой стороны, на архиепископе, красивом, цветущем мужчине лет сорока. Говорил он вкрадчиво, держался со светской любезностью, но его Голубые глаза смотрели холодно.

Он один среди гостей, казалось, не разделял всеобщего веселья.

– Какое изобилие! Какое изобилие! – вздыхал он, оглядывая все вокруг – Когда я думаю о всех тех бедняках, что ежедневно толпятся у дверей моего собора, о больных, брошенных без ухода, о детях в гугенотских деревнях, которых из-за отсутствия денег мы не можем вырвать у ереси, у меня разрывается сердце. Участвуете ли вы в благотворительных делах, дочь моя?

– Я только из монастыря, ваше преосвященство. Но я буду счастлива, руководствуясь вашими советами, посвятить себя своему приходу.

Он бросил на нее проницательный взгляд, и тонкая улыбка промелькнула на его лице, но тут же он снова принял важный вид, выставив свой пухлый подбородок.

– Благодарю вас, дочь моя, за ваше послушание. Хотя, я знаю, у молодой хозяйки дома всегда появляется столько забот, что они поглощают все ее свободное время. Я не стану отрывать вас от ваших обязанностей, пока вы сами не выразите такого желания. Ведь самое важное дело женщины, дело, к которому она должна устремить все свои помыслы, – это влияние на образ мыслей своего мужа, не так ли? В наше время любящая, искусная жена может добиться в этом абсолютного успеха.

Он склонился к ней, и драгоценные камни его епископского креста сверкнули сиреневым огнем.

– Да, абсолютного успеха... – повторил он, – но, между нами, сударыня, вы выбрали себе весьма странного мужа...

«Я выбрала, – с грустной иронией подумала Анжелика. – Интересно, видел ли мой отец хоть раз этого ужасного паяца? Навряд ли. Ведь отец меня искренне любит. Ни за что на свете он не согласился бы сделать меня несчастной. Только мы по-разному понимаем счастье: для него мое счастье в богатстве, а для меня – в любви. Сестра Анна из монастыря, верно, снова повторила бы мне, что не нужно быть романтичной... Похоже, архиепископ – человек влиятельный. Интересно, не с его ли пажами дрались в соборе пажи графа де Пейрака?..»

Между тем изнурительная жара сменилась вечерней прохладой. Скоро начнутся танцы. Анжелика вздохнула.

«Я буду танцевать всю ночь напролет, – сказала она себе, – но ни за что на свете ни на минуту не останусь с ним наедине».

Она бросила нервный взгляд на своего мужа. Всякий раз, когда она смотрела на него и видела его изрезанное шрамами лицо с горящими, черными как уголь глазами, ей становилось не по себе. Полуприкрытое левое веко придавало ему выражение злой иронии.

Как раз в эту минуту, откинувшись на спинку обитого штофом кресла, он поднес ко рту какую-то коричневую палочку. Один из слуг бросился к нему, держа в щипцах раскаленный уголек, который он приложил к концу палочки.

– Ах, граф, вы подаете прискорбный пример, – нахмурив брови, воскликнул архиепископ. – Я считаю, что табак – это адское зелье. Ну, можно с трудом примириться, когда его по совету врача употребляют в порошке против головной боли, хотя, на мой взгляд, тот, кто нюхает табак, испытывает нездоровое удовольствие и слишком часто, ссылаясь на свою болезнь, прибегает к нему кстати и некстати. А те, кто курит трубку, – уже совсем опустившиеся люди, они сидят в тавернах и часами одурманивают себя этими проклятыми листьями. Но до сих пор я никогда даже не слышал, чтобы дворянин употреблял табак таким непристойным образом.

– У меня нет трубки, и я не нюхаю табак, я курю свернутые листья, как это делают некоторые дикари в Америке.

Никто не может меня обвинить в том, что я вульгарен, как какой-нибудь мушкетер, или жеманен, как придворный щеголь.

– Если для всех существует два способа делать что-либо, то вам обязательно нужно найти третий, – с досадой сказал архиепископ. Вот, к примеру, я сейчас заметил, что у вас есть еще одна странная привычка. Вы не кладете себе в стакан ни жабий камень, ни кусочек рога нарвала. А ведь всем известно это два наилучших средства обезвредить яд, который всегда способна подсыпать в ваше вино чья-нибудь враждебная рука. Даже ваша молодая жена пренебрегла этой мерой предосторожности. Вы же знаете, что жабий камень и рог нарвала, попадая в ядовитый напиток, меняют свой цвет. А вы никогда не пользуетесь ими? Может быть, вы считаете себя неуязвимым или же... у вас нет врагов? – спросил прелат, и огонек, вспыхнувший в его глазах, поразил Анжелику.

– Нет, монсеньор, – ответил граф де Пейрак, – просто я думаю, что лучший способ уберечься от яда – ничего не класть в свой стакан, а все отправлять в желудок.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вот что: ежедневно, всю жизнь принимайте крошечную дозу какого-нибудь сильнодействующего яда.

– И вы это делаете? – в ужасе вскричал архиепископ.

– С самого юного возраста, монсеньор. Вы ведь знаете, что мой отец пал жертвой какого-то флорентийского зелья, а ведь он всегда клал себе в рюмку жабий камень величиной с голубиное яйцо. Моя мать, женщина без предрассудков, нашла истинный способ уберечь меня от подобной судьбы. Один мавр, раб, привезенный из Нарбонна, научил ее, как защитить себя от яда при помощи самого яда.

– В ваших рассуждениях всегда есть что-то парадоксальное, и это тревожит меня, – озабоченно сказал архиепископ. – Вы словно жаждете всюду ввести реформу, хотя каждому известно, какие беспорядки в церкви и во всем королевстве породила Реформация. Ну скажите, зачем вам пользоваться способом, который не дает вам никаких гарантий, вместо того чтобы прибегнуть к испытанным средствам? Правда, для этого нужно иметь настоящий жабий камень и настоящий рог нарвала. Сейчас развелось немало шарлатанов, которые наживаются на этом и подсовывают вместо них невесть что. Но я знаю одного францисканского монаха, некоего Беше, он человек весьма ученый и занимается по моему поручению алхимией. Он достанет вам отменные противоядия.

Граф де Пейрак слегка склонил голову, чтобы взглянуть архиепископу в лицо, и его густые черные кудри коснулись руки жены. Анжелика отшатнулась. Но в этот момент она заметила, что на нем нет парика, что эти великолепные волосы – его собственные.

– Хотел бы я знать, – проговорил граф, – откуда он их достает? Ребенком я из любопытства убил немало жаб и мне ни разу не удалось обнаружить в их головах пресловутый жабий камень, который, как утверждают, именно там и должен находиться. Что же касается рога нарвала, то скажу вам: я объездил весь мир, и у меня сложилось непоколебимое убеждение, что нарвал – животное мифологическое, вымышленное, короче, в природе не существующее.

– О подобных вещах, граф, нельзя судить с уверенностью. Надо оставить место тайне и не утверждать, будто знаешь все.

– А вот для меня является тайной, – медленно проговорил граф, – как это человек вашего ума может серьезно верить в подобные... выдумки...

«Боже, – подумала Анжелика, – как дерзко он разговаривает с таким высокопоставленным духовным лицом».

Она смотрела на мужчин, взгляды которых скрестились. Первым обратил внимание на ее тревогу муж. Он улыбнулся ей, и эта улыбка причудливо сморщила его лицо, но зато открыла белоснежные зубы.

– Простите нас, сударыня, что мы затеяли этот спор в вашем присутствии. Его преосвященство и я – заклятые враги!

– Я никого не считаю своим врагом! – с возмущением воскликнул архиепископ. – Вы забываете, что у служителя бога сердце должно быть преисполнено милосердия! И если вы ненавидите меня, то у меня нет к вам ненависти. Но я пекусь о вас, как пастырь о заблудшей овце. И если вы не внемлете моим словам, я сумею выполоть с поля сорную траву.

– О! – воскликнул граф с каким-то зловещим смехом. – Вот достойный наследник кюре Фулька из Нейи, правой руки ужасного Симона де Монфора, который сжигал на кострах альбигойцев и испепелил утонченную цивилизацию Аквитании! До сих пор еще, четыре века спустя, Лангедок оплакивает уничтоженные сокровища и содрогается от ужаса, когда слышит рассказы о его зверствах. Я потомок самой древней ветви графов Тулузских, в моих жилах течет кровь лигуров и вестготов, и я вздрагиваю, когда встречаюсь взглядом с вашими голубыми глазами северянина. Вы – наследник Фулька, наследник грубых варваров, которые насаждали у нас сектантство и нетерпимость, вот что я читаю в ваших глазах!

– Моя семья – одна из древнейших в Лангедоке! – прогремел архиепископ, привстав со стула. Он произнес это с таким южным акцентом, что Анжелика едва поняла его – Вы же сами отлично знаете, дерзкое чудовище, что половина Тулузы принадлежит мне по наследству. Испокон веков половина тулузских земель является нашими родовыми владениями.

– Только четыре века! Всего каких-то четыре века, монсеньор! – выкрикнул Жоффрей де Пейрак, тоже поднимаясь. – Вы прибыли сюда в повозках Симона де Монфора с проклятыми крестоносцами! Вы – захватчик! Северянин! Северянин! И вообще, что вы делаете за моим столом?

Анжелика в страхе ждала, что сейчас начнется потасовка, но при последних словах графа Тулузского раздался дружный смех гостей. Архиепископ тоже улыбнулся, хотя довольно натянуто. Однако когда Жоффрей де Пейрак, чуть раскачиваясь, подошел к нему и, склонившись перед ним, принес свои извинения, тот охотно протянул ему для поцелуя свой пастырский перстень.

Анжелика была настолько сбита с толку, что не могла разделить общего веселья. Архиепископ и граф бросили в лицо друг другу отнюдь не пустячные обвинения, но ведь у южан смех нередко бывает всего лишь шумной прелюдией кровавой трагедии. Так Анжелика сразу окунулась в ту страстную, накаленную атмосферу, знакомую ей с детства по рассказам кормилицы Фантины. Что ж, благодаря кормилице она не будет чувствовать себя здесь чужой.

– Сударыня, вам не мешает табачный дым? – неожиданно спросил граф, нагнувшись к ней и стараясь поймать ее взгляд.

Она покачала головой. Нет, не мешает. Но тонкий аромат табака лишь усиливал ее грусть, пробуждая воспоминания о старом Гийоме, сидящем у очага со своей табакеркой, о просторной кухне замка Монтелу. Теперь и старый Гийом, и кормилица, и все, что составляло жизнь Анжелики, отошло в далекое прошлое.

Из кустов послышались звуки скрипок. Анжелика до смерти устала, но она с готовностью поднялась, когда маркиз д'Андижос пригласил ее. Танцевали в большом дворе, выложенном каменными плитами, около фонтана, из которого били освежающие струи. В монастыре Анжелику научили множеству модных па, и она не испытывала смущения среди всех этих весьма светских сеньоров и дам, большинство которых подолгу жили в Париже. Она впервые танцевала на настоящем балу и только начала входить во вкус, как вдруг поднялась какая-то суматоха. Гости толпой, тесня танцующих, бросились к столам. Любители потанцевать запротестовали было, но кто-то крикнул:

– Он будет петь!

Со всех сторон послышались возгласы:

– Золотой голос! Золотой голос королевства!

Глава 14

В эту минуту чья-то рука осторожно легла на обнаженное плечо Анжелики.

– Госпожа, – прошептала горничная Марго, – сейчас самое время незаметно скрыться. Господин граф поручил Мне отвезти вас в домик на Гаронне, где вы проведете брачную ночь.

– А я не хочу уходить! – запротестовала Анжелика. – Я хочу послушать певца, которого все так превозносят. Я еще не видела его.

– Он споет специально для вас, госпожа, для вас одной, граф заручился его согласием, – заверила ее горничная. – Вас ожидает портшез.

С этими словами Марго набросила на плечи своей госпожи длинную накидку с капюшоном и протянула ей черную бархатную маску.

– Наденьте ее, – прошептала она. – Чтобы вас не узнали. Иначе юные любители кошачьих концертов – с них станется! – будут бежать за вами до самого дома и омрачат вашу брачную ночь своими воплями под аккомпанемент кастрюль.

Горничная прыснула в кулак.

– Так уж в Тулузе повелось, – продолжала она. – Если новобрачные не сумеют тайком сбежать, им приходится или откупаться дорогой ценой, или же слушать дьявольский концерт. Его преосвященство и городская стража никак не могут покончить с этим обычаем... Поэтому вам лучше всего покинуть город.

Марго втолкнула Анжелику в портшез, и два могучих лакея тотчас же подняли его на плечи. Из темноты ночи появились несколько всадников – эскорт Анжелики. Миновав лабиринт улочек, маленький кортеж выбрался за пределы города.

Домик был скромный, окруженный садом, который спускался к самой реке. Когда Анжелика вышла из портшеза, ее поразила тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков.

Маргарита, ехавшая на лошади за спиной одного из всадников, спешилась и провела новобрачную в пустынный дом.

По тому, как блестели глаза горничной, как она улыбалась, видно было, что вся эта таинственность на пути к любви доставляет ей наслаждение.

Анжелика оказалась в комнате с выложенным мозаикой полом. Около алькова горел ночник, хотя в нем не было необходимости, потому что лунный свет проникал в самую глубину спальни, отчего обшитые кружевами простыни на огромной кровати напоминали снежно-белую пену.

Маргарита в последний раз внимательно оглядела Анжелику и достала из своей сумки флакончик с ароматической водой, чтобы протереть ей кожу, но Анжелика нетерпеливо отмахнулась от нее.

– Оставьте меня в покое.

– Но, госпожа, сейчас придет ваш муж, и нужно...

– Ничего не нужно. Оставьте меня.

– Слушаю, госпожа.

Горничная сделала реверанс.

– Желаю госпоже сладкой ночи.

– Оставьте меня в покое! – в третий раз в гневе крикнула Анжелика.

Горничная ушла. Теперь Анжелика была зла уже на себя за то, что не сумела скрыть свое раздражение перед служанкой. Но она чувствовала неприязнь к этой долговязой Маргарите. Уверенные, ловкие движения горничной вызывали у нее робость, а насмешливый огонек в ее черных глазах просто пугал.

Анжелика долго сидела неподвижно, и вдруг мертвая тишина, царившая в спальне, показалась ей нестерпимой.

Страх, который было усыпили общее возбуждение и оживленная беседа за столом снова пробудился в ней. Она стиснула зубы.

«Я не боюсь, – сказала она себе почти в полный голос. – Я знаю, что мне делать. Лучше я умру, но он до меня не дотронется!»

Она подошла к застекленной двери, выходившей на балкон. Только в замке дю Плесси Анжелика видела такие изящные балконы, которые ввели в моду архитекторы эпохи Возрождения.

Обитая зеленым бархатом кушетка так и манила присесть и полюбоваться великолепным пейзажем. Тулузу отсюда не было видно, ее скрывала излучина реки. Взгляд охватывал лишь сады, блестящую гладь воды да вдали – поля кукурузы и виноградники.

Анжелика села на край кушетки и прижалась лбом к балюстраде. От булавок с брильянтами и ниток жемчуга, обвивавших ее волосы, уложенные в затейливую прическу, у нее разболелась голова. Она принялась освобождаться от них, но это оказалось далеко не простым делом.

«Долговязая дура могла бы хоть причесать меня на ночь и раздеть, – подумала она. – Или она воображает, что этим займется мой муж?»

Анжелика грустно усмехнулась.

«Сестра Анна, – думала Анжелика, – не упустила бы случая прочитать мне небольшую проповедь о том, что всем желаниям мужа нужно подчиняться с покорностью. Когда она произносила это слово-„всем", ее глаза навыкате вращались, словно шары, и мы давились от смеха, прекрасно понимая, о чем она думает. Но мне покорность претит. Молин был прав, сказав, что я не соглашусь на то, смысла чего не понимаю. Да, я согласилась, чтобы спасти Монтелу. Что же еще от меня требуется? Рудник Аржантьер принадлежит графу де Пейраку. Теперь они с Молином могут продолжать свою торговлю, а отец – разводить мулов, чтобы перевозить на них испанское золото... Если бы я умерла сейчас, выбросившись с этого балкона, ничего не изменилось бы. Каждый получил то, чего добивался...»

Ей наконец удалось распустить прическу. Волосы рассыпались по ее обнаженным плечам, и она тряхнула ими, как некогда в детстве, непокорным движением маленькой дикарки.

И тут ей почудился какой-то шорох. Она обернулась и с трудом удержала крик ужаса. Прислонясь к косяку балконной двери, на нее смотрел хромой граф. ***

Он сменил свой красный костюм на черные бархатные штаны и очень короткий камзол из той же материи, открывавший в талии и на рукавах батистовую рубашку.

Своей неровной походкой он подошел к Анжелике и отвесил глубокий поклон:

– Вы разрешите мне сесть рядом с вами, сударыня? Анжелика молча кивнула. Он сел, положил локоть на каменную балюстраду и с беспечным видом устремил свой взор в пространство.

– Несколько веков назад, – проговорил он, – под этими же самыми звездами дамы и трубадуры поднимались на галереи крепостных стен, окружавших замки, и там беседовали о любви. Сударыня, вы слышали о трубадурах Лангедока?

Анжелика не ожидала такого разговора. Она вся была внутренне напряжена, приготовившись к защите, и теперь с трудом пробормотала:

– Да, кажется... Так некогда называли поэтов.

– Поэтов любви. Провансальский язык! Сладостный язык! Как он отличается от грубого говора северян! В Аквитании учили искусству любви, потому что, как сказал Овидий задолго до трубадуров: «Любовь – искусство, которому можно научиться и в котором можно совершенствоваться, познав его законы». А вы, сударыня, уже проявляли интерес к этому искусству?

Она не знала, что ответить: ее ум был достаточно тонок, чтобы уловить в его голосе легкую иронию. Вопрос был поставлен так, что и «да», и «нет» прозвучали бы в равной степени нелепо. Она не была приучена к светской болтовне. Оглушенная столькими событиями, она утратила свою обычную находчивость и, отвернувшись от своего собеседника, устремила невидящий взгляд на спящую долину.

Она почувствовала, что он придвинулся к ней, но не шелохнулась.

– Взгляните вон туда, в сад, – начал он снова, – на этот маленький зеленый водоем, в котором утонула луна, словно жабий камень в рюмке с анисовым ликером... У этой воды цвет ваших глаз, моя душенька. Во всем мире я ни разу не встретил таких необычных, таких пленительных глаз. А розы, которые гирляндами обвивают наш балкон! Они такого же цвета, как ваши губки. Нет, я и в самом деле никогда не встречал таких розовых губок... и так плотно сжатых..., а вот сладкие ли они..., сейчас я узнаю...

Неожиданно он обхватил ее за талию и с силой, какой Анжелика не подозревала у этого высокого худого мужчины, запрокинул ей голову. Затылок ее упирался в его согнутую руку, которая так крепко сжимала ее, что Анжелика не могла шелохнуться. Ужасное лицо приблизилось, коснулось ее лица. От ужаса и отвращения она закричала и попыталась вырваться. И почти в ту же секунду почувствовала, что он уже не держит ее. Граф выпустил Анжелику из своих объятий и с усмешкой смотрел на нее.

– Так я и думал. Я внушаю вам безумный страх. Вы предпочли бы выброситься с этого балкона, чем принадлежать мне. Ведь правда?

Анжелика с бьющимся сердцем в упор смотрела на него. Он встал, и на фоне освещенного луной неба его фигура казалась особенно длинной и худой и напоминала паука-сенокосца.

– Я не буду вас принуждать, бедная маленькая девственница. Это не в моих правилах. Так, значит, вас, саму невинность, отдали на растерзание этому хромому верзиле из Лангедока? Чудовищно!

Он с усмешкой склонился к ней. О, как ей была ненавистна его насмешливая улыбка!

– Поверьте, я знал в своей жизни немало женщин, белых и черных, желтых и краснокожих, но ни одну из них я не брал силой и не соблазнял деньгами. Они приходили ко мне сами, и вы тоже придете в один прекрасный день или вечер...

– Никогда! – в невольном порыве выкрикнула она. Но улыбка не сошла с его странного лица.

– Вы юная дикарка, но мне это по душе. Легкая победа обесценивает любовь, трудная победа заставляет ею дорожить. Так сказал Андре Ле Шаплен, магистр искусства любви. Прощайте, моя красавица, спите спокойно в своей широкой постели, оставайтесь одна со всеми вашими прелестями, которым так не хватает ласки. Прощайте!

***

На следующий день Анжелика проснулась, когда солнце было уже высоко в небе. Птицы в саду попрятались в листве деревьев и замолкли, одурманенные жарой.

Анжелика плохо помнила, как она разделась и легла в постель с пахнущими фиалкой простынями, на которых был вышит родовой герб. Она поплакала от усталости и обиды, а может, и от одиночества. Но сейчас, утром, на душе у нее стало как-то светлее. Получив от своего непонятного мужа заверения, что без ее согласия он не будет ее домогаться, она на время успокоилась. «Уж не воображает ли он, что меня очаруют его хромота и изуродованное лицо?..»

Анжелика размечталась о том, как чудесно она будет жить при муже, с которым ее свяжут только дружеские отношения. Что же, такая жизнь тоже имеет свою прелесть. В Тулузе столько развлечений.

Маргарита, сдержанная и бесстрастная, пришла помочь ей одеться. В полдень Анжелика вернулась в город. Клеман доложил ей, что мессир граф поручил ему предупредить госпожу графиню, чтобы она не ждала его к обеду – он работает в своей лаборатории. Она почувствовала облегчение. Клеман добавил, что мессир граф взял его к себе дворецким, чему он, Клеман, очень рад. Слуги здесь, правда, народ шумный и ленивый, но дружелюбный. Дом, судя по всему, богатый, и он приложит все усилия, чтобы господа остались им довольны.

Анжелика поблагодарила его за эти слова, в которых к подобострастию примешивалась некоторая доля снисходительности. Молодая графиня была не прочь иметь в доме менее темпераментного слугу, чем все окружавшие ее.

В последующие дни Анжелика смогла убедиться, что дворец графа де Пейрака был одним из гостеприимнейших в городе. И сам хозяин дома всегда принимал горячее участие во всех увеселениях. Его длинная, нескладная фигура мелькала среди гостей, и Анжелику очень удивляло, что одно его присутствие сразу вносило оживление.

Она стала привыкать к необычной внешности мужа и при виде его уже не испытывала былого отвращения. Возможно, ее прежние страх и яростное озлобление были вызваны мыслью, что она должна будет покориться ему физически.

Теперь, когда эта опасность ей больше не угрожала, она не могла не признать, что его пылкая речь, его веселый, своеобразный характер невольно вызывают симпатию.

С Анжеликой он держался с подчеркнутым безразличием. Он оказывал ей соответствующие ее положению знаки внимания, но, казалось, почти не замечал ее. Каждое утро он любезно здоровался с нею, во время трапез они сидели на противоположных концах стола, за которым обычно бывало не меньше десятка гостей, и, таким образом, она не оставалась наедине с мужем, что так страшило ее.

И вместе с тем не проходило дня, чтобы она не обнаруживала в своей комнате подарка: какую-нибудь безделушку или украшение, новое платье или пуфик, не говоря уже о конфетах и цветах. Все это были вещи дорогие, выбранные с большим вкусом, и они приводили ее в восторг, очаровывали и в то же время... ставили в затруднительное положение. Она не знала, как дать понять графу, что его подарки доставляют ей большую радость. Каждый раз, когда ей приходилось обращаться к нему, она не решалась поднять глаза к его изуродованному лицу, становилась какой-то неловкой и что-то бессвязно бормотала.

Однажды у окна, где Анжелика любила сидеть, она обнаружила красный сафьяновый футляр с тиснением и, раскрыв его, увидела брильянтовый гарнитур. Она даже не представляла себе, что на свете может существовать такое великолепие.

В полном упоении она любовалась им. Наверно, даже у королевы нет ничего подобного! И вдруг услышала шаги мужа.

С сияющими глазами она рванулась ему навстречу.

– Какая роскошь! Как мне благодарить вас, сударь?

В своем порыве она подбежала к нему так стремительно, что чуть не столкнулась с ним. Ее щека уже коснулась его бархатного камзола, когда граф твердой рукой вдруг удержал ее. Лицо, которого она так страшилась, оказалось совсем близко. Улыбка ее погасла, и она, не в силах сдержать дрожь, в ужасе отшатнулась. Рука графа тотчас же выпустила ее, и он небрежно, даже с некоторым презрением проговорил:

– Благодарить? За что? Не забывайте, дорогая, что вы супруга графа де Пейрака, единственного потомка прославленных графов Тулузских. Раз вы носите этот титул, вы должны быть самой красивой и самой нарядной. И не считайте себя отныне обязанной благодарить меня.

Итак, ее обязанности были беспредельно легки, и она могла чувствовать себя в замке просто гостьей, с той лишь разницей, что располагала своим временем еще свободнее, чем другие гости.

Граф Жоффрей де Пейрак напоминал ей о том, что он ее муж, очень редко. Ну, например, когда наместник или кто-нибудь из сановников города давал бал, на котором графине де Пейрак надлежало затмить нарядами и красотой всех дам.

В этих случаях он входил к ней без предупреждения, садился около ее туалетного столика и внимательно наблюдал, как одевается его жена, время от времени давая лаконичные указания ловкой Марго и остальным горничным. От него не ускользала ни одна мелочь. Он знал толк в дамских нарядах. Анжелику восхищали его тонкие советы и тщательность, с которой он продумывал все детали. А так как она стремилась стать настоящей великосветской дамой, она во время этих уроков ловила каждое его слово. В такие минуты она забывала и о своих обидах, и о своем страхе перед ним.

Но однажды, любуясь собой в большом зеркале – а она была ослепительна в этот вечер в атласном платье цвета слоновой кости со стоячим кружевным воротничком, расшитым жемчугом, – Анжелика увидела рядом с собой темную фигуру графа де Пейрака и вдруг почувствовала себя придавленной таким отчаянием, словно на ее плечи легла чугунная плита.

«Зачем мне все это богатство, эта роскошь, – думала она, оплакивая свою ужасную судьбу, – если я на всю жизнь связана с колченогим чудовищем?»

Граф поймал в зеркале ее взгляд и торопливо отошел в сторону.

– Что с вами? Вы не нравитесь себе?

Анжелика мрачно взглянула в зеркало на собственное отражение.

– Нет, почему же, сударь, – покорно ответила она.

– Так в чем же дело?.. Ну, улыбнитесь хотя бы...

И ей показалось, что он тихонько вздохнул.

Шли месяцы, и она не могла не отметить, что граф Жоффрей де Пейрак уделяет гораздо больше внимания и чаще говорит комплименты не своей жене, а другим женщинам.

В его ухаживаниях было столько непосредственности, жизнерадостности, изящества, что дамы откровенно жаждали его общества.

Подражая парижской моде, тулузские дамы создали салон «жеманниц».

– Здесь у нас Отель Веселой Науки, – сказал однажды Анжелике граф де Пейрак. – Все изящество, вся галантность, которыми славилась Аквитания и, следовательно, Франция, должны вновь возродиться в этих стенах. В Тулузе только что состоялось присуждение премий Тулузской литературной академии, знаменитые «Цветочные игры». «Золотой фиалки» удостоен один молодой поэт из Руссильона. Со всей Франции и даже со всего мира привозят поэты свои творения на суд в Тулузу, на родину лучезарной вдохновительницы трубадуров прошлых времен Клеманс Изор. Поэтому, Анжелика, пусть вас не пугает, что в моем дворце постоянно толчется много незнакомых вам людей. Если они докучают вам, вы можете уединиться в домике на Гаронне.

Но Анжелика не испытывала желания уединяться. Постепенно она втянулась в эту жизнь, полную очарования и поэзии. Тулузские дамы, относившиеся к ней вначале с некоторым высокомерием, вскоре нашли, что у нее острый ум, и приняли ее в свой круг. Приемы, которые граф давал у себя во дворце, где она как-никак была хозяйкой, пользовались большим успехом, а Анжелике нравилось хлопотать по дому, следить, чтобы все было в порядке. Нередко можно было увидеть, как она бежит из кухни в сад или из кладовых к винным погребам, и всюду ее сопровождали трое арапчат.

Она привыкла к их забавным личикам, черным и круглым. В Тулузе было много негров-рабов, так как порты Эг-Морт и Нарбонн стояли на Средиземном море, где кишмя кишели пираты. Чтобы проплыть из Марселя в Нарбонн, приходилось снаряжать целую экспедицию! В Тулузе тогда как раз много смеялись над злоключениями одного сеньора из Гаскони, которого во время путешествия захватили в плен арабы. Правда, король Франции сразу же выкупил его у берберииского султана, но, когда сеньор вернулся, все увидели, что он сильно похудел в плену, да и сам он не скрывал, что там ему пришлось несладко.

Но Куасси-Ба все еще немного пугал Анжелику. Каждый раз, когда этот черный гигант с блестящими, как эмаль, белками появлялся перед ней, она с трудом преодолевала страх. А ведь выглядел он таким добродушным. Куасси-Ба всюду следовал за графом де Пейраком, и это он охранял вход в таинственные комнаты во флигеле. Граф уединялся там каждый вечер, а иногда даже и днем. Анжелика не сомневалась, что именно там, за этой запертой дверью, находились те реторты и колбы, о которых рассказывал кормилице Энрико. Ее разбирало любопытство, ей очень хотелось проникнуть туда, но она не осмеливалась. Эту тайную сторону жизни ее необычного мужа помог Анжелике раскрыть один из гостей Отеля Веселой Науки.

Глава 15

Незнакомец был весь в пыли – он путешествовал верхом и сейчас ехал из Лиона, через Ним.

Это был человек лет тридцати пяти, довольно высокого роста. Сначала он заговорил по-итальянски, потом перешел на латинский язык, который Анжелика понимала с трудом, и, наконец, на немецкий.

Именно на этом языке, столь хорошо знакомом Анжелике граф де Пейрак представил ей гостя.

– Профессор Берналли из Женевы. Профессор оказал мне большую честь, приехав обсудить со мной кое-какие научные проблемы, по поводу которых мы в течение долгих лет вели с ним оживленную переписку.

Гость с чисто итальянской галантностью склонился перед Анжеликой, рассыпаясь в извинениях. О, своими отвлеченными рассуждениями и формулами он наверняка наведет тоску на такую очаровательную даму, которую, естественно, должны занимать предметы менее серьезные.

Но Анжелика, отчасти из бравады, отчасти из любопытства, попросила разрешения присутствовать при их беседе. Однако, чтобы не показаться нескромной, она села в уголке, у высокого раскрытого окна, выходившего во двор.

Был морозный, солнечный зимний день. Со двора тянуло дымом от медных жаровен, вокруг которых грелись слуги.

Анжелика сидела с вышиванием в руках, прислушиваясь к разговору мужчин, которые устроились друг против друга у камина, где потрескивали дрова.

Сначала речь шла о каких-то совершенно неизвестных Анжелике лицах – об английском философе Бэконе, о французе Декарте и о французском зодчем Блонделе, которого оба собеседника упоминали с негодованием, так как, по их словам, он не признавал теории Галилея, считая ее бесплодным парадоксом.

Из всего, что услышала Анжелика, она уяснила только одно: гость был ярым сторонником вышеназванного Декарта, а ее муж, наоборот, выступал против его учения.

Глубоко усевшись в обитое штофом кресло, в своей излюбленной небрежной позе, Жоффрей де Пейрак вел эту ученую беседу, казалось, почти с тем же легкомыслием, с каким обсуждал с дамами рифмы какого-нибудь сонета. Его непринужденная манера держаться была полной противоположностью чопорности профессора; страстно увлеченный разговором, тот сидел на самом краешке табурета, напряженно выпрямившись.

– Не спорю, ваш Декарт – гений, – говорил граф, – но из этого не следует, что он прав всегда и во всем.

Профессор горячился.

– Мне было бы любопытно узнать, в чем, по-вашему, он ошибается. Давайте разберемся! Декарт – первый, кто противопоставил схоластике и идеям абстрактным и религиозным свой экспериментальный метод познания мира. Отныне о вещах будут судить, исходя не из незыблемых абсолютных понятий, как это делали некогда, а опираясь на исследования и опыты, чтобы затем уже вывести математические законы. И этим мы обязаны Декарту. Так как же вы, человек, судя по всему, реалистического склада ума, столь ценимого в эпоху Возрождения, как же вы можете не разделять этой теории?

– Я разделяю ее, поверьте, мой друг. Я убежден, что без Декарта наука до сих пор не выкарабкалась бы из-под того пласта невежества и глупости, под которыми она была погребена последние столетия. Но я упрекаю его в недобросовестности по отношению к собственному гению. Его теории изобилуют совершенно очевидными ошибками. Впрочем, не буду вас разуверять, коли уж вы так убеждены в его правоте.

– Я приехал из Женевы, преодолев заснеженные горы и реки, чтобы принять ваш вызов в споре о Декарте, и готов вас выслушать.

– Возьмем, если не возражаете, принцип гравитации, то есть закон взаимного тяготения тел, и, следовательно, закон земного притяжения. Декарт утверждает, что, когда любое тело сталкивается с другим, оно может привести его в движение только в случае, если превосходит его по своей массе. Таким образом, удар пробкового шара не сможет сдвинуть с места шар чугунный.

– Так это же очевидная истина. Разрешите мне напомнить вам формулу Декарта: «Во всей материи есть известное количество движения, которое остается постоянным».

– Нет! – воскликнул Жоффрей де Пейрак, так стремительно поднявшись с кресла, что Анжелика вздрогнула. – Это – мнимая истина. Декарт не проверил ее на опыте. Для того чтобы убедиться в своей ошибке, ему достаточно было выстрелить из пистолета свинцовой пулей, которая весит одну унцию, в тряпичный мяч весом более двух фунтов. Тряпичный мяч сдвинулся бы с места.

Берналли посмотрел на графа с явным изумлением.

– Вы меня смутили, не отрицаю. Но удачно ли вы выбрали пример? Может быть, здесь присовокупляется какой-нибудь новый элемент?.. Как бы его назвать: мощность, сила...

– Это просто-напросто элемент скорости. Но он проявляется не только при стрельбе. Каждый раз, когда какое-нибудь тело перемещается, возникает скорость. То, что Декарт называет «количеством движения», – это закон скорости, а не арифметическая сумма вещей.

– Но если закон Декарта не годится, то что же вы предлагаете взамен?

– Закон Коперника. Он говорит о взаимном притяжении тел, об этом невидимом свойстве всех предметов, таком же, как свойство магнита, которое нельзя вычислить, но нельзя и отрицать.

Берналли, подперев кулаком подбородок, задумался.

– У меня тоже возникали подобные вопросы, и я обсуждал их с самим Декартом во время нашей встречи в Гааге, перед тем как он уехал в Швецию, где – увы! – ему суждено было умереть. Знаете, что он мне ответил? Он заявил, что этот закон притяжения должен быть отменен, так как в нем есть «нечто оккультное» и он априори еретичен и подозрителен.

Граф де Пейрак расхохотался.

– Декарт был трусливым человеком, а главное – он боялся потерять тысячу экю пенсии, что выдавал ему кардинал Мазарини. Он помнил о несчастном Галилее, который под пытками инквизиции вынужден был отказаться от своей «ереси о движении Земли», но позже, умирая, простонал: «И все-таки она вертится!». Вот почему, когда Декарт в своем «Трактате о свете» вернулся к теории поляка Коперника «Об обращениях небесных кругов» и воздержался от утверждения, что Земля вертится, он ограничился тем, что сказал: «Земля не движется, но вовлечена в движение круговоротными вихрями». Не правда ли, очаровательная гипербола?

– О, я вижу, вы беспощадны к бедняге Декарту и в то же время считаете его гением, – сказал профессор.

– Да, когда великий ум проявляет такую узость, я беспощаден. Декарт, к сожалению, был озабочен тем, как бы спасти свою жизнь и обеспечить себя хлебом насущным, которым он был обязан лишь щедротам сильных мира сего. Добавлю еще, что, по моему мнению, он показал себя гением в области чистой математики, но был довольно слаб в динамике и вообще в физике. Его опыты с падающими телами, если он действительно проводил их, крайне примитивны. Для того чтобы они были полноценными, он должен был принять во внимание один необычный, но, с моей точки зрения, вполне реальный факт: воздух не является пустотой.

– Что вы хотите этим сказать? Ваши парадоксы пугают меня.

– Я хочу сказать, что воздух, в котором мы двигаемся, в действительности являет собою плотную субстанцию, нечто вроде воды, которой дышат рыбы: субстанцию, обладающую некоторой эластичностью и некоторым сопротивлением. Короче, субстанцию, хотя и невидимую глазу, однако вполне реальную.

– Вы пугаете меня, – повторил итальянец.

Он встал и в волнении прошелся по комнате. Потом остановился и несколько раз, словно рыба, раскрыл рот, покачал головой и снова вернулся на свое место у камина.

– Мне так и хочется назвать вас безумцем, – добавил он, – но где-то в глубине души я с вами согласен. Ваша теория могла бы служить завершением моего труда о движении жидкостей. О, я отнюдь не сожалею, что проделал такое опасное путешествие, ведь оно доставило мне несказанное удовольствие беседовать с великим ученым. Но будьте осторожны, мой друг: если даже мои взгляды, далеко не такие смелые, как ваши, признаны ересью, из-за чего я вынужден был переселиться в Швейцарию, так что же ждет вас?

– Пустяки! – отмахнулся граф. – Я никого не стремлюсь переубедить, кроме тех, кто посвятил себя науке и способен понять меня. У меня даже нет желания описать результаты моих трудов, чтобы издать их. Для меня работа – просто удовольствие, как и песенки, которые я сочиняю с очаровательными дамами. Я спокойно живу в своем замке в Тулузе, и кому охота искать здесь со мной ссоры?

– Неусыпное око власти повсюду, – возразил Берналли, недоверчиво оглядываясь по сторонам.

В это самое мгновение Анжелике послышался неподалеку от нее легкий шорох, и ей показалось, будто одна из портьер колыхнулась. Ей стало не по себе. После этого она уже рассеянно следила за разговором мужчин. Ее взгляд невольно притягивало лицо Жоффрея де Пейрака. Полумрак ранних зимних сумерек, сгустившихся в комнате, сгладил шрамы на его лице, и ей видны были только его черные, горевшие воодушевлением глаза да, когда он улыбался – а граф улыбался, говоря даже о самых серьезных вещах, – белоснежные зубы; Анжелика почувствовала, как в сердце ее что-то дрогнуло.

Когда Берналли ушел, чтобы перед ужином привести себя в порядок, Анжелика закрыла окно. Слуги расставили на столах подсвечники, одна из служанок подложила в камин дров. Жоффрей де Пейрак встал и подошел к нише, где сидела его жена.

– А вы все молчите, моя милая. Впрочем, как всегда. Наши рассуждения не усыпили вас?

– Нет, наоборот, мне было очень интересно, – медленно проговорила Анжелика и впервые не отвела взгляда от лица мужа. – Я не могу сказать, что все поняла, но, признаюсь, подобные споры мне больше по вкусу, чем вирши наших дам и их пажей.

Жоффрей де Пейрак поставил ногу на ступеньку перед нишей и, склонившись к Анжелике, внимательно посмотрел на нее.

– Вы странная маленькая женщина. Мне кажется, что вы начинаете приручаться, но вы не перестаете удивлять меня. Я прибегал ко многим способам, чтобы покорить женщин, которые мне нравились, но еще ни разу мне не приходило в голову пустить в ход математику.

Анжелика, не удержавшись, рассмеялась и тут же залилась краской. Она смущенно опустила глаза на свое вышивание и, чтобы переменить тему разговора, спросила:

– Так, значит, в вашей таинственной лаборатории, которую так ретиво охраняет Куасси-Ба, вы проводите физические опыты?

– И да, и нет. Правда, у меня есть несколько измерительных приборов, но в основном лаборатория служит мне для химических экспериментов с такими металлами, как золото и серебро.

– Алхимия, – взволнованно проговорила Анжелика, и перед ее глазами возникло видение – замок Жиля де Реца. – Почему вы так жаждете золота и серебра? – запальчиво спросила она. – Похоже, что вы ищете их повсюду; не только в своей лаборатории, но и в Испании, и в Англии, и даже на том маленьком руднике в Пуату... который принадлежал моей семье... Молин сказал мне, что у вас еще есть золотые прииски в Пиренеях. Зачем вам столько золота?

– Чтобы чувствовать себя свободным, нужно иметь много золота и серебра, сударыня. Недаром мэтр Андре Ле Шаплен поставил эпиграфом к своей книге «Искусство любви» следующие слова: «Чтобы посвятить себя любви, нужно быть избавленным от забот о хлебе насущном».

– Не думайте, пожалуйста, что вы завоюете меня подарками и богатством, – сказала Анжелика, вся внутренне сжимаясь.

– Я ничего не думаю, моя дорогая. Я вас жду. Вздыхаю. «Влюбленный должен бледнеть в присутствии своей возлюбленной». Я бледнею. Или вы полагаете, что я бледнею недостаточно? Я знаю, что трубадуры должны становиться на колени перед своей дамой, но такая поза не для моей ноги. Так что извините меня за это. Но поверьте, я, как и наш божественный поэт Бернал де Вантадур, могу воскликнуть: «Муки любви, принесенные мне красавицей, верным рабом которой я являюсь, доведут меня до смерти». И я умираю, сударыня.

Анжелика, засмеявшись, покачала головой.

– О, я вам не верю. Вы не похожи на умирающего... Вы или запираетесь в своей лаборатории, или же бегаете по салонам тулузских «жеманниц» и наставляете их, как слагать стихи.

– Уж не тоскуете ли вы по мне, сударыня?

Анжелика поколебалась, но, сохранив на губах улыбку, решила продолжать в том же шутливом тоне:

– Я тоскую по развлечениям, а вы – воплощенное Развлечение и Разнообразие.

Она снова склонилась над вышиванием. Сейчас она уже и сама не знала, нравится ли ей или ее страшит взгляд, каким Жоффрей де Пейрак иногда смотрел на нее во время подобных шуточных состязаний в острословии, на которые их часто вызывала светская жизнь. Внезапно он перестал шутить, и в наступившей вдруг тишине ей казалось, что она вся во власти какой-то странной силы, которая обжигает ее, подчиняет себе. Она чувствовала себя обнаженной, ее маленькие грудки под кружевным корсажем напряглись. Ей хотелось закрыть глаза.

«Он пользуется тем, что я уже не так насторожена с ним, и хочет очаровать меня», – говорила она себе в тот вечер, вздрагивая от страха и удовольствия.

Жоффрей де Пейрак нравился женщинам. Этого Анжелика не могла отрицать, и то, что в первые дни ее поражало, теперь становилось понятным. От нее не ускользали ни радостно-взволнованные лица ее красивых приятельниц, ни трепет, который охватывал их, когда они слышали приближающиеся неровные шаги хромого сеньора. Когда он появлялся, дам словно лихорадить начинало. Он умел разговаривать с дамами. Он бывал колючим и нежным, знал, что нужно сказать женщине, чтобы она посчитала себя осчастливленной, выделенной из всех. Но Анжелика, как строптивый конь, вставала на дыбы, едва слышала его ласковый голос. У нее темнело в глазах, когда она вспоминала слова кормилицы: «Он завлекает женщин странными песнями...»

Вернулся Берналли, и Анжелика встала ему навстречу. Поднимаясь, она задела рукой графа и вдруг огорчилась, что он даже не сделал попытки обнять ее за талию.

Глава 16

Истерический хохот огласил пустынную галерею.

Анжелика остановилась и посмотрела вокруг. Смех все продолжался, достигая самых высоких, пронзительных нот, потом словно падал, переходя почти в рыдания, и снова поднимался. Смеялась женщина. Анжелика не видела ее. И вообще в этом крыле дворца, куда Анжелика забрела в час полуденной жары, не было видно ни души Первые жаркие апрельские дни повергли Отель Веселой Науки в сонное оцепенение. Пажи дремали на лестницах, и Анжелика, не любившая отдыхать днем, решила обследовать свой дом, где ей были неведомы еще многие уголки. Бесконечные лестницы, гостиные, галереи с лоджиями. За огромными венецианскими окнами гостиных и галерей и маленькими окошечками на лестницах виднелся город с высокими колокольнями, вырисовывавшимися на фоне лазурного неба, и большие дома из красного песчаника вдоль берега Гаронны.

Замок был погружен в дремоту. Длинная юбка Анжелики тянулась по плитам пола, шелестя, как сухие листья, обдуваемые ветерком.

И вот тут-то и раздался неожиданно этот пронзительный хохот. Он доносился из-за приоткрытой двери в конце галереи. Потом послышался шум выплеснутой воды, и хохот резко оборвался. Мужской голос проговорил:

– Ну, теперь вы успокоились, и я вас слушаю.

Это был голос Жоффрея де Пейрака.

Анжелика осторожно приблизилась к двери и заглянула в щель. Она увидела лишь спинку кресла, в котором сидел ее муж – его рука, держащая сигару, как он называл свои табачные палочки, лежала на подлокотнике.

Перед ним в луже воды на коленях стояла очень красивая, не знакомая Анжелике женщина. Она была в роскошном черном платье, насквозь промокшем. Валявшееся рядом с ней пустое бронзовое ведерко, где обычно охлаждали графины с вином, довольно ясно объясняло происхождение лужи на полу.

Длинные черные локоны дамы прилипли к вискам, а сама она с испугом смотрела на свои обвисшие кружевные манжеты.

– Это вы так обращаетесь со мной? – крикнула она сдавленным голосом.

– Я был вынужден, красавица моя, – снисходительным тоном выговаривал ей Жоффрей. – Я не мог допустить, чтобы вы и дальше унижались передо мной. Вы бы мне этого никогда не простили. Встаньте же, Карменсита, встаньте. В такую жару ваше платье быстро высохнет. Сядьте в то кресло напротив меня.

Дама с трудом поднялась. Это была высокая пышная женщина, словно сошедшая с полотна Рембрандта или Рубенса.

Она села в кресло, указанное графом. Блуждающий взгляд ее черных, широко расставленных глаз был устремлен в пространство.

– Что случилось? – спросил граф, и Анжелика вздрогнула, потому что в голосе этого человека, сейчас как бы отделенном от его лица, было что-то чарующее, чего раньше она не замечала. – Подумайте сами, Карменсита, вот уже больше года, как вы покинули Тулузу. Уехали в Париж со своим супругом, высокий пост которого был залогом того, что вас ожидает там блестящая жизнь. Вы проявили неблагодарность к нашему жалкому провинциальному обществу, ни разу не дав о себе весточки. А теперь неожиданно ворвались в наш Отель Веселой Науки, кричите, требуете чего-то... Чего именно?

– Любви! – задыхаясь, хриплым голосом простонала дама. – Я не могу больше жить без тебя. О, только не прерывай меня. Ты не представляешь себе, как мучителен был для меня этот бесконечный год. Да, я думала, что Париж утолит мою жажду удовольствий и развлечений. Но даже в разгар самого ослепительного придворного празднества мною овладевала скука. Я вспоминала Тулузу, розовый Отель Веселой Науки. Я ловила себя на том, что, когда начинала о нем рассказывать, у меня блестели глаза, и все смеялись надо мной. У меня были любовники. Их грубость вызывала во мне отвращение. И тогда я поняла: мне не хватает тебя. Ночами я не смыкала глаз, и ты стоял передо мной. Я видела твои глаза, освещенные пламенем камина, они так горели, что жгли меня, и я теряла рассудок, я видела твои белые, умные руки...

– Мою изящную походку! – усмехнулся граф. Он встал и подошел к ней, нарочито сильно хромая.

Женщина смотрела на него в упор.

– Не пытайся своим презрением оттолкнуть меня. Твоя хромота, твои шрамы, какое это имеет значение для женщин, которых ты любил, по сравнению с тем, что ты им дал?

Она протянула к нему руки.

– Ты даешь им наслаждение, – прошептала она. – Когда я не знала тебя, я была холодна как лед. Ты разжег во мне пламя, и оно испепеляет меня.

Сердце Анжелики заколотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется. Она боялась, боялась, сама не ведая чего, может, того, что рука ее мужа сейчас ляжет на это бесстыдно выставленное напоказ прекрасное плечо, покрытое легким загаром.

Но теперь граф стоял, прислонясь к столу, и с невозмутимым видом продолжал курить. Анжелика смотрела на него сбоку, и изуродованная сторона лица была скрыта от нее. И вдруг перед ней предстал совершенно иной человек с безукоризненным профилем, какие выбивают на медалях, с шапкой пышных черных кудрей.

– «Он не умеет искренне любить слишком сладострастных женщин», – процитировал граф, небрежно выпуская изо рта струйку голубоватого дыма. – Вспомни каноны куртуазной любви, с которыми тебя познакомили в Отеле Веселой Науки. Возвращайся в Париж, Карменсита, он создан для таких женщин, как ты.

– Раз ты гонишь меня, я уйду в монастырь. Кстати, мой муж мечтает запереть меня туда.

– Великолепная мысль, дорогая. Я слышал, в Париже создается множество убежищ для верующих, и там в моде благочестие. Сама королева Анна Австрийская недавно приобрела для бенедиктинок великолепный монастырь Валь-де-Трас. Большим успехом пользуется и монастырь ордена визитандинок в Шайо.

Глаза Карменситы пылали негодованием.

– И это все, что ты нашел сказать мне? Я готова заживо похоронить себя под монашеским покрывалом, а у тебя нет ко мне ни капли жалости!

– Мне отпущено слишком мало жалости. Но если кого и следует пожалеть, так это твоего мужа, герцога де Мерекура, который имел неосторожность привезти тебя из Мадрида в повозке своего посольства. И не пытайся больше впутывать меня в свою вулканическую жизнь, Карменсита. Я тебе процитирую еще два правила куртуазной любви: «Никто не должен иметь сразу двух любовниц» – и второе: «Новая любовь убивает старую».

– Ты имеешь в виду меня или себя? – спросила она. Ее лицо стало белым, как мрамор, что особенно подчеркивали черные волосы и черное платье. – Ты говоришь так из-за этой женщины, твоей жены? Я думала, ты женился на ней из корысти. Какая-то там история с землей, ты мне говорил. А ты избрал ее себе в возлюбленные... О, я убеждена, в твоих руках она достигнет совершенства! Но как же ты решился полюбить уроженку Севера?

– Она не с севера, она из Пуату. Я знаю Пуату, я там бывал. Это сладостный край, раньше он входил в Аквитанию. В наречии, на котором говорят там крестьяне, есть элементы нашего провансальского языка, а у Анжелики даже цвет кожи такой же, как у наших девушек.

– Я вижу, ты больше не любишь меня, – воскликнула вдруг женщина. – Ах, я знаю тебя лучше, чем ты думаешь!

Она упала на колени и вцепилась руками в камзол Жоффрея.

– Еще не поздно! Люби меня! Возьми меня! Возьми, я твоя!

Анжелика не могла больше этого слышать. Она убежала. Промчавшись через галерею, она спустилась по винтовой лестнице башни и на последней ступеньке столкнулась с Куасси-Ба, который, подыгрывая себе на гитаре, низким бархатным голосом напевал какую-то песенку своей родины. Он широко улыбнулся ей и пробормотал:

– Добрый день, каспаша.

Анжелика, не ответив ему, пробежала мимо. Дворец пробуждался. В большой гостиной несколько дам с восковыми дощечками в руках смаковали освежающие напитки. Одна из них окликнула Анжелику:

– Анжелика, душа моя, отыщите нам вашего мужа. В такую жару наше воображение совсем иссякло от истомы, и, чтобы начать беседу...

Анжелика не остановилась, но у нее достало сил хотя бы бросить этим болтуньям улыбку.

– Беседуйте. Беседуйте. Я сейчас приду.

Наконец она вбежала в свою спальню и упала на кровать. «Это уж слишком!»

– твердила она. Но, поразмыслив, она должна была признаться себе, что и сама не знает, что ее так разволновало. Впрочем, как бы то ни было, это нестерпимо. Так больше продолжаться не может!

В ярости кусая кружевной платочек, Анжелика с мрачным видом оглядела комнату. Вокруг нее слишком много любви, вот что приводит ее в отчаяние. В этом дворце, в этом городе все только и говорят о любви, рассуждают о любви, и один лишь архиепископ время от времени со своей кафедры мечет громы и молнии, грозя адским огнем – за неимением костров инквизиции – всем развратникам, всем распутникам и их увешанным драгоценностями любовницам, утопающим в роскоши. Его проповеди направлены именно против Отеля Веселой Науки.

Веселая Наука! Что же это такое? Веселая Наука! Нежная Наука! Ее тайны зажигают огонь в глазах красавиц, и с их прелестных губок срывается нежное воркование, она вдохновляет поэтов, воспламеняет музыкантов. А церемониймейстером этого сладостного, опьяняющего балета, значит, является этот калека, то насмешливый, то лиричный, волшебник, своим богатством и фейерверком удовольствий покоривший всю Тулузу! Никогда еще со времен трубадуров Тулуза не знала такого расцвета, такого триумфа. Она сбросила с себя ярмо северян, снова нашла свою истинную судьбу...

– О, я ненавижу его, он мне отвратителен! – крикнула Анжелика, топнув ногой.

Она яростно принялась трясти позолоченный колокольчик и, когда вошла Марго, приказала подать портшез и вызвать эскорт, потому что она желает немедленно отправиться в дом на Гаронне.

***

Уже наступила ночь, а Анжелика все сидела на балконе своей комнаты. Понемногу безмятежный пейзаж, тихо струящаяся река успокоили ее нервы.

Она была бы не в состоянии провести сегодняшний вечер в Тулузе, кататься в карете по Ферна, слушать там полуночных певцов, а потом выполнять обязанности хозяйки на пышном пиршестве, которое граф де Пейрак устраивал в саду, освещенном венецианскими фонарями. Она ждала, что муж заставит ее возвратиться в город и принимать гостей, но никто не явился сюда, чтобы вернуть беглянку. Вот еще лишней доказательство того, что она никому не нужна. Никому здесь не нужна. Она чужая.

Увидев, что Марго огорчилась, поняв, что теперь она не сможет присутствовать на празднике, Анжелика отослала ее обратно во дворец, оставив при себе только молоденькую горничную и нескольких стражей – предместья Тулузы, где знатные сеньоры строили себе загородные дома, были не очень-то защищены от воров и испанских дезертиров.

Анжелика хотела побыть одна, чтобы немного прийти в себя и разобраться в своих чувствах.

Она прижалась лбом к балюстраде. «А вот я никогда не узнаю, что такое любовь», – с грустью подумала она.

Глава 17

Когда Анжелика, утомленная скукой и бездельем, направилась в комнату, под ее окном послышались звуки гитары. Анжелика выглянула в сад, но в темных кустах никого не увидела.

«Неужели сюда явился Энрико? Как он мил, этот мальчик. Решил меня развлечь...»

Невидимый музыкант начал петь. Голос оказался низкий, не такой, как у пажа.

При первых же нотах у Анжелики замерло сердце.

Какой тембр, то бархатистый, то серебряный, какая безукоризненная дикция, такому божественному голосу могли бы позавидовать все эти доморощенные трубадуры, которые наводняют Тулузу с наступлением ночи. В Лангедоке прекрасные голоса не редкость. Да и мелодия легко рождается на губах, привыкших смеяться и декламировать. Но этот певец – истинный артист. Какой необычной силы у него голос! Казалось, он заполнил весь сад, и даже луна дрожит от его звуков. Певец исполнял старинную народную песню на провансальском языке, изящество которого так часто восхвалял граф де Пейрак. В устах певца оживали тончайшие нюансы языка. Анжелика понимала не все слова, но одно – она поняла его! – повторялось непрестанно: «Аморе! Аморе!»

Любовь!

***

И Анжелика вдруг догадалась: «Это он, последний из трубадуров, это Золотой голос королевства!»

Она никогда не слышала такого пленительного пения. Порою ей говорили: «Ах, если бы вы услышали Золотой голос королевства! Но он больше не поет. Когда же он снова начнет петь!» И на нее бросали насмешливый взгляд, жалея ее, что она не слышала эту знаменитость их края.

– Один только раз услышать его, а потом умереть! – твердила госпожа Обертре, жена главного капитула Тулузы, весьма экзальтированная дама лет пятидесяти.

«Это он! Это он! – твердила Анжелика. – Но почему он здесь? Неужели ради меня?»

Она увидела свое отражение в большом зеркале спальни – рука на груди, глаза расширены – и с издевкой сказала себе: «До чего же я смешна! Может, это д'Андижос или какой-нибудь другой воздыхатель просто нанял музыканта, чтобы он спел мне серенаду...»

Но тем не менее она толкнула дверь и, прижав руки к груди, чтобы сдержать бешеный стук сердца, осторожно проскользнула в переднюю, спустилась по белой мраморной лестнице и вышла в сад. Неужели для Анжелики де Сансе де Монтелу, графини де Пейрак, наконец начнется жизнь? Ибо любовь – это и есть жизнь!

Голос доносился из стоящей на самом берегу беседки, увитой зеленью, где находилась статуя богини Помоны. При приближении Анжелики певец замолк, но продолжал тихо перебирать струны гитары.

Луна в этот вечер была неполной и по форме напоминала миндаль. Но она все же хорошо освещала сад, и Анжелика увидела, что в беседке кто-то сидит, прислонясь к цоколю статуи...

Незнакомец явно заметил ее, но не шелохнулся.

«Это мавр», – разочарованно подумала Анжелика.

Но тут же увидела, что ошиблась. На лице мужчины была бархатная маска, а белые руки, сжимавшие гитару, не оставляли сомнения в том, что он не мавр. Темная шелковая косынка, повязанная на его голове на итальянский манер, скрывала волосы. Насколько можно было разглядеть в полумраке беседки, на нем был поношенный странный костюм – нечто среднее между костюмом слуги и комедианта, на ногах грубые опойковые башмаки, какие носят люди, которым приходится много ходить – возчики и бродячие торговцы, но из рукавов его куртки выглядывали кружевные манжеты.

– Вы чудесно поете, – сказала Анжелика, видя, что он не двигается, – но я хотела бы знать, кто вас прислал?

– Никто, сударыня. Я пришел сюда потому, что знаю: в этом доме находится самая прекрасная женщина Тулузы.

Мужчина говорил очень медленно и тихо, приглушая голос, словно боялся, что его могут услышать.

– Я прибыл в Тулузу сегодня вечером и сразу же отправился в Отель Веселой Науки, где собралось многочисленное веселое общество, и где я хотел петь свои песни. Но когда я узнал, что вы уехали, я бросился сюда вслед за вами, потому что слава о вашей красоте гремит в нашем краю, и я уже давно жаждал увидеть вас.

– Но ваша слава гремит не меньше! Ведь вы тот, кого называют Золотым голосом королевства, не правда ли?

– Да, это я, сударыня. И я ваш покорный слуга. Анжелика села на мраморную скамью, которая тянулась полукругом вдоль стен беседки. От вьющейся жимолости исходил одурманивающий аромат.

– Спойте еще, – попросила Анжелика.

Страстный голос зазвучал снова, но на этот раз мягче и глуше. Это была уже не призывная песня, а нежное признание, доверительная исповедь.

– Сударыня, – вдруг сказал музыкант, – простите мне мою дерзость, но я хотел бы перевести для вас на французский язык строфу, на которую меня вдохновили ваши очаровательные глаза.

Анжелика склонила голову.

Она уже не знала, сколько времени сидит в саду. Да и какое это могло иметь значение! Ночь принадлежала им.

Он довольно долго перебирал струны гитары, словно вспоминая мелодию, потом глубоко вздохнул и начал:

Очи цвета морской волны.

О, меня захлестнули они.

Я плыву, утонувший в любви, Без руля по волнам Ее сердца.

Анжелика закрыла глаза. Гораздо больше, чем эти пылкие слова, ей доставлял неведомое дотоле наслаждение его голос.

В ее дивных зеленых очах, Словно ранней весною в пруду, Отражаются звезды.

***

«Пусть он сейчас подойдет ко мне, – мысленно заклинала Анжелика. – Ведь это мгновение никогда больше не повторится. Такое чувство нельзя пережить дважды. Это так похоже на те любовные истории, которые мы некогда рассказывали друг другу в монастыре».

Голос смолк. Певец скользнул на скамью к Анжелике. По тому, как он обнял ее твердой рукой, как властно и нежно приподнял ее подбородок, она инстинктивно почувствовала, что перед ней человек, покоривший немало женских сердец. Эта мысль на секунду огорчила ее, но едва его губы коснулись ее губ, она забыла обо всем на свете. Она никогда не думала, что губы мужчины могут быть свежими, как лепестки, такими нежными и сладостными. Его мускулистая рука крепко сжимала, ее, а с его уст, казалось, еще лились чарующие звуки песни, и, опьяненная этими звуками и этой мужской силой, Анжелика оказалась словно втянутой в какой-то водоворот и тщетно пыталась пробудить в себе остатки разума.

«Я не должна этого делать... Это нехорошо... если Жоффрей застигнет нас здесь...»

Потом все куда-то провалилось. Мужчина своими губами приоткрыл ее губы. Его горячее дыхание опалило ее и блаженным теплом разлилось по жилам. Закрыв глаза, она как бы растворилась в этом бесконечном поцелуе, в этой страсти и уже готова была перейти последний рубеж. Все ее существо было охвачено негой, ощущением, настолько новым для нее, настолько острым, что оно вдруг вызвало в ней протест и даже боль. Она резко вздрогнула и отпрянула от незнакомца.

Ей казалось, что сейчас она упадет без чувств или разрыдается. Она видела, как пальцы мужчины ласкают ее обнаженную грудь, которую он осторожно высвободил из корсажа во время поцелуя.

Анжелика отодвинулась от него и привела в порядок свое платье.

– Простите меня, – пробормотала она. – Вы, наверно, считаете, что я чересчур нервна, но я не знала... не знала...

– Сердце мое, чего же вы не знали?

И так как она молчала, он прошептал:

– Не знали, что поцелуй так сладок?

Анжелика поднялась и прислонилась к балясине беседки. Луна уже уплыла далеко в сторону и теперь желтела над рекой. Наверно, Анжелика находилась в саду несколько часов. Она была счастлива, восхитительно счастлива. Если бы снова можно было пережить эти мгновения, все остальное не в счет.

– Вы созданы для любви, – прошептал трубадур. – Я понял это, едва коснувшись вашей кожи. Тот, кто сумеет разбудить ваше очаровательное тело, дарует вам величайшее наслаждение.

– Замолчите! Не нужно так говорить! Я замужем, и вы знаете это, а супружеская неверность – грех.

– Но еще больший грех, что такая красавица выбрала себе в мужья колченогого сеньора.

– Я не выбирала, он меня купил.

Но тут же Анжелика пожалела об этих словах, потому что они нарушили ее безмятежное счастье.

– Спойте еще, – умоляющим тоном попросила она – В последний раз, а потом мы расстанемся.

Он встал, чтобы взять гитару, и что-то в его походке показалось Анжелике странным, смутило ее. Она пригляделась внимательнее. И вдруг, сама не зная почему, почувствовала безотчетный страх.

***

Пока он пел, пел очень тихо, с какой-то непонятной тоской в голосе, Анжелика внимательно рассматривала его. Еще тогда, когда он целовал ее, ей на один миг что-то показалось в нем знакомым, и теперь она осознала, что именно: в его дыхании смешивались аромат фиалки и своеобразный запах табака... Граф де Пейрак тоже сосал фиалковые пастилки... И курил. Ужасное подозрение закралось в душу Анжелики... И только что, вставая за гитарой, он как-то неловко качнулся...

Она закричала сначала от испуга, а потом от гнева и, в Ярости ломая ветки жимолости, принялась топтать их ногами.

– Нет, это уж слишком, слишком... Это чудовищно... Снимите вашу маску, Жоффрей де Пейрак... Прекратите маскарад, иначе я выцарапаю вам глаза, задушу вас, я вас...

Песня резко оборвалась. Гитара издала скорбный звук и замолкла. Под бархатной маской сверкали белоснежные зубы графа де Пейрака – он хохотал.

Припадая на одну ногу, он подошел к Анжелике. Ее охватил ужас, но с еще большей силой – ярость.

– Я выцарапаю вам глаза, – прошипела она сквозь зубы.

Граф, продолжая смеяться, взял ее за руки.

– Что же тогда останется от ужасного хромого сеньора, если вы еще выцарапаете ему глаза?

– Как бесстыдно вы обманули меня! Вы убедили меня, что вы... Золотой... Золотой голос королевства.

– Но я и в самом деле Золотой голос королевства.

Совершенно сбитая с толку, она смотрела на него.

– А что в этом удивительного? У меня был неплохой голос. Я занимался с самыми прославленными итальянскими маэстро. В наши дни пение – это искусство, принятое в свете. Скажите честно, дорогая, разве вам не нравится мой голос?

Анжелика отвернулась и украдкой смахнула слезы досады, которые текли по ее щекам.

– Но как же получилось, что я до сих пор не догадывалась о вашем таланте, даже не подозревала о нем?

– Я просил, чтобы вам об этом не говорили. А может, вы и не слишком стремились обнаружить мои таланты?

– О, это уж слишком! – повторила Анжелика. Но вспышка гнева уже прошла, и ей самой вдруг захотелось смеяться.

И все-таки до какого же цинизма надо дойти, чтобы толкнуть ее на измену себе с самим собой! Он и впрямь дьявол во плоти! Самый настоящий дьявол!

– Я никогда не прощу вам эту омерзительную комедию, – сказала она, поджав губы и стараясь сохранить достоинство.

– А я обожаю разыгрывать комедии. Видите ли, моя дорогая, судьба не очень баловала меня, и надо мной столько насмехались, что и я в свою очередь жажду посмеяться над другими.

Анжелика невольно с тревогой взглянула на его скрытое маской лицо.

– Значит, вы просто подшутили надо мной?

– Не совсем, и вы это отлично знаете, – ответил он.

Анжелика молча повернулась и пошла прочь.

Он тихо окликнул ее:

– Анжелика! Анжелика!

Он стоял на пороге беседки в таинственной позе итальянского Арлекина, прижимая палец к губам.

– Умоляю вас, сударыня, никому не рассказывайте об этом, даже своей любимой горничной. Если узнают, что я бросаю гостей, наряжаюсь трубадуром и надеваю маску ради того, чтобы сорвать поцелуй с уст собственной жены, меня высмеют.

– Вы невыносимы! – крикнула Анжелика.

Подобрав юбки, она бросилась бегом по песчаной аллее. И, только поднимаясь по лестнице, вдруг заметила, что смеется. В своей комнате она разделась, выдирая застежки и в своем нетерпении исколов себе руки булавками. В постели она долго ворочалась с боку на бок. Тело ее пылало. Сон не шел к ней. Лицо в маске, лицо в шрамах, чеканный профиль – все это одно за другим мелькало перед ее глазами. Какая же загадка кроется в этом непонятном человеке? Ее то охватывало возмущение, то – тут же – воспоминание о наслаждении, которое она испытала в его объятьях, снова погружало ее в негу.

– Вы созданы для любви, сударыня... Наконец она уснула. Во сне она видела глаза Жоффрея де Пейрака, «освещенные пламенем камина», видела, как в них танцуют огненные языки.

Глава 18

Анжелика сидела во дворце, в галерее с венецианскими окнами. Она не знала, как ей быть теперь, как держаться с Жоффреем де Пейраком. Она вернулась из домика на Гаронне утром, но еще не видела мужа. Клеман Тоннель сообщил ей, что мессир граф заперся с мавром Куасси-Ба в лаборатории, где он обычно занимается алхимией. Анжелика в досаде кусала губы. Жоффрей может просидеть там много часов. Впрочем, она и не жаждала его видеть. Ей все равно. Она еще не простила ему его вчерашнюю мистификацию.

Анжелика решила пойти на кухню, где в тот день разливали по бутылкам первую наливку. Стол Отеля Веселой Науки считался самым утонченным во всем Лангедоке. Жоффрей де Пейрак сам принимал участие в составлении меню для своих гостей, и Клеман Тоннель, который, бесспорно, был отличным дворецким, великолепно вел хозяйство.

Однако едва Анжелика вошла в кухню, пропитанную запахами апельсинов, аниса и ароматных специй, как вбежал запыхавшийся арапчонок с вестью, что прибыл мессир барон Бенуа де Фонтенак, архиепископ Тулузский, и хочет видеть госпожу и мессира графа.

Обычно гости приезжали не утром, а к вечеру, когда спадала жара. Кроме того, уже несколько месяцев, после какой-то очередной ссоры, когда его преосвященство обвинил графа в дурном влиянии на умы жителей Тулузы, архиепископ не бывал в доме графа де Пейрака.

Заинтригованная и несколько обеспокоенная Анжелика сняла фартук, который она только что приколола к корсажу, и поспешила в гостиную, на ходу взбивая волосы, которые у нее, согласно моде, длинными локонами спадали на кружевную пелеринку.

Она дошла до прихожей и увидела у входа высокую фигуру архиепископа в красной мантии с белыми брыжами.

Внизу, в саду, стояла карета с шестериком вороных, а вокруг Шумела свита архиепископа, его лакеи со шпагами на боку, пажи и знатные сеньоры верхом на лошадях.

Анжелика поспешно опустилась на колени, чтобы приложиться к пастырскому перстню, но архиепископ поднял ее и поцеловал ей руку, как бы давая понять этим светским жестом, что визит его неофициален.

– Прошу вас, сударыня, не надо, слишком большая почтительность только подчеркивает, насколько я стар по сравнению с вашей юностью.

– Ваше преосвященство, я лишь хотела выразить уважение, которое питаю к такому выдающемуся человеку, удостоенному высокого духовного сана самим его святейшеством папой Римским и даже самим богом...

Каждый раз, когда Анжелике приходилось произносить подобные слова, она невольно вспоминала сестру Анну, которая в монастыре вела уроки светского воспитания. Да, сейчас сестра Анна осталась бы довольна своей некогда слишком строптивой ученицей.

Прелат снял свою шапочку, перчатки, передал молодому аббату из своей свиты и жестом руки отослал его.

– Мои люди подождут меня во дворе. А мне бы хотелось, сударыня, побеседовать с вами вдали от нескромных ушей.

Анжелика бросила насмешливый взгляд на аббата, обвиненного в нескромности, и он залился краской.

В гостиной Анжелика распорядилась, чтобы принесли освежающие напитки, и попросила гостя извинить ее мужа за то, что он до сих пор не вышел. Она сейчас пошлет сказать ему.

– Я очень огорчена, что и сама заставила вас ждать. Я отлучилась на кухню, чтобы присмотреть за изготовлением наливки. Но я злоупотребляю вашим временем, ваше преосвященство, рассказывая вам о таких пустяках.

– Для господа бога нет пустячных дел. Вспомните историю служанки Марфы. В наши дни такая редкость, чтобы знатная дама сама вела хозяйство. А ведь именно от хозяйки зависит достойный тон дома и поведение слуг. Если же в ней, как в вас, графиня, к тому же сочетаются очарование Марии Магдалины и мудрость Марфы...

Однако голос архиепископа выдавал его рассеянность, и светская болтовня, судя по всему, не принадлежала к тем видам занятий, которые увлекали его. Несмотря на величественную осанку и подчеркнуто прямой взгляд голубых глаз, в нем всегда сквозила какая-то подозрительность, и это смущало его собеседников. Однажды Жоффрей де Пейрак в беседе заметил, что архиепископ обладает удивительным даром внушать человеку чувство вины.

Задумчиво потерев ладони, архиепископ сказал, что для него большая радость снова увидеться с молодой дамой, которая с того давнего дня, когда он венчал ее в соборе святого Северена, весьма редкая гостья в этом соборе.

– Я иногда вижу вас в церкви и могу только воздать вам хвалу за то, что вы усердно посещали службы во время поста. Но должен признаться, дочь моя, меня несколько разочаровало, что я не слышал вашего голоса в моей исповедальне.

– Я исповедуюсь капеллану монастыря визитандинок, ваше преосвященстве.

– Он достойный пастырь, но, по моему мнению, сударыня, ваше положение в обществе...

– Простите, ваше преосвященство, – рассмеялась Анжелика, – но я вам объясню, чем я руководствуюсь: мои прегрешения слишком незначительны, так зачем же я буду отнимать время для исповеди у такой особы, как вы, – мне было бы неловко.

– Мне кажется, дитя мое, вы неверно понимаете самую суть таинства исповеди. Не грешнику судить о тяжести его проступков. Городская молва доносит до меня слухи об оргиях, которые устраивают в этом дворце, и, на мой взгляд, молодая и прелестная женщина едва ли может остаться здесь столь же невинной, как в день своего крещения.

– Я и не притязаю на это, ваше преосвященство, – прошептала Анжелика, опустив глаза, – но думаю, что молва преувеличивает. Да, это верно, праздники во дворце бывают веселые. Здесь слагают стихи, поют, пьют вино, говорят о любви, много смеются. Но я ни разу не сталкивалась с распутством, которое возмутило бы мою совесть...

– Пусть я останусь в убеждении, что вы скорее наивны, чем лицемерны, дитя мое. Слишком юной отдали вас в руки супругу, чьи речи не раз были близки к ереси, а его хитрость, его богатый опыт общения с женщинами позволили ему без труда ввести в заблуждение вашу податливую еще душу. Возьмем хотя бы печально знаменитые диспуты о любви, которые он ежегодно устраивает в своем дворце и на которые собираются не только знатные тулузские сеньоры, но и жены именитых горожан и юные дворяне со всей провинции, и я содрогаюсь, я дрожу от ужаса, видя, как он благодаря своему богатству с каждым днем оказывает все большее влияние на город. Главные капитулы – а они, как вы знаете, являются консулами наших провинций, – эти суровые и неподкупные магистраты, обеспокоены тем, что их супруги посещают Отель Веселой Науки.

– Не поймешь этик людей, – проговорила Анжелика, делая вид, что она задета, – я вечно слышу разговоры о том, что богатые горожане, наоборот, стремятся быть принятыми в кругу высшего дворянства в ожидании дня, когда король в своей милости пожалует и им дворянский титул. Мой муж не кичится ни своим гербом, ни древностью рода Он принимает всех – и мужчин и женщин, лишь бы они не были глупы. И то, что господа капитулы выражают недовольство, меня просто удивляет.

– Прежде всего – душа! – прогремел архиепископ, словно проповедуя с кафедры. – Прежде всего – душа, сударыня, а уж потом титулы.

– И вы действительно думаете, что моей душе и душе моего мужа угрожает серьезная опасность, ваше преосвященство? – спросила Анжелика, широко раскрыв свои глаза цвета морской волны.

Анжелика покорно выполняла все, что церковь требовала от женщин ее круга

– посещала службы, постилась, исповедовалась, причащалась, – но, от природы обладая здравым смыслом, она яростно бунтовала, когда сталкивалась с ее деспотизмом.

Сейчас же, сама не зная почему, она чувствовала, что архиепископ неискренен.

Опустив веки, положив руку на свой усыпанный брильянтами и аметистами крест, архиепископ, казалось, погрузился в раздумье, стараясь отыскать в глубинах своей души ответ всевышнего.

– Разве я могу это знать? – вздохнул он наконец. – Я не знаю ничего. Все, что происходит в этом дворце, долгое время оставалось для меня тайной, и с каждым днем тревога моя все возрастает.

Неожиданно он спросил:

– Сударыня, а вы осведомлены об опытах вашего супруга в области алхимии?

– Нет, не осведомлена, – невозмутимо ответила Анжелика. – Граф де Пейрак увлечен наукой, но...

– Говорят даже, он крупный ученый.

– Я верю в это. Он по многу часов проводит в своей лаборатории, но ни разу не пригласил меня заглянуть туда. По-видимому, он считает, что подобные вещи не могут интересовать женщин.

Она раскрыла свой веер и поднесла его к лицу, чтобы скрыть улыбку, а может быть, и замешательство, в которое приводил ее пристальный взгляд архиепископа.

– Изучать человеческие души – моя обязанность, – сказал он, словно угадав ее смущение. – Но пусть вас это не беспокоит, дочь моя. Я вижу по вашим глазам, что вы честны и прямодушны и, несмотря на свои юный возраст, характера незаурядного. А вашему супругу еще, может быть, не поздно раскаяться в своих прегрешениях и отказаться от ереси.

Анжелика даже вскрикнула от возмущения.

– Ваше преосвященство, клянусь, вы заблуждаетесь! Возможно, мой муж не является примерным католиком, но его совершенно не интересует ни Реформация, ни прочие гугенотские ереси. Я даже слышала, как он насмехался над этими «мрачными бородачами из Женевы», на которых, по его словам, небо возложило миссию отбить у человечества охоту смеяться.

– Лживые слова, – мрачно изрек прелат. – Разве в доме у него, у вас, сударыня, не бывают постоянно самые ярые протестанты?

– Но это ученые, с которыми он беседует о науке, а не о религии.

– Наука и религия тесно связаны. Недавно мне сообщили, что у него был с визитом небезызвестный итальянец Берналли. А знаете ли вы, что этот человек после конфликта с Римом из-за своих святотатственных сочинений бежал в Швейцарию, где перешел в протестантскую веру? Впрочем, не будем задерживаться на этих доказательствах прискорбного, с моей точки зрения, состояния духа. Но есть один вопрос, который интересует меня уже много лет. Граф де Пейрак очень богат, и с каждым годом богатство его возрастает. Откуда у него столько золота?

– Но, ваше преосвященство, разве он не принадлежит к одному из древнейших родов Лангедока, к тому же породнившемуся со старинным родом графов Тулузских? А графы Тулузские были в Аквитании столь же могущественны, сколь в свое время короли в Иль-де-Франсе?

Архиепископ презрительно усмехнулся.

– Это верно. Но ветви генеалогического древа ни дают богатства. Родители вашего супруга были настолько бедны, что великолепный замок, где вы сейчас царите, лет пятнадцать назад начал превращаться в развалины. Граф де Пейрак никогда не рассказывал вам о своей юности?

– Н-нет, – тихо ответила Анжелика, сама удивляясь своей неосведомленности.

– Он младший сын в семье и, повторяю вам, был так беден, что в шестнадцать лет отправился в плавание в дальние страны. Долгие годы от него не было никаких вестей, и все уже считали, что он где-нибудь сложил свою голову, как вдруг он вернулся. Его родители и старший брат к тому времени умерли, кредиторы забрали родовые земли. Он все выкупил, и с тех пор его богатство все растет. А ведь он не получает никакой пенсии от короля, его никогда не видели при дворе, и он даже подчеркивает свое нежелание там бывать.

– Но у него много земель, – сказала Анжелика, чувствуя, что ей становится трудно дышать, возможно, из-за все усиливающейся жары, – а в горах пастбища, где пасутся стада овец, которые дают шерсть, и большая мастерская, где из этой шерсти ткут материю, у него оливковые и тутовые плантации, прииски, где он добывает золото и серебро.

– Вы не оговорились, золото и серебро?

– Да, ваше преосвященство, граф де Пейрак владеет во Франции приисками, на которых, как он утверждает, добывают много золота и серебра...

– Сударыня, вы употребили совершенно правильный глагол, – медовым голосом заметил прелат. – Он именно утверждает, что добывает там золото и серебро... Вот это я и хотел услышать. Ужасное предположение подтверждается.

– Что вы хотите сказать этим, ваше преосвященство? Вы меня пугаете.

Архиепископ Тулузский снова устремил на нее взгляд своих слишком ясных глаз, которые порой становились холодными как сталь, и медленно проговорил:

– Я не сомневаюсь, сударыня, что ваш супруг – один из крупнейших ученых нашего времени, и именно потому подозреваю, что он действительно нашел философский камень, то есть открыл секрет, которым владел царь Соломон, секрет превращения металла в золото. Но каким путем он достиг этого? Я очень опасаюсь, что ради достижения такого могущества он вступил в сделку с самим дьяволом.

Анжелика снова прикрыла веером лицо, с трудом сдерживая смех. Она ждала намека на торговлю, которую вел граф и о которой она знала по рассказам Молина и отца; она беспокоилась, зная, что коммерция – недостойное занятие для дворянина, и это могло бросить тень на имя графа. Но нелепое обвинение архиепископа, который как будто слыл человеком большого ума, показалось ей сначала чрезвычайно смешным. Но может быть, он пошутил?

Мысли Анжелики невольно обратились к прошлому, и она вдруг вспомнила, что Тулуза – французский город, в котором инквизиция еще сохраняет свою власть. Чудовищный суд инквизиции над еретиками, который в прежние века свирепствовал повсюду, еще существовал в Тулузе, и его прерогативы не осмеливался оспаривать даже сам король.

Тулуза, этот веселый город, был также городом кровавым, именно здесь за последние сто лет умертвили гугенотов больше, чем в каком-либо другом городе Франции. Еще задолго до Парижа здесь была своя Варфоломеевская ночь. В Тулузе особенно часто устраивались всевозможные религиозные церемонии. Это был воистину «звенящий остров», где колокола, не умолкая, созывали верующих на молитву, город, утопающий не только в цветах, но и в распятиях, святых образках, мощах. Пламя костров испанской инквизиции испепелило истинно латинский дух, занесенный сюда римскими завоевателями. Наряду с такими легкомысленными братствами, как «Властелины любви» и «Вожаки юности», которые славились своими веселыми проделками, на улицах города можно было встретить процессии флагеллантов – с горящими глазами фанатиков они истязали себя хлыстами и терниями, обагряя своей кровью булыжную мостовую.

Анжелика, захваченная вихрем развлечений, не обращала внимания на эту сторону жизни Тулузы. Но она знала, что именно архиепископ, вот этот самый человек, что сидит сейчас перед ней в высоком, обитом штофом кресле и попивает ледяной лимонад, и есть Великий инквизитор Тулузы.

Вот почему у нее действительно дрогнул голос, когда она тихо спросила:

– Надеюсь, ваше преосвященство, вы не собираетесь обвинить моего мужа в колдовстве?.. Ведь добыча золота – занятие не столь редкое в нашей стране, которую бог так щедро одарил, рассыпав его в чистом виде по земле!

И она лукаво добавила:

– Я слышала, что у вас тоже есть золотоискатели, они промывают в корзинах гравий из Гаронны и зачастую приносят золотой песок и самородки, которые вы жертвуете на благотворительные цели...

– Ваши слова не лишены здравого смысла, дочь моя. Но именно потому, что я знаю, сколько добывается золота на приисках, я вправе утверждать следующее: даже если промыть гравий всех рек и ручейков Лангедока, все равно не собрать и половины того золота, которым, судя по всему, владеет граф де Пейрак. Я прекрасно информирован, поверьте мне, «В этом я не сомневаюсь, – подумала Анжелика. – И впрямь махинации с испанским золотом ведутся уже давно...»

Взгляд голубых глаз подстерегал, не выдаст ли она свою растерянность. Анжелика немного нервным жестом захлопнула веер.

– Ученый – не обязательно пособник дьявола. Ведь говорят же, что при дворе есть ученые, которые установили подзорную трубу и разглядывают через нее небесные светила и горы на луне, и дядя короля, герцог Гастон Орлеанский, ведет эти наблюдения под руководством аббата Пикара?

– Да, это так, и я даже знаком с аббатом Пикаром. Он не только астроном, но и главный геометр короля.

– Вот видите...

– Церковь, сударыня, обладает широтой взглядов. Она разрешает вести всевозможные научные исследования, даже столь смелые, как те, что ведет упомянутый вами аббат Пикар. Я скажу еще больше. В архиепископстве под моим началом работает один ученый монах-францисканец, некий Беше. Он уже многие годы занимается проблемой превращения металла в золото, но он получил на это благословение мое и самого Рима. Не скрою, пока его труды обходятся мне очень дорого, особенно много денег ушло на особые ингредиенты, которые мне приходится заказывать в Испании и Италии. Этому человеку ведомы все самые древние правила его ремесла, и он утверждает, что для достижения успеха необходимо просветление свыше, то есть просветление, ниспосланное богом или сатаной.

– И он достиг успеха?

– Пока еще нет.

– Бедняга! Несмотря на ваше высокое покровительство, к нему плохо относятся и бог и сатана.

Анжелика прикусила губу, тут же пожалев о своей язвительной реплике. У нее было такое чувство, будто она задыхается, и она готова была нести любую чепуху, лишь бы выйти из этого состояния. Разговор казался ей столь же глупым, сколь и опасным.

Она повернулась к двери в надежде услышать в галерее характерные шаги мужа и вздрогнула, увидев его самого:

– Как, вы здесь?

– Я только что вошел, – ответил граф и обратился к архиепископу. – С моей стороны было непростительно, сударь, заставить вас ждать так долго. Не скрою, мне доложили о вашем прибытии около часу назад, но я не мог остановить очень тонкий процесс в одной из реторт.

Граф де Пейрак так и пришел в своем длинном, до пят, балахоне алхимика, похожем на широкую рубаху, на которой вышитые знаки Зодиака смешивались с разноцветными пятнами от кислот. Анжелика была уверена, что он нарочно не снял халат и нарочно, обращаясь к архиепископу Тулузскому, назвал его «сударь», подчеркнув тем самым, что говорит с ним как с бароном Бенуа де Фонтенаком, то есть как равный с равным.

Граф знаком подозвал слугу, находившегося в прихожей, чтобы тот помог ему снять балахон.

После этого он подошел к прелату и поклонился. Луч солнца осветил его темные волосы с крупными блестящими локонами, за которыми он тщательно следил, и они могли бы с успехом соперничать с лучшими парижскими париками, начинавшими тогда входить в моду.

«У него самые красивые волосы на свете», – подумала Анжелика.

Ее сердце трепетно забилось, хотя она и не хотела себе в этом признаться. В памяти всплыла вчерашняя сцена.

«Это не правда, – снова упрямо повторила она. – Пел кто-то другой. О, я ему никогда этого не прощу!»

Тем временем граф де Пейрак приказал придвинуть высокий табурет и сел около Анжелики, чуть позади нее.

Она не видела мужа, но до нее доходил аромат его дыхания, который сейчас напоминал ей только одно – то сладостное мгновение. К тому же она инстинктивно чувствовала, что Жоффрей де Пейрак, обмениваясь незначительными фразами с архиепископом, не отказывает себе в удовольствии взглядом ласкать затылок и плечи своей молодой жены и, более того, что его взгляд дерзко погружается в манящую глубину корсажа, скрывающего ее безупречную грудь, которой граф любовался накануне.

Это был словно вызов прелату, который слыл непреклонным в своей добродетели.

И в самом деле, архиепископ Тулузский, хотя и унаследовал сан от одного из своих дядей, все же пожелал еще принять монашество, чтобы, возложив на свои плечи ответственность за управление одной из крупнейших епархий Франции, стать также истинным пастырем верующих. И именно потому, что его безупречная жизнь могла служить примером благочестия, он был особенно опасен.

***

Анжелику так и подмывало обернуться к мужу и умоляюще сказать ему: «Прошу вас, будьте осторожны».

И в то же время мысли ее были заняты другим: она наслаждалась этим безмолвным выражением чувств. Ей хотелось, чтобы он коснулся ее девичьей кожи, не знавшей ласки, она жаждала поцелуя, который погрузил бы ее в негу. Анжелика сидела очень прямо, даже немного напряженно, и чувствовала, как у нее начинают пылать щеки. Она твердила себе, что ее страхи нелепы и в поведении графа нет ничего, что могло бы раздражить архиепископа, – ведь она, в конце концов, жена графа де Пейрака и по закону принадлежит ему. И ее вдруг охватило желание действительно принадлежать ему, забыться, закрыть глаза и довериться его объятиям. Ее волнение наверняка не ускользнуло от графа, и он, верно, посмеивается над нею. «Он играет со мной как кошка с мышкой. Он мстит мне за то, что я пренебрегла им», – в растерянности думала она.

Чтобы скрыть свое смятение, она подозвала арапчонка, который прикорнул на подушке в углу комнаты, и приказала ему принести бонбоньерку. Когда мальчик принес ящичек из черного дерева с перламутровыми инкрустациями, наполненный орехами, засахаренными фруктами, драже с изюмом и розовым сахаром, Анжелика уже взяла себя в руки и теперь стала следить за разговором мужчин с большим вниманием.

– Нет, сударь, – говорил де Пейрак, с беспечным видом жуя пастилку с запахом фиалок, – не думайте, что я занялся наукой с целью овладеть тайнами, которые дали бы мне власть и могущество. Просто меня всегда влекло к знаниям. И если бы, к примеру, мне не удалось разбогатеть, я бы попытался получить должность смотрителя королевских вод. Вы, вероятно, не представляете себе, насколько Франция отстала в таких вопросах, как искусственное орошение, откачивание воды насосами... Римляне были в десять раз более сведущи, чем мы, а когда я путешествовал по Египту и Китаю...

– Я знаю, граф, что вы очень много путешествовали. А вы не бывали в тех странах Востока, где еще не утрачены секреты волхвов?

Жоффрей де Пейрак рассмеялся.

– Бывал, но волхвов там не встречал. Магия – не мое призвание. Ее я оставляю вашему мужественному и наивному Беше.

– Беше все время спрашивает, когда же вы разрешите ему присутствовать хотя бы при одном из ваших опытов и стать вашим учеником?

– Сударь, я не школьный учитель. Но даже если бы я был им, я, уверяю вас, не подпускал бы к науке людей ограниченный.

– Но этот монах слывет человеком тонкого ума.

– В схоластике – возможно, но в науке, где требуется умение наблюдать, он ничтожество: он видит вещи не такими, каковыми они являются на самом деле, а такими, какими они представляются ему. На мой взгляд, это человек неумный и ограниченный.

– Пусть так, это ваша точка зрения, я же недостаточно разбираюсь в мирских науках, чтобы судить, насколько ваша антипатия к нему обоснованна. Но не забывайте, что монах Беше, которого вы считаете человеком невежественным, написал замечательную книгу по алхимии, она вышла в 1639 году, и мне, кстати, с трудом удалось добиться от Рима разрешения на ее издание.

– Если это воистину научный труд, то для него неважно, одобрен он церковью или нет, – довольно сухо заметил граф.

– Разрешите мне остаться при ином мнении. Разве дух церкви не простирается на всю природу и все ее явления?

– Я не вижу причины, почему это должно быть так. Вспомните, монсеньор, слова господа бога: «Воздайте кесарю кесарево». Кесарь – внешняя власть людей, но также и внешняя власть вещей. Этими словами Сын Божий захотел утвердить независимость души и религии от материального мира, и я не сомневаюсь, что сюда относится и отвлеченная наука.

Прелат покачал головой, и его тонкие губы вытянулись в приторной улыбке.

– Восхищаюсь вашей диалектикой. Она достойна великих традиций и показывает, что вы прекрасно усвоили теологию, которой обучались в университете нашего города. Однако именно на эту область и простирает свой суд высшее духовенство, чтобы покончить со спорами, ибо ничто так не походит на здравый смысл, как его отсутствие.

– Эта фраза в ваших устах, монсеньор, в свою очередь, вызывает у меня восхищение. Действительно, если речь идет о вопросах, не касающихся непосредственно церкви, то есть не о догмате или нравственных устоях, то я убежден, что должен опираться в науке на опытные данные, а не на всевозможные логические уловки. Другими словами, я должен довериться методам наблюдения, изложенным Бэконом в его «Новом Органоне», вышедшем в 1620 году, а также указаниям, данным математиком Декартом, чьи «Рассуждения о методе» останутся краеугольным камнем философии и математики...

Анжелика видела, что имена этих двух ученых почти ничего не говорили архиепископу, хотя он и слыл эрудированным человеком. Она волновалась, как бы спор не принял более острый характер, ведь Жоффрей не станет церемониться с архиепископом.

«И что у мужчин за страсть спорить о всяких пустяках?» – подумала она. Больше всего ее страшило, как бы архиепископ ловкими маневрами не завлек графа в западню.

На этот раз слова Жоффрея де Пейрака, казалось, задели архиепископа – его бледные, чисто выбритые щеки вспыхнули румянцем, он опустил веки, и на лице его появилось выражение надменного коварства, которое напугало Анжелику.

– Мессир де Пейрак, – сказал он, – вы говорите о власти, о власти над людьми, о власти над вещами. Неужели вам никогда не приходило в голову, что ваше поразительное преуспеяние в жизни может многим показаться подозрительным и особенно насторожить неусыпную бдительность церкви? Ваше богатство, которое возрастает с каждым днем, ваши работы, которые привлекают к вам ученых, поседевших над книгами... В прошлом году я беседовал с одним немецким математиком. Он недоумевал, как вам удалось, словно играючи, разрешить столь сложные проблемы, над которыми тщетно бились крупнейшие умы нашего времени. Вы говорите на двенадцати языках...

– Пико дела Мирандола, живший полтора века назад, знал восемнадцать языков.

– У вас великолепный голос, который заставляет бледнеть от зависти великого итальянского певца Марони, вы с легкостью пишете стихи и в совершенстве владеете искусством – простите меня, сударыня! – покорять женские сердца...

– А как же это?

Анжелика догадалась, что муж показал рукой на свою изуродованную щеку, и у нее сжалось сердце.

На мгновение архиепископ смутился, но тут же с раздражением бросил:

– А-а! Уж не знаю как, но вам удается заставить их забыть об этом. У вас слишком много талантов, поверьте мне.

– Ваша обвинительная речь удивляет меня и беспокоит, – медленно проговорил граф. – Я даже не предполагал, что вызываю такую зависть. Ведь мне-то казалось, что, наоборот, я обижен судьбой.

Он склонился к архиепископу, и глаза его вдруг заблестели, словно в предвкушении хорошей шутки:

– А знаете ли вы, монсеньор, что я в некотором роде мученик-гугенот?

– Вы? Гугенот? – в ужасе вскричал прелат.

– Я сказал – в некотором роде. Вот моя история. Когда я родился, моя мать отдала меня кормилице, которую она выбрала, руководствуясь не вероисповеданием, а величиной ее груди. Кормилица же была гугенотка. Она увезла меня в Севенны, в свою деревню, над которой возвышался замок мелкого сеньора-гугенота. А неподалеку, как водится, был замок другого сеньора, католика, и рядом – католические деревушки. Не знаю, с чего все началось, мне было три года, когда произошла схватка между католиками и гугенотами. Моя кормилица и другие женщины из ее деревни спрятались в замке дворянина-гугенота. Ночью католики взяли этот замок штурмом. Всех, кто там прятался, убили, а замок подожгли. Меня же, полоснув трижды по лицу саблей, выбросили в окно с третьего этажа прямо в снег. Снег и спас меня от горящих веток, которые падали вокруг. Наутро один из католиков, придя в замок, чтобы поживиться чем-нибудь – а он знал, что я сын тулузского сеньора, – увидел меня, подобрал и сунул в корзину, что была у него за спиной, вместе с моей молочной сестрой Марго, единственной из местных жителей, уцелевшей после резни. Нашего спасителя в пути несколько раз застигали снежные бураны, и он с трудом добрался до долины. Когда он пришел в Тулузу, я был еще жив. Моя мать раздела меня, вынесла на солнечную террасу и запретила врачам приближаться ко мне, заявив, что они могут только доконать меня. Так я и лежал несколько лет на солнце. Только к двенадцати годам я начал ходить. А в шестнадцать я уже уплыл на корабле, Вот каким образом я сумел столько всего узнать. Сначала мне помогла болезнь и вынужденная неподвижность, затем – путешествия. И в этом нет ничего подозрительного.

Помолчав, архиепископ задумчиво проговорил:

– Ваш рассказ объясняет многое. Теперь меня не удивляет ваша симпатия к гугенотам.

– Я не испытываю симпатии к гугенотам.

– Ну, тогда скажем – ваша антипатия к католикам.

– Я не испытываю антипатии к католикам. Я, сударь, человек несовременный, и мне трудно жить в наш век нетерпимости. Мне следовало бы родиться на век или на два раньше, в эпоху Возрождения – даже название больше ласкает слух, чем Реформация, – когда французские бароны открывали для себя Италию и благодаря ей блистательное наследие античного мира: Рим, Грецию, Египет, библейские земли...

Барон де Фонтенак едва заметно встрепенулся, и это не ускользнуло от Анжелики.

«Он все-таки завел его туда, куда хотел», – мелькнула у нее мысль.

– Поговорим о библейских землях, – мягко начал архиепископ. – Ведь сказано же в писании, что царь Соломон был одним из первых волхвов и уплыл на корабле в Офир, где вдали от нескромных глаз превратил простые металлы в драгоценные? Писание гласит, что он вернулся на кораблях, нагруженных золотом.

– Священное писание гласит также, что, вернувшись, царь Соломон удвоил налоги, что свидетельствует о том, что он привез не так уж много золота, а главное – не знал, когда сможет снова пополнить свои запасы. Если бы царь Соломон действительно нашел способ получать золото, он не стал бы ни увеличивать налоги, ни посылать корабли в Офир.

– Возможно, в своей мудрости он не пожелал раскрывать своим подданным тайны, которыми они могли бы злоупотребить.

– А я скажу больше: царь Соломон не мог знать секрета превращения металлов в золото, потому что такое превращение невозможно. Алхимия не наука, это просто зловещий фарс, выдуманный в прошлые века. Придет время, и над этим будут смеяться, потому что никто никогда не сможет превратить никакой металл в золото.

– А я вам скажу, – бледнея, воскликнул архиепископ, – что собственными глазами видел, как Беше окунул оловянную ложку в приготовленный им состав и, когда вынул ее, она превратилась в золотую.

– Она не превратилась в золотую, а просто покрылась слоем золота. Если бы ваш простофиля взял на себя труд слегка поцарапать верхний слой, он обнаружил бы под ним олово.

– Совершенно верно, но Беше утверждает, что это начало превращения, первая стадия феномена.

Наступило молчание. Рука графа скользнула по подлокотнику кресла, в котором сидела Анжелика, и коснулась ее запястья.

– Если вы уверены, – небрежным тоном сказал граф, – что ваш монах нашел волшебную формулу, о чем же вы пришли просить у меня сегодня?

Архиепископ и глазом не моргнул.

– Беше убежден, что вы владеете главным секретом, который позволит довести этот процесс до конца.

Граф звонко расхохотался.

– Никогда еще я не слышал более забавного утверждения. Неужели бы я стал тратить время на такие глупые поиски? Бедняга Беше, я охотно оставляю ему все волнения и все чаяния, которые может принести эта его лженаука, и...

***

Страшный грохот, подобный удару грома или пушечному выстрелу, не дал ему договорить. Жоффрей де Пейрак, побелев, вскочил.

– Это... это в лаборатории. Боже мой, только бы не убило Куасси-Ба.

И он торопливо бросился к двери.

Архиепископ поднялся во весь рост с видом вершителя правосудия. Он молча смотрел на Анжелику.

– Я уезжаю, сударыня, – сказал он наконец. – Мне кажется, в этом доме одно мое присутствие вызывает ярость сатаны. Позвольте мне удалиться.

И он широким шагом направился к выходу. Послышалось щелканье кнутов, крики кучера, и карета архиепископа выкатилась через главные ворота.

Оставшись одна, ошеломленная Анжелика вытерла платочком выступивший на лбу пот. Разговор между архиепископом и мужем, который она слушала с большим волнением, привел ее в замешательство. Она твердила себе, что ей смертельно надоели все эти споры о боге, о царе Соломоне, о ереси и о магии. Но тут же она упрекнула себя в богохульных мыслях и раскаялась в них. В конце концов она пришла к выводу, что мужчины невыносимы со своими разглагольствованиями и, наверно, они надоели даже самому богу.

Глава 19

Анжелика стояла в нерешительности, не зная, как поступить. Ей хотелось бежать в то крыло замка, откуда донесся грохот взрыва. Жоффрей явно был не на шутку взволнован. Может, кого-нибудь ранило?.. И все-таки она осталась в гостиной. Граф окружил свою работу такой таинственностью, что она поняла – это та единственная область, куда он не допускает любопытствующих профанов. Даже архиепископу он неохотно дал весьма сухие объяснения лишь из уважения к сану гостя. И, конечно же, его объяснения не рассеяли подозрений прелата.

Анжелика вздрогнула. «Колдовство!» Она огляделась. Нет, в этом уютном, очаровательном доме такое обвинение звучало как недобрая шутка. Но, конечно, многое, что происходит в этих стенах, оставалось еще загадкой для нее.

«Я пойду туда, посмотрю, – решила Анжелика. – И если он рассердится, тем хуже».

Но в этот момент она услышала шаги мужа, и вскоре он вошел в гостиную. Руки у него были в саже, однако он улыбался.

– Слава богу, ничего серьезного. У Куасси-Ба лишь несколько царапин. Он спрятался под стол, и я сначала подумал, что его выбросило взрывом в окно. Но потери велики. Самые ценные мои реторты из особого богемского стекла разлетелись вдребезги, ни одна не уцелела.

По знаку графа два пажа поднесли ему тазик и золотой кувшин с водой. Он вымыл руки и щелчком расправил кружева на манжетах.

Анжелика набралась наконец храбрости:

– Жоффрей, но разве так уж необходимо убивать столько времени на эти опасные опыты?

– Золото необходимо, чтобы жить, – ответил граф и широким жестом обвел гостиную, как бы приглашая ее взглянуть на роскошную обстановку, на деревянный потолок, который недавно по его указанию заново покрыли позолотой. – Но главное не в этом. Работа доставляет мне такое наслаждение, какого не может мне дать ничто другое. В ней, – цель моей жизни.

У Анжелики дрогнуло сердце, словно своими словами он в чем-то обездолил ее. Но, заметив, что муж внимательно наблюдает за ней, она постаралась принять равнодушный вид. Он улыбнулся.

– Это единственная цель моей жизни, если не считать мечты завоевать вас,

– закончил он, склонившись в глубоком светском поклоне.

– Я не собираюсь соперничать с вашими колбами и ретортами, – с излишней поспешностью отпарировала Анжелика. – Но признаться, меня действительно встревожили слова его преосвященства.

– В самом деле?

– А разве вы не почувствовали в них скрытую угрозу?

Граф ничего не ответил. Прислонившись к окну, он задумчиво смотрел на плоские крыши города, так тесно прижавшиеся друг к другу, что их круглые черепицы образовали сплошной красно-лиловый огромный ковер.

Справа от дворца высокая Ассезская башня с фонарем напоминала о процветании торговли вайдой, поля которой еще можно было увидеть в окрестностях Тулузы. В течение многих веков вайду выращивали в большом количестве, так как ее цветок был единственным натуральным Красителем, и он обогатил ремесленников и торговцев Тулузы.

Муж молчал, и Анжелика снова села в свое кресло, а арапчонок принес ей плетеную корзинку, в которой переливались разными цветами шелковые нитки для вышивания.

После вчерашнего праздника во дворце было тихо и спокойно. Анжелика подумала, что за обедом она окажется наедине с графом де Пейраком, если только не придет вездесущий Бернар д'Андижос...

– Вы заметили, – неожиданно обратился к ней граф, – как искусно вел разговор наш Великий инквизитор? Он начал с высоких нравственных устоев, мимоходом упомянул об «оргиях» в Отеле Веселой Науки, коснулся моих путешествий, а от них подвел нас к царю Соломону. Короче, вывод из всего этого можно сделать такой: мессир барон Беиуа де Фонтенак, архиепископ Тулузский, просит меня раскрыть ему секрет производства золота, иначе он сожжет меня как колдуна на Саленской площади.

– Мне тоже почудилась в его словах угроза, – встревоженно сказала Анжелика. – Вы думаете, он и впрямь верит, что вы вступили в сговор с дьяволом?

– Он? Нет. Это он предоставляет своему наивному Беше. Архиепископ – человек слишком рассудительный и отлично меня знает. Но он все же убежден, что мне известен секрет изготовления с помощью науки золота и серебра. И он хочет узнать его, чтобы воспользоваться им.

– Какой низкий человек! – воскликнула Анжелика. – А ведь он выглядит таким достойным, преисполненным веры, великодушным...

– Так оно и есть. Все его состояние уходит на благотворительность. Каждый день у него бывают бесплатные обеды для неимущих чиновников. Кажется, он содержит пожарную команду и приют для сирот. Он весь проникнут сознанием величия божьего и желанием спасать души людские. Но в нем сидит демон, демон властолюбия. Он скорбит о том времени, когда всемогущим властелином города и даже всей провинции был архиепископ, который с жезлом в руке вершил правосудие, карал и вознаграждал. И вот теперь, когда он видит, как рядом с его собором процветает Отель Веселой Науки, влияние которого все растет, он восстает против этого. Он понимает, что если так будет продолжаться, то через несколько лет, моя дорогая Анжелика, господствовать в Тулузе будет ваш супруг, граф де Пейрак. Золото и серебро дают власть, а тут еще она попадет в руки пособника сатаны! Вот почему его преосвященство так решителен. Либо мы разделим с ним власть, либо...

– Что же будет?

– Не пугайтесь, дружок. Конечно, интриги архиепископа Тулузского могут иметь для нас роковые последствия, но я все же не вижу причины считать, что это неизбежно. Он раскрыл свои карты. Ему нужен секрет изготовления золота. Хорошо, я охотно поделюсь с ним этим секретом.

– Значит, он вам известен? – прошептала Анжелика.

– Давайте сразу уточним. Я не знаю никакой магической формулы, с помощью которой можно было бы создать золото. Ведь моя цель не только в том, чтобы добыть себе богатство, но в том, чтобы заставить работать на себя силы природы.

– Но разве сама эта мысль в какой-то степени не еретична, как сказал бы его преосвященство?

Жоффрей расхохотался.

– Я вижу, вас здорово напичкали церковными догмами. Но и вы начинаете разрывать всю эту паутину несостоятельных аргументации. Увы, должен признать, что разобраться во всем не так-то просто. Ведь даже в прежние века церковь не отлучала мельников, которые приводили в действие жернова при помощи воды или ветра. А вот если я сейчас вздумаю установить где-нибудь в окрестностях Тулузы на холме такую паровую машину, какой я оснастил ваш рудник Аржантьер, духовенство объявит мне войну! Хотя оттого, что я поставлю стеклянный или глиняный сосуд на кузнечный гори, едва ли в него немедленно заберется Люцифер...

– Надо сказать, что сегодняшний взрыв был весьма внушителен. Его преосвященство очень взволновался и, по-моему, на сей раз искренне. Вы подстроили все нарочно, чтобы вывести его из себя?

– Нет. Это моя промашка. Я пересушил препарат гремучего золота, полученный из пластинчатого золота, растворенного в царской водке, и осажденный затем аммиаком. В этом процессе не было никакого самозарождения.

– А что это такое – аммиак?

– Это вещество, которое арабы производят с незапамятных времен и называют его alcali volatil. Один из моих друзей, ученый испанский монах, недавно прислал мне целую бутыль аммиака. В случае нужды я мог бы и сам приготовить его, но это долгий процесс и, чтобы не задерживать опыты, я, когда можно найти необходимые ингредиенты в готовом виде, предпочитаю их покупать. Недостаток чистых ингредиентов очень задерживает развитие науки, которую такие дураки, как монах Беше, называют химией в противовес алхимии. Для них алхимия – наука наук, а на самом деле это невразумительная мешанина из витальных флюидов, религиозных формул и бог его знает чего еще. Но я наскучил вам...

– Нет, уверяю вас, – с горящими глазами возразила Анжелика. – Я готова вас слушать часами.

Он усмехнулся, и шрамы на его левой щеке придали его усмешке какую-то, особую иронию.

– Забавно устроена ваша головка! У меня никогда и в мыслях не было говорить о подобных вещах с женщиной. Но мне тоже нравится разговаривать с вами. Мне кажется, вы способны все понять. И в то же время... Ведь, когда вы приехали в Лангедок, вы готовы были поверить, что я во власти каких-то темных сил, не так ли? Я по-прежнему внушаю вам ужас?

Анжелика почувствовала, что заливается краской, но мужественно выдержала его взгляд.

– Нет. Я еще не вполне понимаю вас, и, мне кажется, это оттого, что вы ни на кого не похожи, но я вас больше не боюсь.

Прихрамывая, он подошел к табурету за ее спиной, на котором сидел во время визита архиепископа. Порой он с дерзким вызовом выставлял напоказ свое обезображенное лицо, не страшась яркого света, но бывали минуты, когда он прятался в тени, во мраке. И тогда в его голосе появлялись какие-то совсем новые интонации, словно сердце Жоффрея де Пейрака, вырвавшись из его изуродованного тела, могло наконец свободно выражать свои чувства.

Анжелика не видела, но ощущала близкое присутствие этого «человека в красном», который некогда так напугал ее. Он остался таким же, каким был, но она смотрела на него уже совсем другими глазами. Она готова была с тревогой в голосе задать ему извечный женский вопрос: «Вы меня любите?»

Но вдруг в ней всколыхнулась гордость. Она вспомнила, каким тоном он сказал ей: «Вы тоже придете... Они все приходили ко мне сами...»

Пытаясь побороть смятение, она снова завела разговор о его работе – они неожиданно нашли в этой области общий язык, и это сблизило их.

– Но если вы согласны поделиться своим секретом, почему бы вам не принять этого монаха Беше, которого архиепископ, по-видимому, ценит очень высоко?

– Ба! А ведь и правда, здесь я могу попытаться пойти ему навстречу! Но меня тревожит не то, что я раскрою свой секрет, а совсем другое: как сделать, чтобы его поняли? Боюсь, я только зря буду трудиться, доказывая, что вещество можно разложить на составные части, но нельзя превратить его в другое. Умы окружающих нас людей еще не созрели для подобных откровений. А все эти лжеученые настолько спесивы, что будут возмущены, если я им скажу, что самые ценные помощники в моих опытах – чернокожий мавр и простой горный мастер-саксонец.

– Куасси-Ба и Фриц Хауэр, горбатый старик на руднике Аржантьер?

– Да. Куасси-Ба рассказал мне, что ребенком, когда он еще не был рабом и жил в дебрях своей дикой Африки, куда можно проникнуть лишь через Пряный берег, он видел, как добывают золото старинным способом, заимствованным у египтян. У фараонов и царя Соломона были золотые прииски. Но вы представляете себе, дорогая, что скажет его преосвященство, если я сообщу ему, что секрет царя Соломона известен моему мавру Куасси-Ба? А ведь именно он многое подсказал мне в моих лабораторных опытах и навел меня на мысль заняться обработкой некоторых горных пород, содержащих золото. Что же касается Фрица Хауэра, то это превосходный горный мастер, человек, проведший жизнь под землей, настоящий крот, который легко дышит только в штольне. У саксонских рудокопов тайны производства передаются от отца к сыну, и благодаря им я смог наконец постичь многие удивительные загадки природы и разобраться во всех ингредиентах, с которыми я работаю, – в свинце, золоте, серебре, купоросе, сулеме и многих других.

– А вам случалось получать сулему и купорос? – спросила Анжелика, у которой эти названия вызвали какое-то смутное воспоминание.

– Да, вот это-то и доказало мне всю несостоятельность алхимии, так как из сулемы я могу получить по желанию либо обычную ртуть, или, как ее иначе называют, живое серебро, либо ртуть желтую или красную, которые в свою очередь могут быть снова превращены в живое серебро. Первоначальный вес ртути не только не увеличится во время опытов, а даже скорее уменьшится, поскольку какая-то часть улетучится в виде паров. Я также знаю способ, как извлечь серебро из свинцовой руды и золото из некоторых пород, с виду пустых. Но если бы я на дверях своей лаборатории написал: «Ничто в природе не пропадает, ничто не создается из ничего», – то мою философию сочли бы весьма смелой и даже противоречащей «Книге бытия».

– Наверно, этот способ вроде того, каким вы ухитряетесь доставлять в Аржантьер испанские золотые слитки, купленные в Лондоне?

– Вы весьма проницательны, а вот Молин – слишком болтлив. Впрочем, неважно! Если он был с вами откровенен, значит, он уверен в вас. Правильно, испанские слитки можно переплавить в печах с пиритом или с галенитом, и тогда они становятся похожими на каменистый штейн черно-серого цвета, так что даже самые ревностные таможенники ничего не заподозрят. Вот этот так называемый штейн славные маленькие мулы вашего отца и перевозят из Англии в Пуату или из Испании в Тулузу, где он снова с моей помощью или с помощью моего саксонца Хауэра превращается в великолепное сверкающее золото.

– Но это же контрабанда, – довольно резко сказала Анжелика.

– Когда вы так говорите, вы совершенно очаровательны. Подобная контрабанда ничуть не наносит вреда ни королевству, ни лично его величеству, а мне дает богатство. Впрочем, в скором времени я верну в Лангедок Фрица Хауэра, чтобы он наладил добычу на новом золотом прииске. Я обнаружил золото в горах, неподалеку от деревушки Сальсинь, в окрестностях Нарбонна. И оно вместе с серебром из Пуату даст нам возможность отказаться от контрабанды, как вы это называете.

– Но почему же вы не попытались заинтересовать своими открытиями короля? Вероятно, во Франции есть и другие рудники, на которых можно было бы добывать золото, применяя ваш способ извлечения его из породы, и король был бы вам благодарен.

– Красавица моя, король от меня далеко, да и я не создан для того, чтобы быть ловким придворным. А ведь лишь люди подобного толка могут оказывать влияние на судьбы королевства. Кардинал Мазарини предан короне, этого я не отрицаю, но прежде всего он интриган, который плетет свои интриги во всех странах. Что же касается мессира Фуке, который обязан раздобывать деньги для кардинала Мазарини, то он, безусловно, гений в финансовых делах, но я думаю, что его совершенно не интересуют вопросы о том, как правильно использовать природные богатства, чтобы обогатить страну.

– Мессир Фуке! – воскликнула Анжелика. – Теперь я вспомнила, где слышала о римском купоросе и о сулеме. В замке дю Плесси!

Перед ее глазами всплыла вся сцена. Итальянец в монашеской сутане, обнаженная женщина в кружеве простынь, принц Конде и ларец из сандалового дерева, в котором поблескивал изумрудного цвета флакончик.

«Отец мой, вас прислал мессир Фуке?» – спросил принц Конде.

И Анжелика вдруг подумала, не остановила ли она тогда руку Судьбы, спрятав ларец?

– О чем вы задумались? – спросил граф де Пейрак.

– Об одном очень странном приключении, которое некогда произошло со мной.

И внезапно она, молчавшая столько лет, поведала ему историю с ларцом, которую во всех подробностях сохранила ее память.

– Принц Конде наверняка хотел отравить кардинала, а может, даже и короля и его младшего брата, – добавила Анжелика. – Но что так и осталось для меня загадкой – так это письма, скреплявшие какие-то обязательства, которые принц и другие сеньоры должны были вручить мессиру Фуке. Постойте-ка... я припомню текст. Кажется, так: «Обязуюсь поддерживать только мессира Фуке и отдать все свое имущество в его распоряжение...»

Граф де Пейрак слушал ее молча. Когда она кончила, он усмехнулся.

– Вот оно, блестящее общество! И подумать только, что в то время мессир Фуке был всего лишь скромным советником парламента! Но он проявил себя таким искусным финансистом, что смог подчинить себе эту знать. Сейчас он – ну и кардинал Мазарини, конечно, – самые богатые люди в королевстве. А это говорит о том, что каждый из них получил теплое местечко при короле. И у вас хватило смелости завладеть ларцом? Вы его спрятали?

– Да, я его...

Но тут инстинктивная осторожность заставила ее прикусить губу.

– Нет, я его выбросила в Пруд с водяными лилиями в большом парке.

– Как вы думаете, кто-нибудь подозревает, что вы причастны к этой пропаже?

– Не знаю. Не думаю, чтобы моей незначительной персоне придали тогда большое значение. Хотя я не упустила случая намекнуть на этот ларец принцу Конде.

– В самом деле? Какое безумие!

– Но мне надо было получить для отца право беспошлинно перегонять мулов. О! Это целая история, – засмеялась Анжелика, – и, как я теперь узнала, вы тоже были в ней в какой-то мере замешаны. Но я и сейчас охотно повторила бы подобное безумие, лишь бы снова увидеть испуганные физиономии этих надменных сеньоров.

***

Когда Анжелика закончила рассказ о своем столкновении с принцем Конде, ее муж покачал головой.

– Меня даже удивляет, что вы здесь и вы живы. Должно быть, вы и в самом деле показались им слишком безобидной. Но это чрезвычайно опасно – быть замешанной в придворные интриги. Ведь для этих людей не составляло большого труда при случае прикончить девочку.

Продолжая говорить, он встал, подошел к портьере и рывком отдернул ее. Когда он вернулся к Анжелике, лицо его выражало досаду.

– Я недостаточно проворен, чтобы поймать любопытствующих.

– Нас подслушивали?

– Я в этом убежден.

– Мне уже не в первый раз кажется, что наши разговоры подслушивают.

Граф сел на прежнее место, за спиной Анжелики. Было душно. Жара все усиливалась. Неожиданно тысяча колоколов нарушила тишину города – звонили к вечерне. Молодая женщина набожно перекрестилась и прошептала молитву деве Марии. Колокольный звон перекатывался по городу, и Анжелика с мужем, сидевшие у открытого окна, долго не могли сказать друг другу ни слова. Они молчали, и эта безмолвная близость, которая теперь все чаще возникала между ними, глубоко волновала Анжелику.

«Его присутствие не только не раздражает меня, но даже доставляет наслаждение, – удивленно подумала она. – А если бы он снова поцеловал меня, разве это было бы мне неприятно?»

Сейчас, как и недавно, во время разговора с архиепископом, она чувствовала его взгляд на своей шее.

– Нет, дорогая, я не волшебник, – тихо проговорил он. – Возможно, природа и одарила меня какими-то способностями, но главное – у меня было желание учиться. Ты поняла меня? – спросил он ласковым голосом, который очаровал ее.

– Я жаждал изучить все самое трудное – естественные науки, словесность и еще – женское сердце.

Да, я с упоением постигал эту пленительную тайну. Смотришь в глаза женщины, и тебе кажется, что за ними ничего нет, а в действительности там целый мир. Бывает и наоборот: ты воображаешь, будто там целый мир, а там – одна пустота... Не душа, а погремушка. Но что скрывается за твоими зелеными глазами, вызывающими в памяти безмятежные луга и бурный океан?..

Анжелика почувствовала, что он наклоняется к ней, и его пышные черные кудри коснулись ее оголенного плеча, словно теплый шелковистый мех. Он прильнул губами к ее шее, и она вздрогнула, хотя подсознательно ждала этого поцелуя. Закрыв глаза, она блаженствовала в этом долгом, страстном поцелуе, понимая, что час ее поражения близок. Да, трепетно дрожащая, еще немного строптивая, но уже покоренная, она скоро придет, как приходили другие, в объятия этого загадочного человека.

Глава 20

Прошло немного времени. Однажды Анжелика возвращалась домой после утренней прогулки по берегу Гаронны. Она любила верховую езду и каждое утро уделяла ей несколько часов, уезжая на заре, когда было еще прохладно. Жоффрей де Пейрак редко сопровождал ее. В отличие от большинства сеньоров его не увлекали ни верховая езда, ни охота. Можно было бы подумать, что его пугают занятия, требующие физической силы, но его слава искусного фехтовальщика гремела не меньше, чем слава певца. Говорили, что, несмотря на свою хромоту, он поразительно владеет шпагой. Кроме того, он ежедневно тренировался в оружейном зале дворца, но Анжелика ни разу не видела, как он стреляет. Она еще многого не знала о нем и иногда, взгрустнув, вспоминала слова, сказанные ей архиепископом в день свадьбы: «Между нами говоря, сударыня, вы выбрали весьма странного мужа».

***

Несмотря на то что они, казалось, в последнее время сблизились, граф держался с женой все так же почтительно, но отчужденно, как и в первые дни после свадьбы. Она мало видела его, и всегда в присутствии гостей, и даже подумывала, уж не виновата ли в этом охлаждении неистовая Карменсита де Мерекур. Эта дама после поездки в Париж вернулась в Тулузу, и теперь из-за ее необузданного темперамента все чувствовали себя словно на горящих угольях. Теперь уже всерьез поговаривали, будто господин де Мерекур запрет ее в монастырь, и если он до сих пор не выполнил своей угрозы, то лишь по дипломатическим соображениям. Хотя война с Испанией продолжалась, кардинал Мазарини, давно пытавшийся начать переговоры о мире, советовал не предпринимать ничего, что могло бы задеть обидчивых испанцев. А красавица Карменсита принадлежала к знатной мадридской семье. Вот почему все перипетии ее супружеской жизни имели большее значение, чем сражения во Фландрии, ибо в Мадриде обо всем сразу же становилось известно, так как, несмотря на разрыв официальных отношений, тайные посланцы под видом монахов, бродячих торговцев и купцов регулярно переходили через Пиренеи.

***

Карменсита де Мерекур вела в Тулузе обычную для нее сумасбродную жизнь, и Анжелика была этим обеспокоена. Несмотря на светский лоск, который она приобрела, вращаясь в блестящем тулузском обществе, в глубине души она оставалась скромной, как полевой цветок, простодушной и легко уязвимой. Она чувствовала, что не может соперничать с Карменситой, и иногда, сгорая от ревности, твердила себе, что испанка больше под стать графу де Пейраку с его причудливым характером, чем она, Анжелика.

Но зато в ученых беседах – она отлично знала это – муж считает, что ей нет равных среди женщин.

***

В то утро, подъезжая к дворцу с эскортом пажей, галантных сеньоров и нескольких молодых девушек, которыми она любила окружать себя, Анжелика снова увидела у подъезда карету с гербом архиепископа. Из кареты вышел высокий человек в грубой монашеской сутане, а вслед за ним – разряженный сеньор в бантах, со шпагой на боку и с таким зычным голосом, что Анжелика, хотя была еще далеко, услышала, как он то ли отдавал распоряжения, то ли ругался.

– Клянусь честью, это шевалье де Жермонтаз, племянник его преосвященства,

– воскликнул Бернар д'Андижос, неизменно сопровождавший Анжелику. – Да хранит нас небо! Большего грубияна и дурака я еще не встречал. Сударыня, если вы мне доверяете, поедемте лучше через парк, чтобы избежать встречи с ним.

Маленькая кавалькада свернула налево, и, поставив лошадей в конюшню, все прошли в оранжерею, окруженную со всех сторон фонтанами, где было так приятно отдохнуть.

Но едва они сели за стол с приготовленным для них легким завтраком, состоящим из фруктов и ледяных напитков, как паж сказал Анжелике, что ее спрашивает граф де Пейрак.

В прихожей Анжелика нашла мужа в обществе дворянина и монаха, которых она только что видела издали.

– Это аббат Беше, тот самый достойный ученый, о котором рассказывал нам его преосвященство, – сказал Жоффрей. – Разрешите вам также представить шевалье де Жермонтаза, племянника монсеньора.

Монах был высокий, сухопарый, с нависшими бровями, из-под которых лихорадочно блестели слегка косившие, близко посаженные глаза фанатика. Из монашеской сутаны торчала длинная и худая жилистая шея. Его спутник был его яркой противоположностью. Шевалье де Жермонтаз, столь же полный жизненных сил, сколь монах был изнурен умерщвлением плоти, имел прекрасный цвет лица и уже довольно приличное для его двадцати пяти лет брюшко. Пышный белокурый парик ниспадал на камзол из голубого атласа, украшенный розовыми бантами. Его рингравы были так широки и так обильно украшены кружевами, что шпага дворянина на их фоне казалась неуместной. Страусовым пером своей широкополой шляпы шевалье подмел пол у ног хозяйки дома, поцеловал ей руку, но тут же, подняв голову, дерзко подмигнул, что возмутило Анжелику.

– Ну вот, жена моя здесь, и теперь мы можем отправиться в лабораторию, – сказал граф де Пейрак.

Монаха передернуло, он сверху вниз удивленно взглянул на Анжелику.

– Следует ли из ваших слов, что госпожа графиня тоже войдет с нами в храм науки и будет присутствовать при наших беседах и проведении опытов, в которые вы согласились посвятить меня?

Граф с оскорбительной иронией оглядел своего гостя. Он знал, как этот насмешливый взгляд ошеломлял тех, кто видел его впервые, и со злорадством пускал в ход свое оружие.

– Отец мой, в письме, адресованном мною его преосвященству, я в ответ на его неоднократные пожелания дал согласие принять вас, уведомив, что эта встреча будет носить чисто ознакомительный характер и на ней будут присутствовать лица по моему усмотрению. Однако монсеньор приставил к вам шевалье де Жермонтаза на тот случай, если от вашего взора что-нибудь ускользнет.

– Но, мессир граф, вы же ученый и знаете, что присутствие женщины при опытах – это вопиющее нарушение традиций алхимии, которые гласят, что при противоположных флюидах нельзя достичь никаких результатов...

– Представьте себе, отец мой, что в моей науке результаты опытов не зависят ни от настроения, ни от пола присутствующих...

– Лично я нахожу это превосходным! – с радостным видом воскликнул шевалье де Жермонтаз. – Не скрою, меня больше привлекает красивая дама, чем всякие там склянки и старые горшки. Но дядя настоял, чтобы я сопровождал Беше и привыкал выполнять обязанности, которые вскоре возложит на меня новая должность. Видите ли, дядя собирается купить мне место главного викария трех епархий. Но он ужасный человек. Он поставил условие, чтобы я принял священный сан. А я, признаюсь, удовлетворился бы одними бенефициями.

Разговаривая, они направились в библиотеку, с которой граф хотел ознакомить гостей прежде всего. Монах Беше, давно мечтавший о встрече с графом де Пейраком, задавал бесчисленные вопросы, на которые граф отвечал с терпеливым смирением.

Анжелика в сопровождении шевалье де Жермонтаза шла сзади. Шевалье не упускал случая коснуться ее руки и то и дело бросал на нее пылкие взгляды.

«Ну и мужлан, – подумала Анжелика. – Он похож на откормленного молочного поросенка, которого украсили цветами и кружевными рюшами, чтобы подать к рождественскому ужину».

– Но мне не совсем понятно, – громко сказала она, – какая связь между вашим посещением лаборатории моего мужа и назначением на духовную должность?

– Признаться, мне это тоже непонятно, хотя дядя долго объяснял. Церковь якобы не так богата и влиятельна, как кажется, а главное, как должна была бы быть. Дядя также жалуется на усиление королевской власти в ущерб самостоятельности провинций. Права архиепископа на церковных ассамблеях и даже в местном парламенте ущемляются. Вся власть сосредоточена в руках наместника провинции и его сбиров из городской стражи, финансовых органов и армии. Так вот, дядя хотел бы противопоставить этому засилью безответственных ставленников короля – союз местной знати. Он знает, что у вашего мужа колоссальное состояние, но ни город, ни церковь ничего от него не получают.

– Нет, сударь, мы жертвуем на благотворительные цели.

– Этого мало. Нужен союз, к которому стремится мой дядя.

«Для ученика Великого инквизитора он действует грубовато, – подумала Анжелика. – А может, так ему и было велено!»

– Короче говоря, – сказала она, – его преосвященство считает, что состояние всех жителей провинции должно быть отдано в руки церкви?

– Церковь должна занимать ведущее место.

– С его преосвященством во главе! А знаете, вы блестящий проповедник. Теперь меня не удивляет, что вас предназначили к духовней деятельности, где красноречие необходимо. Поздравьте дядю от моего имени с удачным выбором.

– Не премину, сударыня, вы очень любезны. У вас восхитительная улыбка, но в глазах нет нежности ко мне. Не забывайте, церковь пока еще могущественная держава, особенно у нас в Лангедоке.

– Да, я вижу, вы убежденный начинающий викарий, несмотря на ваши банты и кружева.

– Деньги – средство очень убедительное. Мой дядя знал, чем меня покорить. Я буду верно служить ему.

Анжелика резким движением захлопнула веер. Теперь она уже не удивлялась, почему архиепископ так доверял своему толстому племяннику. Несмотря на несхожесть характеров, оба были в равной мере честолюбивы.

В библиотеке царил полумрак, так как ставни были прикрыты. Когда граф и его гости вошли туда, там кто-то встрепенулся и склонился перед ними в низком поклоне.

– Что вы здесь делаете, Клеман? – с удивлением спросил граф де Пейрак. – Сюда никто не имеет права входить без моего разрешения, и, насколько я помню, я не давал вам ключа!

– Пусть извинит меня мессир граф, но я решил собственноручно убрать библиотеку, не желая доверять столь ценные книги неотесанному слуге.

Он поспешно схватил тряпку, щетку и скамеечку и выскользнул из библиотеки, отвесив на ходу еще несколько поклонов.

– Да, – вздохнул монах, – несомненно, я увижу здесь немало странного: женщину в лаборатории, слугу в библиотеке, который своими нечистыми руками прикасается к магическим фолиантам, сокровищнице бесценных знаний. Да, должен признать, репутация ваша себя оправдывает! Посмотрим, что же у вас тут есть...

Он увидел в роскошных переплетах книги мэтров алхимии: «Принцип сохранения тел, или мумия» Парацельса, «Алхимия» Альберта Великого, «Герметика» Германа Курингуса, «Толкование 1572 г.» Томаса Эраста и, наконец, что доставило ему огромное удовольствие, свою собственную книгу: Конан Беше «О превращении».

Это умиротворило монаха, и он снова уверовал в графа де Пейрака.

Граф и его гости вышли из дворца и направились во флигель, где находилась лаборатория.

***

Еще издали они увидели над крышей столб дыма, поднимавшийся из широкой трубы, над которой возвышалась изогнутая медная трубка, напоминавшая клюв какой-то апокалипсической птицы. Когда они подошли совсем близко, это сооружение со скрежетом повернулось к ним своей черной пастью, из которой валил дым с сажей.

Монах отскочил назад.

– Это всего-навсего флюгер для усиления тяги печей при помощи ветра, – объяснил граф.

– А у меня в ветреную погоду тяга очень плохая.

– А здесь наоборот, потому что я использую атмосферную депрессию, вызванную ветром.

– Значит, ветер работает на вас?

– Совершенно верно. Так же, как он заставляет работать ветряную мельницу.

– На мельнице, мессир граф, ветер с помощью крыльев крутит жернова.

– У меня печи, конечно, не крутятся, но в них всасывается воздух.

– Вы не можете всасывать воздух, потому что воздух – это пустота.

– И однако, вы сами убедитесь, что у меня тяга, как в аду.

Трижды осенив себя крестом, монах вслед за Анжеликой и графом де Пейраком переступил порог лаборатории, а стоящий в дверях мавр Куасси-Ба в знак приветствия торжественно поднял свою кривую саблю, а затем вложил ее в чехол.

В глубине большого зала находились две раскаленные – докрасна печи. В третьей, точно такой же, огонь был погашен. Перед печами помещались какие-то странные аппараты из кожи и железа, от которых тянулись к печам глиняные и медные трубы.

– Это кузнечные мехи, ими я пользуюсь, когда мне необходим очень сильный жар, например чтобы расплавить медь, золото или серебро, – объяснил Жоффрей де Пейрак.

Вдоль стен в главном зале в несколько рядов были сделаны полки. На них стояли всевозможные сосуды и колбы с наклеенными этикетками, испещренными кабалистическими знаками и цифрами.

– Здесь у меня хранится запас разных ингредиентов: сера, медь, железо, олово, свинец, бура, мышьячная руда, реальгар, самородная киноварь, ртуть, ляпис, или, иначе, адский камень, медный купорос, железный купорос. А напротив, в стеклянных бутылях, – крепкая серная кислота, неочищенная азотная кислота и соляная кислота.

На самой верхней полке вы видите трубки и сосуды из стекла, железа, глазированной глины, а дальше – реторты и перегонные кубы. В той маленькой комнате, в глубине, – порода, содержащая золото, хотя оно и не видно глазу, а вот, например, мышьяковый минерал и различные руды, дающие при плавке серебро. Вот серебряная руда из Мексики, ее мне привез оттуда один испанский сеньор.

– Мессир граф изволит смеяться над жалкими познаниями монаха, утверждая, что это восковое вещество – серебро. Лично я не вижу здесь и намека на драгоценный металл.

– Сейчас я вам его покажу, – сказал граф.

Де Пейрак взял из кучи около печей большой кусок древесного угля, достал из сосуда на полке сальную свечу, зажег ее от пламени печи, железным прутом сделал небольшое углубление в куске угля, положил туда кусочек «мексиканского серебра», которое и в самом деле было грязного серовато-желтого цвета и полупрозрачно, добавил туда немного буры, потом взял изогнутую медную трубочку, поднес ее к пламени свечи и, подув в нее, ловко направил пламя в углубление, где находились руда и бура. Они расплавились, вздулись, изменили цвет, потом на поверхности появились металлические пузырьки, которые, после того как граф подул сильнее, слились в один блестящий шарик.

Граф де Пейрак отставил свечу и кончиком ножа достал крошечный сверкающий слиток.

– Вот расплавленное серебро, которое я добыл на ваших глазах из этой странной на вид породы.

– И вы с такой же легкостью превращаете металл в золото?

– Я ничего ни во что не превращаю, я лишь извлекаю драгоценные металлы из руды, в которой они содержатся но не в чистом виде.

Монаха его слова явно не убедили. Он покашлял и огляделся.

– А что это за трубы и остроконечные ящики?

– Это система для подачи воды, заимствованная у китайцев, она служит для опытов по промывке и добыче золота из песка при помощи ртути.

Монах, покачивая головой, боязливо подошел к одной из гудевших печей, в раскаленной пасти которой стояло несколько тиглей.

– Спору нет, у вас все великолепно оборудовано, – сказал он, – но я не вижу здесь ничего, что хотя бы отдаленно походило на «атанор» – химическую печь, или иначе, на знаменитый «дом премудрого цыпленка».

Граф чуть не задохнулся от смеха.

– Простите меня, отец мой, – извинился он, успокоившись, – но остатки всей этой преподобной чепухи были уничтожены взрывом гремучего золота, который произошел недавно здесь как раз во время визита его преосвященства.

На лице монаха появилось почтительное выражение.

– Действительно, его преосвященство говорил мне об этом. Значит, вам удается получать золото нестойкое, которое взрывается?

– Не скрою от вас, что мне удается получать даже гремучую ртуть.

– А философское яйцо?

– Оно у меня в голове!

– Вы святотатствуете! – возбужденно проговорил монах.

– Что это такое – «цыпленок» и «философское яйцо»? – удивилась Анжелика.

– Я никогда об этом не слышала.

Беше бросил на нее презрительный взгляд. Но, увидев, что граф де Пейрак едва скрывает улыбку, а шевалье де Жермонтаз открыто зевает, решил удовлетвориться хотя бы такой скромной аудиторией.

– Именно в философском яйце рождается философский камень, – сказал он, сверля своим горящим взглядом молодую женщину. – Получается философский камень из очищенного золота – Солнца – и чистого серебра – Луны, к которым надо добавить живое серебро – Меркурий. Алхимик подвергает их в философском яйце действию огня – Вулкана, который должен то усиливаться, то уменьшаться, что вызывает в этой смеси мощное развитие зачаточных свойств Венеры, и зримый результат этого свойства – регенеративное вещество, философский камень. После этого реакции в яйце будут развиваться в определенном порядке, и это позволяет следить за преобразованием вещества. В основном надо обращать внимание на три цвета: черный, белый и красный. Они указывают: первый – на разложение, второй – на расплавление и третий – на образование философского камня. Короче, это процесс чередования смерти с воскрешением через которое, согласно древней философии, должно пройти всякое произрастающее вещество, чтобы воспроизвестись.

Всемирный дух, необходимый посредник между душой и вселенским телом, – это действующая причина зарождения всего сущего, она вдыхает жизнь во все четыре элемента.

Всемирный дух заключен в золоте, но – увы! – он бездействует, он заперт в нем. И только истинный мудрец может освободить его.

– Каким же способом, отец мой, вы освобождаете этот дух, который является основой всего и заперт в золоте? – мягко спросил граф де Пейрак.

Но ирония не отрезвила монаха. Он откинул голову назад и, казалось, весь был во власти своей давней мечты.

– Чтобы освободить его, нужен философский камень. Но и этого недостаточно. Нужно дать импульс с помощью златотворного порошка, это отправная точка феномена, который превратит все в чистое золото.

Некоторое время он молчал, погруженный в свои мысли.

– После многолетних поисков я имею право, как мне кажется, утверждать, что достиг некоторых результатов. Так, соединив философскую ртуть – женское начало – с золотом – мужским началом (только золото должно быть листовым и чистым), я поместил эту смесь в химическую печь, в «дом премудрого цыпленка», святая святых алхимика, которая должна быть в каждой лаборатории. Смесь находилась в реторте безукоризненно овальной формы, герметически закупоренной, чтобы ни одна малость вещества не могла улетучиться, эту реторту я поставил в тазик, наполненный золой, и уже этот тазик поместил в печь. И вот под действием огня, который я беспрерывно поддерживал на определенном уровне, ртуть своим теплом и содержащейся в ней серой постепенно растворила золото. Через полгода у меня получился черный порошок, который я назвал «вершинной тьмой». При помощи этого порошка мне удалось преобразовать поверхность металлических предметов в чистое золото, но жизнетворное начало моего aurum purum

– увы! – еще не обладало достаточной силой, и я ни разу не сумел преобразовать весь предмет целиком и полностью!

– Однако, отец мой, вы, наверно, пытались укрепить это умирающее начало?

– спросил Жоффрей де Пейрак, и в его глазах вспыхнул веселый огонек.

– Да, и дважды, как мне кажется, я был очень близок к цели. Вот как я действовал в первый раз: в течение двенадцати дней я настаивал в навозе соки травы Меркурия – пролески, портулака и чистотела. Затем я дистиллировал этот настой и получил жидкость красного цвета. Я снова поставил ее в навоз. В жидкости появились черви, которые постепенно пожирали друг друга, и наконец остался один. Я откармливал его теми тремя растениями, из которых выжимал сок вначале, откармливал до тех пор, пока он не стал жирным. Тогда я сжег его, а пепел смешал с купоросным маслом и порошком «вершинная тьма». Но действие порошка усилилось лишь самую малость.

– Фу! – с отвращением воскликнул шевалье де Жермонтаз.

Анжелика в ужасе бросила взгляд на мужа, но тот слушал монаха с невозмутимым видом.

– А во второй раз? – спросил он.

– Во второй раз во мне зажглась было великая надежда. Один путешественник, потерпевший кораблекрушение в дальних краях, дал мне земли, на которую, как он утверждал, до него не ступала нога человеческая. Ну а воистину девственная земля содержит семя или зародыш металлов, другими словами – настоящий философский камень. Но видимо, эта горсть земли не была девственной, потому что я не добился того, чего хотел, – жалобным голосом закончил ученый монах.

Теперь уже и Анжелике захотелось рассмеяться, и, чтобы скрыть это, она торопливо спросила:

– Жоффрей, вы же как-то рассказывали мне, что тоже потерпели кораблекрушение и вас выбросило на пустынный туманный остров, покрытый льдом?

Монах Беше вздрогнул, глаза его вспыхнули огнем, и он схватил графа де Пейрака за плечи.

– Вас выбросило на необитаемый остров? Я знал это, я об этом догадывался. Значит, вы один из тех, о ком в наших книгах по герметике говорится, что они вернулись с «обратной стороны Земли, оттуда, где зарождается гром, Ветер, град и дождь. Там и будет найден философский Камень, если хорошенько поискать».

– Нечто похожее на то, что вы описали, там было, – небрежным тоном бросил граф де Пейрак. – И еще там возвышалась огненная гора среди льдов, которые казались мне вечными. И не было ни одной живой души. Это неподалеку от Огненной Земли. Меня спас португальский парусник.

– За горстку этой девственной земли я бы отдал жизнь и даже душу, – воскликнул Беше.

– Увы, отец мой, должен признаться, что мне и в голову не пришло привезти ее.

Монах бросил на него мрачный, подозрительный взгляд, и Анжелика поняла, что он не поверил графу.

***

Светлые глаза Анжелики останавливались поочередно на этих трех мужчинах, стоявших перед ней в этой странной комнате, среди пробирок и колб. Великий лангедокский хромой Жоффрей де Пейрак, прислонившись к кирпичной стенке печи, с надменной иронией смотрел на своих гостей. Он не стесняясь давал им понять, что не испытывает никакого уважения ни к старому Дон-Кихоту от алхимии, ни к его расфранченному Санчо Пансо. Рядом с этими шутами он выглядел таким благородным, независимым, таким необычным, что у Анжелики от нахлынувших чувств даже сердце защемило.

«Я его люблю, – вдруг подумала она. – Я его люблю, и мне очень страшно. О, только бы они не причинили ему зла до того... До того...»

Она боялась закончить свою мысль: «До того, как он сожмет меня в своих объятиях...»

Глава 21

– Любовь, искусство любить, – говорил Жоффрей де Пейрак, – драгоценнейшее качество, которым наделены мы, французы. Я побывал во многих странах и видел, что это признают все. Так возрадуемся же, друзья мои, возгордимся, но в то же время будем начеку: эта слава может оказаться непрочной, если не придут ей на помощь утонченные чувства и умное тело.

Он наклонил голову, и на его лице в черной бархатной маске, обрамленном пышной шевелюрой, сверкнула улыбка.

– Вот для чего собрались мы здесь, в Отеле Веселой Науки. Но это совсем не означает, что я предлагаю вам окунуться в далекое прошлое. Конечно, я не могу не вспомнить нашего магистра в искусстве любви, который некогда пробудил в сердцах людей это прекрасное чувство, но мы не должны отбрасывать и то, что внесли, совершенствуя его, последующие поколения: искусство вести беседу, развлекать, блистать остроумием, а также и более простые, но тоже немаловажные утехи, располагающие к любви, такие, как заботы о хорошем столе и изысканном вине.

– О, вот это мне больше подходит! – заорал шевалье де Жермонтаз. – Чувства – это все ерунда! Я съедаю половину дикого кабана, трех куропаток, полдюжины цыплят, выпиваю бутылку шампанского – и пошли, красотка, в постель!

– Ну а если красотка зовется госпожой де Монмор, то после она рассказывает, что в постели вы умеете оглушительно храпеть – и только!

– Она рассказывает это? О предательница! Правда, как-то вечером я так отяжелел...

Дружный хохот прервал толстого шевалье, но он, добродушно снеся насмешки, поднял серебряную крышку с одного из блюд и двумя пальцами выхватил оттуда куриное крылышко.

– У меня так – уж если я ем, то ем. Я не валю все в одну кучу, как вы, и не прибегаю ни к каким тонкостям там, где в них нет надобности.

– Грубая свинья, – тихо проговорил граф де Пейрак. – С каким наслаждением я смотрю на вас! Вы – воплощение всего, что мы вытравляем из наших нравов, всего, что мы ненавидим. Смотрите, мессиры, смотрите и вы, любезные дамы, вот потомок варваров, тех самых крестоносцев, которые с благословения своих епископов разожгли тысячи костров между Альби, Тулузой и По. Они так яростно завидовали этому очаровательному краю, где воспевалась любовь к дамам, что испепелили его и превратили Тулузу в город нетерпимости, недоверия, город жестоких фанатиков. Мы не должны забывать, что...

«Не надо бы ему так говорить», – подумала Анжелика, потому что, хотя гости и смеялись, в черных глазах некоторых из них, она заметила, вспыхнул недобрый огонек. Ее всегда поражала, та неукротимая злоба, какую вызывали у этих южан события четырехвековой давности. Но крестовый поход против альбигойцев был, верно, так ужасен, что и до сих пор в деревнях можно услышать, как мать пугает своих детей страшным Монфором.

Жоффрею де Пейраку нравилось разжигать эту злость, и не столько из местнического фанатизма, сколько из ненависти к любой ограниченности ума, к хамству и глупости.

Сидя на противоположном конце огромного стола, Анжелика смотрела на мужа

– он был в бархатном темно-красном костюме, расшитом брильянтами. Маска на его лице и черные кудри оттеняли белизну высокого воротника из фламандских кружев, манжет и длинных подвижных пальцев, унизанных перстнями.

Анжелика была в белом платье, и оно напоминало ей день свадьбы. Как и сегодня, самые знатные сеньоры Лангедока и Гаскони восседали за двумя длинными банкетными столами, которые были накрыты в гостиной. Но сегодня в этом блестящем обществе не было ни стариков, ни священнослужителей. Теперь уже Анжелика знала в лицо каждого гостя, и она заметила, что большинство окружавших ее в этот вечер парочек не были законными супругами. Д'Андижос был с любовницей, пылкой парижанкой, госпожа де Сожак, жена магистрата из Монпелье, нежно склонила свою темную головку на плечо какого-то капитана с золотистыми усами. Несколько кавалеров, которые пришли одни, подсели к тем свободомыслящим дамам, что осмелились явиться на знаменитый Праздник любви без провожатых.

Все эти роскошно одетые мужчины и женщины словно излучали молодость и красоту. В пламени свечей и факелов сверкали их украшения из золота и драгоценных камней. Окна гостиной были широко распахнуты в теплую весеннюю ночь. Чтобы отпугнуть комаров, в курильницах жгли листья лимонной мяты и фимиам, и этот пьянящий запах смешивался с ароматом вин.

Анжелике казалось, что она слишком проста для такого общества, что она здесь неуместна, как полевой цветок среди пышных роз.

Но на самом деле сегодня она была особенно хороша и держалась ничуть не хуже других знатных дам.

Рука юного герцога Форба де Ганжа скользнула по обнаженному плечу Анжелики.

– Какое несчастье, сударыня, – прошептал он, – что вы принадлежите такому мэтру. Сегодня вечером я не могу оторвать от вас взгляда.

Она шаловливо ударила его по пальцам кончиком веера.

– Не торопитесь применять на практике то, чему вас здесь учат. Лучше послушайте слова умудренных опытом; «Глупец, кто спешит и поминутно меняет свои привязанности». Вы не заметили, какие розовые щечки и озорной носик у вашей соседки справа? Между прочим, я слышала, будто эта молоденькая вдовушка потеряла очень старого и очень ворчливого мужа и не прочь, чтобы ее утешили.

– Благодарю вас за ваши советы, сударыня.

– «Новая любовь убивает старую», ведь так сказал мэтр Ле Шаплен.

– Любое поучение из ваших прелестных уст для меня закон. Прошу разрешения поцеловать ваши пальчики и обещаю заняться вдовушкой.

***

На противоположном конце стола разгорелся спор между Сербало и мессиром де Кастель-Жалоном.

– Я гол как сокол, – говорил Кастель-Жалон, – и, не скрою, продал арпан виноградника, чтобы приодеться и приехать сюда в приличном виде. Но клянусь, чтобы быть любимым, не обязательно быть богатым.

– И все-таки такой любви будет недоставать утонченности. В лучшем случае ваша идиллия будет напоминать идиллию какого-нибудь бедняка, который одной рукой поглаживает бутылку, а другой – подружку и с грустью думает, что ему придется расстаться со своими жалкими экю, которые он с трудом заработал, чтобы заплатить и за вино и за любовь.

– А я уверен, что любовь...

– Любовь в нужде чахнет...

Жоффрей де Пейрак засмеялся и, успокаивая спорщиков, протянул вперед руки.

– Мир, мессиры. Послушайте, что говорит нам наш мудрый учитель, чья гуманная философия должна разрешить все наши споры. Вот какими словами открывается его трактат «Искусство любви»: «Любовь аристократична. Чтобы заниматься любовью, надо быть свободным от забот о хлебе насущном, нельзя допустить, чтобы они торопили вас, заставляя считать дни». Итак, мессиры, будьте богаты и одаривайте своих возлюбленных драгоценностями. Блеск, рождающийся в глазах женщины при виде красивого ожерелья, легко может перейти в огонь любви. Лично я нахожу обворожительным взгляд, который нарядная женщина бросает на себя в зеркало. Сударыни, не пытайтесь убедить меня в обратном, не будьте лицемерны. Неужели вам понравится мужчина, если он настолько пренебрегает вами, что даже не старается сделать вас еще красивее?

Дамы, смеясь, начали перешептываться.

– Но я беден! – воскликнул де Кастель-Жалон с печальным видом. – Пейрак, не будь так жесток, верни мне надежду!

– Будь богат!

– Легко сказать!

– Кто хочет, тот добьется. Или, на худой конец; хотя бы не будь скуп. «Скупость – наибольший враг любви». Если ты нищ, не скупись на время, на обещания, иди на безумства и, главное, заставь свою подругу смеяться. «Скука

– это червь, который гложет любовь». Сударыни, не правда ли, вы предпочитаете шута чопорному ученому?.. Но все-таки я тебя утешу, дорогой Кастель-Жалон: «Любви заслуживает лишь достойный».

«Какой у него чудесный голос, как красиво он говорит», – думала Анжелика.

Поцелуй юного герцога жег ей пальцы. Однако, повинуясь ей, он сразу же после этого склонился к розовощекой вдовушке. Анжелика чувствовала себя одинокой и, не отрывая глаз, смотрела сквозь голубоватый дым курильниц на другой конец стола, где вырисовывалась фигура в красном – ее муж. Видел ли он ее? Бросил ли ей хоть один призывный взгляд из-под маски, которой он закрыл свое изуродованное лицо? Или же он забыл о ней и, как истый эпикуреец, бездумно наслаждается этой изящной словесной битвой?

– Знаете, я совершенно сбит с толку, – неожиданно воскликнул юный герцог Форба де Ганзк, немного привстав. – Я впервые здесь, в Отеле Веселой Науки, и, откровенно говоря, ожидал увидеть прелестную свободу нравов, а не услышать столь строгие слова: «Любви заслуживает лишь достойный». Неужели, чтобы покорить наших дам, мы должны стать святыми?

– Упаси вас боже, герцог, – смеясь, возразила вдовушка.

– Вопрос серьезный, – проговорил д'Андижос. – Дорогая моя, вам пришелся бы по вкусу нимб вокруг моей головы?

– О нет!

– Почему вы считаете, что достойный – это обязательно святой? – возразил Жоффрей де Пейрак. – Достойный человек способен на безумства, он весел, любезен, отважен, он сочиняет стихи, а главное – намотайте себе на ус, мессиры, – он великолепный любовник, всегда полный сил. Наши отцы противопоставляли любви куртуазной, возвышенной – любовь плотскую, низменную. А я говорю вам: соединим их воедино. Надо любить по-настоящему, всей душой и телом!

Помолчав, он продолжал более тихим голосом:

– Но не следует пренебрегать и сентиментальной восторженностью, которая, будучи не чужда чувственным желаниям, возвышает и очищает их. Вот почему я утверждаю, что тот, кто хочет изведать любовь, обязан обуздать свое сердце и свои чувства, следуя совету Ле Шаплена: «У возлюбленного должна быть только одна возлюбленная. У возлюбленной должен быть только один возлюбленный». Итак, выбирайте себе друга по сердцу, любите, а когда охладеете – расстаньтесь, только не будьте легкомысленными любовниками, которые опьяняются страстью, как пьяницы вином, не пейте из всех кубков одновременно и не превращаете храм любви в скотный двор.

– Клянусь святым Севереном! – оторвавшись от своей тарелки, воскликнул де Жермонтаз. – Если бы мой дядя-архиепископ слышал вас, он был бы совсем сбит с толку. То, что вы говорите, ни на что не похоже. Меня никогда ничему подобному не учили.

– Вас вообще мало чему учили, шевалье де Жермонтаз. Но что же в моих словах так смутило вас?

– Все. Вы проповедуете верность и распутство, благопристойность и плотскую любовь. А потом вдруг словно с церковной кафедры клеймите «опьянение страстью». Я передам это выражение моему дядюшке-архиепископу. Уверяю вас, в ближайшее же воскресенье он повторит его в соборе.

– То, что я сказал, – это просто человеческая мудрость. Любовь – враг излишеств. В ней, как и в еде, следует отдавать предпочтение не количеству, а качеству. Истинное наслаждение кончается, когда начинается распутство, ибо, погрязнув в нем, приходишь к отвращению. Разве тот, кто жрет, как свинья, и наливается вином, как бездонная бочка, способен упиваться прелестью изысканного поцелуя?

– Должен ли я узнать в этом портрете себя? – проворчал шевалье де Жермонтаз с набитым ртом.

***

Анжелика подумала, что этот шевалье хотя бы добродушен. Но почему Жоффрею словно доставляет удовольствие то и дело задевать его? Разве он не чувствует, какая опасность для него таится в этом неприятном визите?

– Архиепископ подослал своего племянника, чтобы он шпионил за нами, – сказал он ей накануне праздника.

И тут же беспечным тоном добавил:

– А вы знаете, мы с архиепископом объявили друг другу войну?

– Что произошло, Жоффрей?

– Ничего. Но архиепископу нужен секрет моего состояния, а может, даже и самое состояние. Он от меня не отвяжется.

– Но вы будете защищаться, Жоффрей?

– Изо всех сил. К сожалению, еще не родился тот, кто способен уничтожить человеческую глупость.

***

Лакеи унесли блюда, а восемь маленьких пажей вошли с корзинами, наполненными розами и фруктами. Перед каждым гостем были поставлены тарелки с драже, с изюмом и разными сластями.

– Мне было весьма приятно услышать, с какой простотой говорите вы о плотской любви, – сказал юный Сербало. – Представьте себе, я безумно влюблен, и все же я пришел сюда один. Я не думаю, чтобы в моих излияниях чувств недоставало пылкости, и, не бахвалясь, скажу, что бывали минуты, когда мне казалось, что страсть взаимна. Но увы, моя подруга слишком добродетельна! Стоит мне позволить себе хотя бы один смелый жест, как она много дней встречает меня гневным взглядом, выказывая свою холодность. Уже долгие месяцы я кручусь в этом заколдованном кругу: чтобы покорить ее, мне надо доказать ей свою пламенную любовь, но каждый раз, когда я пытаюсь это сделать, она отдаляется от меня!..

Злоключения Сербало всех позабавили. Одна дама крепко обняла его и поцеловала в губы. Когда шум улегся, Жоффрей де Пейрак ласково сказал:

– Наберись терпения, Сербало, и не забывай, что именно добродетельные девушки могут достигнуть вершин сладострастия. Но любовник должен проявить много искусства, чтобы побороть ее сомнения, порожденные тем, что она считает любовь грехом. Остерегайся также девиц, которые слишком часто путают понятия «любовь» и «замужество». А теперь я процитирую тебе несколько поучений: «Наслаждаясь любовью, не доводи любимую до пресыщения», «Даруешь ли ты наслаждение или вкушаешь его, всегда сохраняй некоторую долю целомудрия» и, наконец, «Будь всегда слугой своей дамы».

– Я нахожу, что вы слишком балуете дам! – запротестовал один из сеньоров и тут же получил за это несколько шлепков веером. – Если послушать вас, то нам, мужчинам, остается только умирать у их ног.

– Да ведь это же прекрасно! – одобрительно воскликнула любовница Бернара д'Андижоса. – Знаете, как мы, парижские жеманницы, называем тех, кто волочится за нами? «Умирающие»!

– А я не хочу умирать, – мрачно возразил маркиз д'Андижос. – Пусть умирают мои соперники!

– Неужели следует потакать всем дамским капризам?

– Бесспорно...

– Они будут нас презирать за это...

– И изменять нам...

– И нужно мириться с тем, что тебе изменяют?

– О нет! – сказал Жоффрей де Пейрак. – Вызывайте своих соперников на дуэль, мессиры, и убивайте их. «Кто не ревнует, тот не умеет любить», «Сомнения в любимой даме лишь разжигают страсти пламя».

– Ну и дьявол этот Шаплен, все предусмотрел!

***

Анжелика поднесла рюмку к губам. От вина кровь заиграла в ее жилах, и ей стало весело. Она любила, когда в конце этих пиршеств голоса южан начинали звучать, как фанфары, когда они обменивались шутками и бросали друг другу вызов, когда кто-нибудь вдруг выхватывал свою шпагу, а кто-нибудь брался за гитару...

– Спой нам, спой. Золотой голос королевства! – вдруг потребовал кто-то.

Музыканты, сидевшие на хорах, заиграли тише. Анжелика увидела, как молодая вдовушка положила голову на плечо юного герцога. Нежными пальчиками она брала пастилки и клала ему в рот. Они улыбались друг другу.

На темном бархатном небе появилась луна, круглая и чистая. По знаку Жоффрея де Пейрака слуга одну за другой потушил все свечи. Стало очень темно, но постепенно глаза привыкли к мягкому свету луны. Все заговорили шепотом, и среди внезапной тишины стало слышно, как вздыхают обнявшиеся парочки. Несколько парочек уже поднялись из-за стола и теперь бродили кто в саду, кто по открытым галереям, овеваемым благоухающим ночным ветерком.

– Сударыни, – сказал Жоффрей де Пейрак своим низким приятным голосом, – и вы, судари, будьте желанными гостями Отеля Веселой Науки. Несколько дней мы будем вести беседы и пировать все вместе за одним столом. В этом доме для вас приготовлены комнаты. Там вас ожидают тонкие вина, сласти и шербет. И удобные постели. Если характер у вас угрюмый – спите в них одни. А пожелаете, пригласите к себе друга на час... или на всю жизнь. Ешьте, пейте, любите друг друга, но будьте скромны, ведь, «чтобы сохранилась сладость любви, ей нужна тайна». И еще один совет, он относится к вам, сударыни. Знайте, что лень – тоже великий враг любви. В странах Востока и Африки, где женщина еще раба мужчины, именно ей чаще всего приходится прилагать усилия, чтобы муж остался доволен ею. Вы же, женщины цивилизованного мира, слишком избалованы. И вы иногда злоупотребляете этим и на наш пыл отвечаете вялостью... которая граничит с равнодушием. Итак, будьте щедры и смелы, и наслаждение будет вам наградой. «Нетерпеливый мужчина и бездеятельная женщина не получат удовольствия от любви». А закончу я гастрономическим советом. Запомните, друзья мои, что шампанское вино – несколько бутылок его охлаждается у изголовья ваших кроватей – возбуждает воображение, но не дает стойкости. Иными словами, готовясь к битве, не пейте его слишком много. Зато вы не отыщете лучшего вина, чтобы отпраздновать победу, оно подкрепит вас после счастливой ночи любви, поддержит ваш пыл и придаст новые силы. Сударыни, я приветствую вас.

Он отодвинулся от стола вместе с креслом, скрестив ноги, резким движением закинул их на стол, взял гитару и начал петь. Его лицо, закрытое маской, было обращено к луне.

Анжелика чувствовала себя страшно одинокой, Под сенью Ассезской башни в эту ночь словно возродился ушедший в прошлое мир. Знойная Тулуза вновь обрела свою душу. Страсть снова получила здесь права гражданства, и Анжелика, молодая, созревшая для любви, не могла остаться равнодушной к этому. Нельзя безнаказанно беседовать о любви, о ее утехах, ибо невольно поддаешься ее сладостному томлению. Почти все гости разбрелись по дворцу, и лишь несколько парочек нежно ворковали, стоя у окон с рюмкой розового ликера в руке. Госпожа де Сожак целовалась со своим капитаном. Долгий теплый вечер, тонкие вина, изысканные блюда, приправленные различными специями, музыка и цветы – все это сделало свое дело и ввергло Отель Веселой Науки во власть любовных чар.

Человек в красном продолжал петь, но и он был одинок.

«Чего же он добивается? – с недоумением спрашивала себя Анжелика. – Чтобы я бросилась ему в ноги и взмолилась: возьми меня!»

При этой мысли она вся затрепетала и закрыла глаза.

Ее раздирали сомнения и самые противоречивые чувства. Еще накануне она готова была признать себя побежденной, но сегодня все ее существо восставало против этого искушения. «Он завлекает женщин своими песнями». Когда-то, в далеком Пуату, это наводило на нее ужас, а сейчас, здесь казалось таким прекрасным. Анжелика встала и вышла из гостиной, «подальше от соблазна», как сказала она себе. Но тут же, вспомнив, что этот человек – ее муж перед богом, она в отчаянии тряхнула головой. Она чувствовала себя потерянной, ей было страшно. Получив суровое воспитание, Анжелика робела перед этой слишком вольной жизнью. Она жила в то время, когда всякое проявление слабости влекло за собой угрызения совести и глубокое раскаяние. Женщина, если она ночью со стенаниями отдавалась любовнику, наутро бежала в исповедальню и, рыдая, просила запереть ее в монастырь и постричь в монахини, чтобы она могла искупить свои грехи.

Анжелика великолепно понимала, что Жоффрей де Пейрак стремится привязать ее не узами брака, а узами любви. Будь она женой другого, он вел бы себя с ней совершенно так же. Разве кормилица была не права, когда говорила, что этот человек в сговоре с дьяволом?

Спускаясь по парадной лестнице, она встретила обнимавшуюся парочку. Женщина что-то быстро шептала, словно читала жалобную молитву. Дворец был наполнен вздохами. Анжелика в своем белом платье бродила по парку. Увидев Сербало, который тоже в одиночестве слонялся по аллеям, раздумывая, видимо, над тем, что он скажет своей слишком целомудренной подруге, Анжелика улыбнулась.

«Бедняга Сербало! Интересно, останется он верен своей любви или же покинет ее ради другой девушки, менее жестокой?»

По лестнице неуверенным шагом спускался шевалье де Жермонтаз. Тяжело дыша, он подошел к Анжелике.

– Чтоб они сдохли, все эти слащавые кривляки южане! Моя подружка до сих пор была такой покладистой, а тут вдруг залепила мне пощечину. Я, видите ли, недостаточно деликатен для нее.

– И право, вам уж пора сделать выбор, кто вы: распутник или духовное лицо. Возможно, вы оттого и страдаете, что еще не решили, в чем ваше призвание.

Побагровев, он подошел к ней совсем близко, дыша ей прямо в лицо винным перегаром.

– Я страдаю оттого, что ломаки вроде вас дразнят меня, словно быка. С женщинами у меня один разговор.

И не успела Анжелика сделать движение, чтобы защититься, как он грубо рванул ее к себе и своим жирным слюнявым ртом прижался к ее губам. Она отбивалась, дрожа от отвращения.

Глава 22

– Мессир де Жермонтаз! – раздался вдруг голос.

Анжелика в ужасе узнала в мужчине, стоящем на верхней ступеньке лестницы, графа де Пейрака. Он поднял руку и сорвал с лица маску. Она увидела его искаженное гневом лицо, от которого могло бы бросить в дрожь даже самого мужественного человека. Медленно, нарочно подчеркивая свою хромоту, он стал спускаться, и, когда дошел до последней ступеньки, в руке его блеснула шпага, которую он вынул из ножен.

Жермонтаз, слегка покачиваясь, отступил. Вслед за Жоффреем де Пейраком по лестнице спускались Бернар д'Андижос и мессир де Кастель-Жалон, Племянник архиепископа повернул голову в сторону сада и увидел за своей спиной Сербало. Жермонтаз шумно запыхтел.

– Да это... это ловушка, – пробормотал он. – Вы хотите меня убить!

– Ты сам устроил себе ловушку, свинья! – бросил в ответ д'Андижос. – Ты вздумал обесчестить жену человека, который оказал тебе гостеприимство!

Анжелика дрожащей рукой тщетно пыталась стянуть на груди разорванный корсаж. Неужели они будут драться? Нет, это невозможно! Нужно вмешаться... Этот здоровенный детина может убить Жоффрея!

Граф продолжал наступать, и внезапно его нескладная фигура обрела гибкость, как у акробата. Подойдя к Жермонтазу, он ткнул его кончиком шпаги в живот и коротко бросил:

– Защищайся!

Тот молниеносно – сказалась военная выучка – выхватил свою шпагу, и они скрестили оружие. Несколько мгновений они сражались так ожесточенно, что чашки эфесов дважды стукнулись друг о друга, а лица противников оказывались совсем рядом.

Но граф де Пейрак каждый раз проворно увертывался от удара. Его ловкость с лихвой компенсировала физический недостаток. Когда Жермонтаз прижал его к лестнице и вынудил подняться на несколько ступеней, он внезапно перепрыгнул через перила, и шевалье едва успел обернуться, чтобы встретить противника лицом к лицу. Жермонтаз начал выдыхаться. Он мастерски фехтовал, но не мог выдержать такого бешеного темпа. Шпага графа разорвала ему правый рукав и поцарапала руку. Рана была неглубокая, но сильно кровоточила; рука, держащая шпагу, стала неметь. Шевалье становилось драться все труднее. В его больших круглых глазах появился панический ужас. Зато в глазах Жоффрея де Пейрака горел зловещий огонь и не было пощады. Анжелика прочла в них смертный приговор.

Она до боли кусала губы, но не осмеливалась шелохнуться. Внезапно она зажмурилась. Раздался глухой, протяжный вскрик, словно ухнул, опуская топор, лесоруб.

Когда она разжала веки, она увидела, что шевалье де Жермонтаз лежит распростертый на мозаичных плитах, а в боку у него торчит рукоятка шпаги. Великий лангедокский хромой с улыбкой склонился к нему.

– «Слащавые кривляки»! – тихо проговорил он.

Он схватил шпагу за рукоятку и резко рванул ее на себя. Что-то мягко всплеснуло, и Анжелика увидела на своем белом платье брызги крови. Ей стало нехорошо, и она прислонилась к стене. Жоффрей де Пейрак нагнулся к ней. По лицу его струился пот, а худая грудь тяжело, словно кузнечные мехи, вздымалась и опускалась под красным бархатным камзолом. Но его внимательный взгляд по-прежнему сохранял живой блеск и остроту. Медленная улыбка раздвинула его губы, когда он встретился с ее зелеными, затуманенными от волнения глазами.

И он повелительно сказал:

– Идем.

Лошадь, медленно ступая, шла вдоль реки, вздымая песок на извилистой узкой дорожке. Сзади, на некотором расстоянии, ехали три вооруженных лакея, охраняя своего сеньора, но Анжелика не замечала их. Ей казалось, что она одна под этим звездным небом, одна в объятиях Жоффрея де Пейрака, который, усадив ее себе в седло, вез теперь в домик на Гаронне, где супругов ждала их первая ночь любви.

***

В домике на Гаронне вышколенные строгим хозяином слуги оставались совершенно невидимыми. В спальне все было приготовлено. На балконе около кушетки стояли фрукты, в медном тазу охлаждались бутылки с вином, и тем не менее дом казался пустынным.

Анжелика и граф молчали. Они долго сидели в тишине. Потом, когда он, скрывая свое нетерпение, привлек ее к себе, она шепотом спросила:

– Почему вы не улыбаетесь? Вы все еще сердитесь? Клянусь вам, я не виновата в этом.

– Знаю, дорогая.

Он глубоко вздохнул и продолжал глухим голосом:

– Не могу сейчас улыбаться, слишком долго я ждал этой минуты, и сейчас мне больно от счастья. Ни одну женщину я никогда не любил так, как тебя, Анжелика, и мне кажется, что я любил тебя еще до того, как узнал. И когда я увидел тебя... Да, именно тебя я ждал. Но ты с надменным видом проходила мимо, близкая и недосягаемая, как болотные эльфы. И я делал тебе шутливые признания, боясь, что ты с ужасом оттолкнешь или высмеешь меня. Ни одну женщину я не ждал так долго, ни с одной не проявил столько терпения. А ведь ты принадлежала мне по закону. Раз двадцать я уже готов был взять тебя силой, но мне нужно не только твое тело, мне нужна твоя любовь. И вот сейчас, когда ты здесь, когда ты наконец моя, я не могу простить тебе те муки, которые ты мне причинила. Не могу простить, – повторил он с обжигающей страстью в голосе.

Она смотрела ему прямо в лицо, которое уже не пугало ее, и улыбалась.

– Отомсти мне, – прошептала она.

Он вздрогнул и тоже улыбнулся.

– Ты больше женщина, чем я предполагал. Ах, не подстрекайте меня. Вы еще попросите пощады, мой очаровательный противник!

С этого момента Анжелика перестала принадлежать себе. Губы, уже однажды опьянившие ее, снова повергли ее в водоворот неведомых прежде ощущений, память о которых оставила у нее смутную тоску. Все пробудилось в ней в предчувствии высшего блаженства, которому ничто теперь не могло помешать, упоение охватило ее с такой силой, что она испугалась.

Прерывисто дыша, она откидывалась назад, пытаясь ускользнуть от его ласк, которые открывали ей все новые и новые истоки наслаждения, и каждый раз, словно вынырнув из глубин всепоглощающей неги, она видела, как качались перед ее глазами звездное небо и покрытая туманом долина, по которой тянулась серебряная лента Гаронны.

Здоровое, крепкое тело Анжелики было создано для любви. Она словно заново ощутила его и была потрясена, она чувствовала себя во власти какой-то неведомой силы, которая жила не столько вне ее, сколько в ней самой и толкала в бездну страсти. Только позже, уже умудренная опытом, Анжелика смогла оценить ту сдержанность, которую проявил тогда Жоффрей де Пейрак, укрощая собственную страсть, чтобы утвердить свою победу.

Она почти не заметила, как он раздел ее и уложил на кушетку. С неутомимым терпением он снова и снова начинал ласкать ее, и с каждым разом она становилась все покорнее, все горячее в ответных ласках, и молящие глаза ее лихорадочно блестели. Она то вырывалась из его объятий, то приникала к нему, но, когда возбуждение, с которым она уже не могла совладать, достигло апогея, ее внезапно охватила истома. Анжелика погрузилась в блаженство, пронзительное и пьянящее; отбросив всякую стыдливость, она отдавалась самой смелой ласке; она закрыла глаза, ее уносил какой-то сладостный поток. Ее не возмутила боль, так как всем своим существом она жаждала господства над собой. И когда он овладел ею, она не закричала, а лишь невероятно широко раскрыла свои зеленые глаза, в которых отразились звезды весеннего неба.

– Уже, – прошептала Анжелика.

Вытянувшись на ложе, она постепенно приходила в себя. Мягкая индийская шаль защищала ее влажное тело от легкого ночного ветерка. Она смотрела на Жоффрея де Пейрака. Он стоя наливал в бокалы прохладное вино. В лунном свете его тело казалось совсем черным. Он рассмеялся.

– Да, душенька моя! Вы еще новичок, и я не могу сейчас продолжить урок. Придет время и для долгих наслаждений. А пока выпьем: сегодня мы потрудились и заслуживаем награды.

Она улыбнулась ему, сама не подозревая, как пленительна ее улыбка, улыбка новой, только что родившейся и расцветшей Анжелики, освобожденной от томивших ее оков. Де Пейрак, словно ослепленный, закрыл глаза. Когда он снова взглянул на Анжелику, он прочел в ее глазах тревогу.

– Шевалье де Жермонтаз, – пробормотала она. – О, Жоффрей, я совсем забыла! Ведь вы убили племянника архиепископа.

Он ласково успокоил ее.

– Не думайте об этом. Он сам вынудил меня, ведь есть же свидетели. Вот если бы я простил его, тогда бы меня осудили. Архиепископ принадлежит к знатному роду, и ему остается только примириться. Боже мой, дорогая, – прошептал он, – вы еще прекраснее, чем я думал.

Он пальцем обвел округлость ее белого и упругого живота. Она улыбнулась и блаженно вздохнула. А ей всегда говорили, что мужчины, удовлетворив свою страсть, становятся грубыми и холодными...

***

Нет, Жоффрей решительно ни в чем не походил на других мужчин.

Он лег рядом с Анжеликой на кушетку, прижался к ней, и она услышала, как он тихо засмеялся.

– Подумать только, архиепископ сейчас смотрит со своей башни на Отель Веселой Науки и проклинает мое распутство! О, если бы он знал, что я в это время вкушаю «плоды преступной страсти» со своей собственной женой, союз с которой он сам благословил!

– Вы неисправимы. Он не зря относится к вам с подозрением. Ведь верно, если существует два способа делать что-то, вы обязательно изыскиваете третий. Вы могли, к примеру, или найти себе любовницу, или честно выполнять свой супружеский долг. Но вам нужно было так обставить нашу брачную ночь, чтобы я в ваших объятиях чувствовала себя грешницей.

– Приятнейшее чувство, не правда ли?

– Замолчите, Жоффрей! Вы просто дьявол! Признайтесь, что сами вы ловко увернулись от греха после своей проповеди, а гостям это вряд ли удалось. До чего же искусно вы вовлекли их в то, что его преосвященство называет «развратом»... И я совсем не убеждена, что вы человек... безопасный!..

– А вы, Анжелика, обольстительный голенький каноник. Не сомневаюсь, что благодаря вам моя душа получит отпущение грехов. Но не будем лишать себя прелестей жизни. У многих народов представления о нравственности совсем иные, чем у нас, но это не мешает им быть благородными и счастливыми. Под своими великолепными одеждами мы скрываем неотесанность души и грубость чувств, и я мечтаю увидеть на радость себе, как женщины и мужчины станут более утонченными, и наша Франция обретет славу самой любезной страны. Меня все это радует, ибо я люблю женщин, как и все прекрасное. Нет, Анжелика, мой ангел, меня не гложет совесть, и я не собираюсь каяться в грехах...

***

Только став женщиной, Анжелика по-настоящему расцвела. Раньше она была как бутон розы, которому тесно в его оболочке. Горячая мавританская кровь ее предков дала себя знать.

Все последующие дни, все то время, пока длились празднества в Отеле Веселой Науки, Анжелику не покидало ощущение, что она перенеслась в другой мир, мир полноты чувств и волшебных открытий. И ей казалось, что за его пределами не существует ничего, что вся жизнь замерла.

Любовь разгоралась в ней все сильнее. У нее порозовели щеки, и даже в смехе ее появилось что-то новое, дерзкое. Каждую ночь Жоффрей де Пейрак находил ее все более жадной до ласк, все более требовательной, и просыпавшаяся иногда в ней целомудренная Диана, отказывавшаяся подчиниться какой-нибудь новой фантазии мужа, очень скоро уступала, и Анжелика полностью отдавалась в его власть.

Гости тоже, казалось, жили в той же атмосфере полной непринужденности и легкости, царившей в замке.

Этим они были обязаны удивительной способности графа де Пейрака позаботиться о всех удобствах для своих гостей, предусмотреть все до мельчайших деталей.

Внешне беспечный, он все время мелькал среди гостей, но Анжелика чувствовала, что он думает только о ней, поет только для нее. Правда, иногда она видела, как взгляд его темных глаз встречается с дерзким взглядом какой-нибудь кокетки, расспрашивавшей его о карте Страны нежности, и ее обуревала ревность. Она прислушивалась к разговору, но всегда вынуждена была признать, что Жоффрей с честью выходил из положения и отделывался шутками, искусно, как умел он один, замаскировав их комплиментами.

Прошла неделя, и Анжелика со смешанным чувством облегчения и грусти провожала тяжелые, украшенные гербами экипажи, которые подкатывали к подъезду дворца, чтобы увезти своих хозяев в далекие имения. Отъезжающие, высунув в дверцы карет изящные руки в кружевных манжетах, посылали последний привет остающимся.

Всадники учтиво махали шляпами с перьями. Анжелика с балкона игриво одаривала их воздушными поцелуями.

Она была рада, что наконец побудет немного в тишине, что теперь муж будет принадлежать ей одной. И в то же время в глубине души она грустила, что кончились эти восхитительные дни. Такие счастливые мгновения бывают только раз в жизни. Никогда – Анжелику вдруг охватило мрачное предчувствие, – никогда больше не повторится эта ослепительно счастливая неделя.

***

В первый же вечер после отъезда гостей Жоффрей де Пейрак заперся в своей лаборатории, где он не был все то время, пока во дворце длился Праздник любви.

Это торопливое бегство привело Анжелику в бешенство, и, тщетно ожидая его, она в ярости металась на своей широкой кровати.

«Вот каковы мужчины! – с горечью думала она. – Они снисходят до того, чтобы мимоходом уделить нам немного времени, но, как только дело коснется их личных увлечений, их уже ничем не удержишь. У одних это дуэли, у других – война. А у Жоффрея – его реторты. Раньше я любила, когда он рассказывал мне о своей работе, мне казалось, что он питает ко мне дружеские чувства, но теперь я ненавижу его лабораторию!»

Так, негодуя на мужа, она в конце концов и уснула.

Проснулась она отсвета свечи и увидела у своего изголовья Жоффрея. Он уже почти разделся. Резким движением она поднялась и села в постели, обхватив колени руками.

– Разве была такая уж необходимость вам приходить сюда? – спросила она. – Я слышу, в саду уже просыпаются птицы. По-моему, вам лучше закончить так прелестно начатую ночь в вашей лаборатории, прижав к сердцу пузатую стеклянную реторту.

Не выразив ни малейшего раскаяния, граф рассмеялся.

– Я в отчаянии, дорогая, но я никак не мог оставить начатый опыт. А знаете, в этом немного виноват и наш ужасный архиепископ. Весть о смерти племянника он принял, как подобает дворянину. Но – будем осторожны – дуэли запрещены. Это для него лишний козырь в игре. Я получил ультиматум: раскрыть этому невежде, монаху Беше, секрет производства золота. Ну а так как о торговле с Испанией я рассказать не могу, то придется повезти его в Сальсинь, чтобы он увидел, как происходит добыча золотоносной руды и как из нее получают золото. Но прежде я вызову саксонца Сорица Хауэра и пошлю гонца в Женеву. Берналли мечтал присутствовать при этих опытах и наверняка приедет.

– Все это меня совершенно не интересует, – сердито прервала его Анжелика.

– Я хочу спать.

Но она великолепно сознавала, что спадающие на лицо распущенные волосы и кружевная оборка ее ночной кофты, соскользнувшая с обнаженного плеча, производят на него гораздо большее впечатление, чем ее слова.

Жоффрей погладил нежное смуглое плечо Анжелики, а она молниеносно вонзила ему в руку свои острые зубки. Он шлепнул ее и, с наигранным гневом толкнув, опрокинул на постель. Началась борьба. И очень скоро Анжелика оказалась побежденной, чему она каждый раз удивлялась. Однако она продолжала строптиво вырываться из его объятий. Но в жилах у нее уже забурлила кровь. Где-то глубоко-глубоко в ней вспыхнула искра страсти и, сразу же разгоревшись, захлестнула все ее существо. Она еще продолжала сопротивляться и в то же время жаждала вновь изведать то поразительное ощущение, которое она только что испытала. Тело ее было объято пламенем. Сладостные волны одна за другой уносили ее все дальше в океан неведомого ей прежде исступления. Она лежала на краю постели, запрокинув голову, с полуоткрытыми губами, и неожиданно в памяти ее всплыли мечущиеся тени в алькове, позолоченном светом ночника, а в ушах прозвучал тихий, жалобный стон, который она услышала сейчас с необыкновенной четкостью. И вдруг она поняла, что это ее стон. В сером предрассветном сумраке она видела над собой улыбающееся лицо фавна. Полузакрыв блестящие глаза, он слушал порожденный им гимн жизни.

– О, Жоффрей – вздохнула Анжелика, – мне кажется, я сейчас умру. Почему с каждым разом это все чудеснее?

– Потому что любовь – это искусство, в котором постепенно совершенствуются, красавица моя, а вы – чудесная ученица.

Насытившись любовью, она захотела покоя и, засыпая, прижалась к нему. Каким темным кажется его тело в кружеве рубашки! Как пьянит ее запах табака!

Глава 23

Месяца два спустя карета с гербом графа де Пейрака, сопровождаемая несколькими всадниками, въехала по крутой горной дороге в деревню Сальсинь департамента Од.

Анжелика, вначале восторгавшаяся этим путешествием, уже порядком утомилась. Была жара, на дороге столбом стояла пыль. Под убаюкивающий, равномерный шаг своей лошади Анжелика сперва с неприязнью наблюдала за монахом Конаном Беше, который тащился на муле, до земли свесив длинные тощие ноги в сандалиях, потом стала раздумывать, какие последствия для них может иметь непримиримая вражда архиепископа. И наконец, деревня Сальсинь напомнила ей о горбатом Фрице Хауэре и о письме от отца, привезенном ей этим саксонцем, когда он приехал в Тулузу в своей повозке с женой и тремя белокурыми детьми, которые, хотя и прожили долгое время в Пуату, говорили только на грубом немецком диалекте.

Анжелика горько плакала над письмом – отец сообщал ей о смерти старого Гийома Люцена. Забившись в укромный уголок, она рыдала несколько часов. Даже Жоффрею она не смогла бы рассказать о своем горе, объяснить, почему сердце у нее разрывалось, когда она представляла себе бородатое лицо старого солдата и его светлые строгие глаза, которые некогда с такой нежностью смотрели на маленькую Анжелику. Однако вечером, когда муж, ни о чем не расспрашивая, приголубил и приласкал ее, она немного успокоилась. Что было, то прошло. Но письмо барона Армана воскресило в ее памяти маленьких босоногих ребятишек с соломинками в взлохмаченных волосах, бродящих, словно призраки, по промозглым галереям старого замка Монтелу, где летом спасались от жары куры.

Барон жаловался и на свою жизнь. Она по-прежнему нелегка, хотя благодаря торговле муламц и щедрости графа де Пейрака у них есть самое необходимое. Но Пуату постиг страшный голод, и вот это, да еще придирки таможенников к торговцам контрабандной солью, вызвало бунт жителей болотного края. Они отказались платить налоги, вышли из своих камышовых зарослей, разграбили несколько поселков и поубивали таможенников и сборщиков налогов. Усмирять их послали королевских солдат, но бунтовщики ускользали от преследователей, «как угри в мельничном желобе». На перекрестках дорог стояли виселицы с повешенными.

Только тогда Анжелика вдруг осознала, что значит быть одной из самых богатых женщин провинции. Она забыла этот мир, живущий в вечном страхе под гнетом податей и налогов. Ослепленная своим счастьем и богатством, не стала ли она слишком себялюбивой. Кто знает, возможно, архиепископ был бы менее придирчив к ним, займись она благотворительностью? Может, она расположила бы его к себе этим?

Она услышала тяжелый вздох Берналли.

– Ну и дорога! Хуже, чем у нас в Абруццах. От вашего прекрасного экипажа останутся одни щепки. Это преступление, что он тащится по такой дороге впустую.

– Я же умоляла вас сесть в него, – сказала в ответ Анжелика. – Тогда он хотя бы погиб не без пользы!

Но галантный итальянец, потирая ноющую поясницу, возразил:

– Помилуйте, синьора, мужчина, достойный так называться, не станет нежиться в экипаже, если молодая дама путешествует верхом.

– Бедный Берналли, в наше время такая щепетильность не в моде. Теперь не принято быть чересчур учтивым. Но я уже немножко узнала вас и уверена, что от одного вида нашей гидравлической машины, которая накачивает и выбрасывает воду, всю вашу усталость как рукой снимет.

Ученый просиял.

– Неужели, сударыня, вы не забыли моего пристрастия к этой науке, которую я называю гидравликой? Ваш муж заманил сюда меня, сообщив, что построил в Сальсини машину, которая поднимает наверх воду горного потока, текущего в глубоком ущелье. Этого было достаточно, чтобы я немедленно снова пустился в путь. Уж я думаю, не изобрел ли он перпетуум-мобиле?

– Не обольщайтесь, дорогой друг, – раздался сзади голос графа Жоффрея де Пейрака, – это всего-навсего гидравлическая машина, похожая на те, что я видел в Китае. Они могут поднимать воду на сто пятьдесят туазов и даже выше. Вон она, эта машина. Мы уже почти приехали.

Вскоре они очутились на берегу небольшого стремительного горного потока и увидели нечто вроде черпака с опрокидывающим устройством, который вращался на оси и через определенные промежутки времени выбрасывал высоко вверх мощную параболическую струю воды.

Вода падала в водоем, находившийся на возвышенности, а оттуда медленно растекалась по деревянным каналам.

Брызги, искрясь и переливаясь на солнце, создавали вокруг этой установки искусственную радугу, и Анжелика нашла гидравлическую машину очень красивой, но Берналли казался разочарованным, – При вашей системе девятнадцать двадцатых воды пропадает, – сердито сказал он. – И в этом устройстве нет ничего напоминающего перпетуум-мобиле.

– Меня совершенно не волнует, сколько воды и силы я теряю, – заметил граф. – Мне важно, что машина подает воду наверх, и этой одной двадцатой хватает для обогащения размельченной золотоносной руды.

Осмотр самого рудника решили отложить на завтра. Деревенский капитул заранее подготовил для них скромное, но просторное жилье. В повозке приехали кровати и сундуки. Граф де Пейрак предоставил дома в распоряжение Берналли, монаха Беше и маркиза д'Андижоса, который, конечно, тоже отправился с ними.

Сам граф предпочел палатку с двойной крышей, которую он привез из Сирии.

– Мне кажется, что привычка жить по-бивуачному сидит в нас еще со времен крестовых походов. Вот увидите, Анжелика, в такую жару, да еще в самом засушливом краю Франции, в палатке гораздо лучше, чем в каменном или глинобитном доме.

И в самом деле, когда наступил вечер, Анжелика могла наслаждаться свежим горным воздухом. Откинув полу палатки, она любовалась розовым от заката небом и слушала доносившиеся с берега речушки грустные и торжественные песни саксонских рудокопов.

Жоффрей де Пейрак, казалось, был чем-то озабочен, что случалось с ним не часто.

– Не нравится мне этот монах! – неожиданно воскликнул он. – Он не только, ничего не поймет, но еще все истолкует по-своему, ведь у него в голове такая путаница. Я уж предпочел бы объяснить все самому архиепископу, однако ему нужен «ученый свидетель». Но это просто смешно. Им может быть кто угодно, только не этот святоша!

– Но насколько я слышала, – возразила Анжелика, которую слова мужа несколько покоробили, – многие великие ученые тоже были монахами.

Граф с трудом сдержал досадливый жест.

– Я этого не отрицаю и скажу даже больше: в течение многих веков вся мировая культура была достоянием церкви, которая бережно сохраняла ее. Но в наше время церковь погрязла в схоластике. Наука отдана во власть фанатиков, готовых отрицать бесспорную истину, если они не могут связать с теологией какое-нибудь явление, которое объясняется лишь естественными законами.

Он замолчал, рывком привлек Анжелику к своей груди и сказал ей слова, смысл которых она поняла значительно позже:

– Вы тоже свидетель, я выбрал в свидетели вас.

***

На следующее утро пришел саксонец Фриц Хауэр, чтобы проводить приехавших на рудник, где добывают золото.

Каменоломня была расположена у подножия горы Корбьер. На огромном участке

– пятьдесят туазов в длину и пятнадцать в ширину – была вскрыта жила, и здесь при помощи железных и деревянных клиньев от нее откалывали серые глыбы камней, которые затем грузили на тележки и отвозили к жерновам.

Гидравлические трамбовки особенно заинтересовали Берналли. Они представляли собой обитые железом тяжелые деревянные башмаки, которые падали вниз, когда один из гердов для промывки шлака наполнялся водой и терял равновесие.

– Огромная потеря энергии воды, – вздохнул Берналли, – но в то же время до чего простая установка, совершенно не требующая рабочей силы. Это тоже ваше изобретение, граф?

– Я просто последовал примеру китайцев, у них такие установки существуют, как меня уверяли там, уже три или четыре тысячи лет. Китайцы пользуются ими главным образом для вылущивания риса, который является их основной пищей.

– Ну а где же здесь золото? – послышался резонный вопрос Беше. – Я вижу лишь тяжелый серый песок, который ваши рабочие получают из размолотого зеленовато-серого камня.

– Сейчас вы все увидите в саксонской плавильне.

Они спустились ниже, где под навесом стояли закрытые каталонские печи.

От кузнечных мехов, каждый из которых раздували двое мальчишек, на них пахнуло обжигающим, удушливым жаром. Бледные языки пламени, отдававшие сильным чесночным запахом, вырывались из открытой пасти печей, и в воздухе повисал какой-то тяжелый гар, который затем белыми хлопьями, словно снег, оседал вокруг.

Анжелика взяла горсть этого «снега» и, привлеченная запахом чеснока, хотела его попробовать.

Но вдруг, будто гном из подземелья, выскочил какой-то странный человек в кожаном фартуке и резким ударом выбил у нее из рук «снег».

Прежде чем она успела опомниться, гном рявкнул:

– Gift, Gnadige Frau! Это яд, уважаемая госпожа!

Растерянная Анжелика принялась вытирать руку, а монах Беше пристально смотрел на нее.

– У нас, – тихо сказал он ей, – алхимики работают в масках.

Но Жоффрей де Пейрак, услышав его слова, возразил:

– А у нас здесь нет никакой алхимии, хотя все эти ингредиенты нельзя, конечно, не только есть, но даже трогать. Фриц, вы регулярно выдаете молоко рабочим? – спросил он по-немецки.

– Все шесть коров были доставлены сюда еще до нашего приезда, ваше сиятельство!

– Хорошо. И не забывайте, что они должны это молоко пить, а не продавать.

– Да мы не нуждаемся, ваше сиятельство, зачем нам продавать его! И потом, нам хочется прожить как можно дольше, – ответил старый мастер-горбун.

– Могу я узнать, мессир граф, что за вязкая масса плавится вон там, в этой адской печи? – спросил монах Беше, осеняя себя крестом.

– Это все тот же самый тяжелый серый песок, который, как вы видели, добывают на руднике, но только промытый и высушенный.

– Так, по-вашему, эта серая пыль содержит золото? Насколько я заметил, в ней не блеснуло ни единой крупинки его даже на лотке, после того как ее при мне промыли водой.

– И все же это золотоносная руда. Фриц, принесите нам лопату руды.

Рабочий зачерпнул лопатой из огромной кучи зернистого зеленовато-серого песка с металлическим отливом.

Беше осторожно насыпал песок себе на ладонь, понюхал, попробовал на язык, но тут же выплюнул.

– Это сернистый мышьяк. Сильный яд. Он не имеет ничего общего с золотом. Кстати, золото добывается всегда из речного песка, а не из горных пород. А в каменоломне, которую мы осматривали, нет ни грана речного песка.

– Совершенно верно, уважаемый коллега, – согласился Жоффрей де Пейрак и, обратившись к мастеру-саксонцу, сказал:

– Если пора, добавь свинец.

Но оказалось, что нужно еще довольно долго ждать. Масса в печи раскалялась все больше, плавилась, кипела. Клубы белого пара продолжали вырываться наружу, оставляя повсюду, даже на одежде, белый порошкообразный налет.

Затем, когда пара почти не стало пламя уменьшилось, двое саксонцев в кожаных фартуках подвезли на тележке несколько слитков свинца и кинули их в вязкую массу.

Масса в печи стала жиже и перестала бурлить. Саксонец помешал ее длинной зеленой палкой. Сначала масса начала пузыриться, потом вспенилась. Фриц Хауэр в несколько приемов снял пену огромными шумовками. После этого он снова помешал массу.

Наконец он нагнулся к отверстию внизу печи, под тиглем, вытащил оттуда затычку, и в заранее приготовленную изложницу потекла серебристая струйка.

Заинтересованный монах подошел ближе.

– Но это всего-навсего свинец, – сказал он.

– Как всегда, согласен с вами, – ответил граф де Пейрак.

Но монах вдруг пронзительно закричал:

– Я вижу три цвета.

Задыхаясь, он показывал на охлаждающийся слиток, который начал отливать радужными цветами. Руки монаха дрожали, и он бормотал:

– Философский камень! Я увидел философский камень!

– Похоже, наш монах спятил, – заметил маркиз д'Андижос без должного уважения к доверенному лицу архиепископа.

Жоффрей де Пейрак, снисходительно улыбаясь, объяснил:

– Алхимики упорно считают, что появление трех цветов связано с философским камнем и превращением металлов в золото. А на самом деле это явление сродни радуге, которая образуется после дождя, и оно не играет большой роли.

Вдруг монах грохнулся перед графом на колени. Заикаясь, он благодарил графа, наконец он своими глазами увидел то, что составляло «цель его жизни».

Раздосадованный глупым поведением монаха, граф сухо сказал:

– Встаньте, отец мой. Вы пока еще ничего не увидели толком и сейчас сами в этом убедитесь. Должен вас огорчить, но здесь нет никакого философского камня.

Саксонец Фриц Хауэр внимательно наблюдал эту сцену, и на его запыленном лице с въевшимися в кожу крупинками породы отразилось колебание.

– Muss ich das Blei durchbrennen vor allen diesen Herrschaften? – спросил он.

– Поступай так, будто я здесь один, – ответил граф.

Анжелика увидела, как рабочие мокрыми тряпками взяли горячий еще слиток и положили на тележку. Потом подвезли его к маленькой печи, которая стояла на раскаленном докрасна горне.

Кирпичи центральной камеры печи, образующие нечто вроде открытого тигля, были очень белые, легкие и пористые. Их изготовляли из костей животных, чьи трупы, сваленные неподалеку, издавали страшную вонь. К ней примешивался запах чеснока и серы, и от всего этого дышать здесь было трудно.

Красный от жары и возбуждения монах Беше при виде кучи скелетов побелел и, бормоча заклинания, начал креститься.

Граф, не выдержав, рассмеялся.

– Посмотрите, до чего наши работы довели этого великого ученого, – сказал он Берналли. – А ведь во времена греков и римлян купелирование на костной золе было детской игрой!

Но все же Беше не отступил перед ужасным зрелищем. Бледный, перебирая четки, он пристально наблюдал за Приготовлениями старого саксонца и его подручных.

Один из рабочих подсыпал уголь в горн, другой раздувал с помощью педали мехи, и свинец начал плавиться и стекать в круглое углубление в печи, выложенное кирпичами из костной золы.

Когда расплавился весь слиток, огонь в печи еще усилили, и металл начал дымиться.

По знаку старого Фрица появился мальчишка с мехами, к которым была прикреплена небольшая трубка из огнеупорной глины. Горный мастер положил эту трубку на край тигля и принялся нагнетать холодный воздух на темно-красную поверхность расплавленной массы.

И вдруг воздух над металлом со свистом засветился, белесое пятно в том месте, куда он попадал, стало ярче, больше, сделалось ослепительно белым и постепенно распространилось на всю поверхность металла.

Молодые подручные поспешно выгребли из печи все горящие угли. Большие мехи тоже были остановлены.

Купелирование продолжалось уже без огня – металл кипел, и это было поразительное зрелище. Время от времени он покрывался темной пленкой, потом она разрывалась, и клочья ее танцевали в сверкающей расплавленной массе, а когда такой плавучий островок касался стенки тигля, пористые кирпичи, словно по волшебству, втягивали его и поверхность металла становилась еще более гладкой и ослепительной.

Одновременно мениск металла уменьшался Прямо на глазах. Потом он достиг размеров большой лепешки, потемнел и вдруг вспыхнул, как молния. Анжелика отчетливо видела, как остаток металла какое-то время клокотал, потом постепенно успокоился и потемнел.

– Этот процесс образования молнии описан Берцелиусом, который много работал над купелированием и над «разделением» металлов, – сказал Берналли.

– Но я счастлив, что увидел то, о чем прежде имел представление лишь по книгам.

Монах молчал. У него был отсутствующий, невидящий взгляд.

Тем временем Фриц Хауэр схватил щипцами эту блестящую металлическую лепешку, окунул ее в воду и поднес своему хозяину.

– Чистое золото! – восторженно прошептал монах-алхимик.

– И все же оно не совсем чистое, – сказал де Пейрак. – Образовавшаяся молния свидетельствует о наличии серебра.

– Любопытно, растворится ли это золото в хлористо-водородной и селитряной кислоте?

– Конечно, раз это золото.

Оправившись от потрясения, монах спросил, нельзя ли ему взять маленький кусочек этого металла, чтобы показать его благодетелю архиепископу.

– Возьмите для него всю лепешку, – ответил граф де Пейрак, – и как следует объясните ему, что это неочищенное золото, которое мы извлекли из недр наших Корбьер, из породы, в которой оно содержалось, и что дело его преосвященства – отыскать в своих владениях месторождения, которые принесут ему богатство.

Конан Беше тщательно завернул драгоценную лепешку, которая весила по меньшей мере два ливра, в носовой платок и ничего не ответил.

***

На обратном пути произошел инцидент, казалось бы, незначительный, но ему суждено было в дальнейшем сыграть определенную роль в судьбе Анжелики и ее мужа.

На полпути в Тулузу – это был второй день путешествия – гнедая лошадь Анжелики захромала, поранившись острым камнем на кремнистой дороге. Заменить ее можно было только одной из четырех, запряженных в карету, но Анжелика решила, что ей не пристало ехать верхом на обыкновенной упряжной лошади. Она пересела в карету, где уже находился Берналли, так как наездником он оказался никудышным. Видя, насколько утомляет его даже небольшая поездка, Анжелика прониклась к нему чувством восхищения: ведь он способен пуститься в далекий путь ради того, чтобы полюбоваться гидравлической машиной или побеседовать о силе земного тяготения.

К тому же изгнанный из нескольких стран, итальянец был беден и путешествовал без слуг в почтовых каретах. Хотя в карете порядком трясло, ученый восторгался, как он говорил, «замечательным комфортом». Он сидел, положив на скамейку ноги, и, когда Анжелика, смеясь, попросила его уступить ей кусочек сиденья, в смущении быстро убрал их.

Граф и Бернар д'Андижос некоторое время скакали рядом с каретой, но, так как дорога была узкой, им пришлось значительно отстать, чтобы не глотать пыль, поднимаемую экипажем. Впереди ехали на лошадях два лакея.

Дорога все сужалась и петляла. После одного из поворотов карета со скрипом остановилась, и сидевшие в ней увидели несколько всадников, которые явно преграждали им путь.

– Не беспокойтесь, сударыня, – сказал Берналли, выглянув из дверцы кареты, – это всего-навсего слуги какого-то встречного экипажа.

– Но мы ни за что не разъедемся на такой узкой отвесной дороге, – воскликнула Анжелика.

Слуги де Пейрака и владельца встречного экипажа начали рьяно переругиваться, причем последние дерзко угрожали, что они заставят карету мессира де Пейрака повернуть обратно, и в доказательство того, что они имеют больше прав, один из лакеев принялся щелкать кнутом направо и налево и задел при этом слуг графа и лошадей в упряжке. Лошади встали на дыбы, и карета так накренилась, что Анжелике показалось – сейчас они полетят в лощину. Она не удержалась и закричала.

Тем временем к месту происшествия подоспел Жоффрей де Пейрак. С искаженным от гнева лицом он приблизился к лакею, который размахивал кнутом, и с силой ударил его хлыстом. В этот момент подкатила встречная карета и со скрипом остановилась. На дорогу выпрыгнул апоплексического сложения мужчина в кружевном жабо и в бантах; он был покрыт густым слоем пудры и дорожной пыли. Его изысканный туалет, пропитанный потом, являл собою странное зрелище. Потрясая тростью с набалдашником из слоновой кости, перевязанной атласным бантом, он прокричал:

– Кто смеет бить моих людей? Может, вы не знаете, грубиян, что имеете дело с президентом тулузского парламента бароном де Массно, сеньором Пуйяка и других поместий?.. Прошу отъехать в сторону и освободить нам дорогу.

Граф обернулся и церемонно поклонился:

– Счастлив познакомиться с вами. А не родственник ли вы некоего господина Массно, клерка нотариуса, о котором я слышал?

– Мессир де Пейрак! – воскликнул тот, несколько смутившись.

Но тем не менее гнев его, распаленный стоящим в зените солнцем, не утих, и он побагровел.

– Должен заметить, что, хотя дворянское звание получено мною недавно, однако оно не менее аутентично, чем ваше, граф! Я мог бы показать вам грамоту Королевской палаты, подтверждающую возведение меня в дворянство.

– Я вам верю, мессир Массно. Общество до сих пор стенает оттого, что так высоко вознесло вас.

– Я хотел бы, чтобы вы объяснили свой намек. В чем вы меня упрекаете?

– Не кажется ли вам, что для подобной дискуссии место выбрано весьма неудачно? – спросил Жоффрей де Пейрак, с трудом сдерживая свою лошадь, взбудораженную жарой и этим толстяком с багровым лицом, который размахивал перед ее мордой своей тростью. Но барон де Массно не сдавался:

– Не вам бы, мессир граф, ссылаться на мнение общества! Вы даже не снисходите до того, чтобы появляться на ассамблеях парламента.

– Парламент, не пользующийся никаким авторитетом, меня не интересует. Кого я могу там встретить? Одних только честолюбцев и выскочек, обуреваемых жаждой купить себе у мессира Фуке или кардинала Мазарини дворянский титул. И при этом они еще уничтожают в Лангедоке последние остатки нашей свободы.

– Сударь, я являюсь одним из высочайших чиновников королевской юстиции. Лангедок давно уже стал частью французского государства и находится под сенью французской короны. И непристойно при мне говорить о какой-то свободе.

– Непристойно по отношению к самому слову «свобода» произносить его в вашем присутствии. Вы не способны понять его смысл. Вы можете только одно – жить на подачки короля. Вот это вы называете служением ему.

– Я-то служу королю, а вот вы...

– Я? Я ничего у него не прошу, но зато вношу в его казну без задержек налоги за своих крестьян и плачу их чистым золотом, которое получаю со своих рудников или зарабатываю торговлей. Известно ли вам, мессир Массно, что из миллиона ливров дохода, который приносит королю Лангедок, четвертая часть – мои. Пусть примут это к сведению все четыре с половиной тысячи сеньоров и одиннадцать тысяч буржуа Лангедока!

Но президент парламента запомнил из всей тирады лишь одно.

– Зарабатываете торговлей! – воскликнул он с негодованием. – Значит, это правда, что вы занимаетесь торговлей?

– Да, я занимаюсь торговлей и добываю золото. И я горжусь этим. Ибо у меня нет желания просить милостыню у короля.

– О, мессир де Пейрак, напрасно вы так задираете нос! Запомните: будущее королевства и его могущество зависят от буржуа и нового дворянства.

– Я в восторге от этого, – с иронией парировал граф. – Но пусть пока что новое дворянство поучится галантности и уступит дорогу карете, в которой томится госпожа де Пейрак.

Но упрямый новоиспеченный барон продолжал топать ногами в пыли и конском навозе.

– Почему это должен сделать я? Повторяю, мое дворянство ничуть не уступает вашему!

– Но я богаче вас, толстая образина, – громко крикнул граф. – А уж коли такие, как вы, считаются только с деньгами, то потеснитесь, мессир Массно, дайте дорогу золоту!

Он поскакал вперед, сшибая с ног слуг магистрата. Да и сам магистрат едва успел отскочить в сторону, чтобы не попасть под карету с графским гербом. Кучер, который только и ждал знака своего хозяина, был в восторге, что им удалось одержать верх над челядью этого грубияна.

Проезжая, Анжелика увидела багровое лицо Массно. Потрясая своей тростью с бантом, он кричал:

– Я напишу жалобу... Я напишу две жалобы... Его высочество герцог Орлеанский, наместник Лангедока, будет поставлен в известность... так же как и Королевский совет...

***

Как-то утром Анжелика и граф, войдя в библиотеку, застали там дворецкого Клемана Тоннеля, который записывал на восковых дощечках названия книг. Как и в первый раз, когда его застигли в библиотеке, он казался очень растерянным и попытался спрятать свои дощечки и шрифт.

– Черт побери, да вы и впрямь как будто интересуетесь латынью! – воскликнул граф, и в его голосе послышалось скорее удивление, чем досада.

– Меня всегда тянуло к учению, ваше сиятельство. Я мечтал стать клерком у нотариуса, и для меня большая радость служить в доме не только знатного сеньора, но и прославленного ученого.

– Но мои книги по алхимии едва ли помогут вашему юридическому образованию, – нахмурился Жоффрей де Пейрак, которому всегда претили вкрадчивые манеры слуги. Из всей прислуги он одного его называл на «вы».

Когда Клеман Тоннель вышел, Анжелика с огорчением сказала:

– Я не могу пожаловаться на Клемана, что он нерадив, но не знаю почему, его присутствие все больше и больше тяготит меня. Когда я смотрю намного, у меня всегда появляется чувство, будто он напоминает мне о чем-то неприятном. А ведь я привезла его с собой из Пуату.

– Пустяки! – ответил Жоффрей, пожав плечами, – ему недостает скромности, вот и все, но до тех пор, пока в своей жажде знаний он не сует нос в мою лабораторию...

И все-таки Анжелика не могла отделаться от какой-то смутной тревоги, и в течение всего дня изрытое оспой лицо дворецкого то и дело всплывало в ее памяти, лишая покоя.

***

Некоторое время спустя после этого случая Клеман Тоннель попросил разрешения съездить в Ниор, чтобы уладить там кое-какие дела с наследством. «Так он и будет всю жизнь заниматься наследством», – подумала Анжелика. Она помнила, что из-за этого он уже потерял службу в одном доме. Клеман обещал вернуться через месяц, но по тому, с какой тщательностью он навьючивал лошадь, Анжелика почувствовала, что она не скоро увидит своего слугу. У нее мелькнула мысль передать через него письмо родным, но она тут же отказалась от нее.

Когда Клеман Тоннель уехал, Анжелику вдруг охватило необъяснимое желание побывать в Монтелу, побродить по его окрестностям. И однако она не скучала по отцу. Несмотря на то что она была сейчас очень счастлива, она все же не могла простить отцу того, что он выдал ее замуж против воли. Братья и сестры тоже покинули замок, старый Гийом умер, тетушки, судя по письмам, которые она получала, совсем выживали из ума, а кормилица становилась все более властной. На какое-то мгновение всплыл в ее памяти и Никола: она знала, что после ее замужества он исчез.

Анжелика так упорно пыталась понять, что тянет ее в родные места, что наконец доискалась истинной причины: ей хотелось вернуться туда, чтобы побывать в замке дю Плесси и проверить, остался ли злосчастный ларец с ядом в ее тайнике, в башенке замка. Впрочем, почему бы ему там не быть? Его могли обнаружить только в том случае, если бы стали разбирать башню. Но отчего эта давняя история вдруг встревожила ее? О Фронде все уже давно забыли. Кардинал Мазарини, король и его младший брат живы. Мессир Фуке добился власти, не прибегая к преступлению. И разве не поговаривают о том, что принц Конде будет прощен?

Анжелика отбросила тревожные мысли и вскоре опять обрела душевный покой.

Глава 24

Радостное настроение царило не только в доме Анжелики, но и во всем королевстве. Даже архиепископ Тулузский, озабоченный более важными делами, на время прекратил слежку за своим соперником графом де Пейраком.

И в самом деле, его преосвященство барон де Фонтенак, архиепископ Тулузский, вместе с архиепископом Байоннским был приглашен сопровождать кардинала Мазарини в его поездке к Пиренеям.

По всей Франции из уст в уста передавалась новость: с небывалой помпой, которая потрясла весь мир, кардинал Мазарини отправился в дальний путь. Он ехал к Пиренеям, в страну басков, где на Фазаньем острове, на реке Бидассоа, будет торговаться с испанцами о мире. Наконец прекратится эта бесконечная война, которая каждый год с первыми весенними цветами вспыхивала с новой силой. Но еще больше, чем эта долгожданная новость, всех, вплоть до самого скромного ремесленника королевства, радовала другая весть: в залог мира гордая Испания согласилась отдать свою инфанту в супруги юному королю Франции. И теперь, несмотря на кое-какие недомолвки, на подозрительные взгляды, которые еще бросали друг на друга недавние враги, люди, жившие по обе стороны Пиренеев, ликовали так, как нигде в нынешней Европе, во всех ее странах, – и в бунтующей Англии, и в жалких немецких и итальянских княжествах, и в землях этих грубых, неотесанных мореходов – фламандцев и голландцев, – не сыскать было более достойной пары, чем молодой король и юная инфанта.

И впрямь, какому иному королю могла предназначаться инфанта, единственная дочь Филиппа IV, истинная богиня с перламутровым цветом лица, в строгости воспитанная под сводами мрачных дворцов?

И какая иная принцесса, желавшая стать супругой двадцатилетнего короля, надежды одной из величайших наций мира, могла похвастаться столь благородной кровью и обеспечить столь выгодный союз?

И конечно же, в замках тулузской знати страстно обсуждали это событие, и дамы утверждали, что юный король пролил украдкой немало слез, Так как был безумно влюблен в свою подружку детства, черноглазую Марию Манчини, племянницу кардинала. Но интересы государства превыше всего. И в данном случае кардинал убедительно доказал, что слава его королевского питомца и процветание страны для него важнее всего.

Для кардинала заключение мира было торжеством его интриг, которые он плел своими итальянскими руками многие годы. Он безжалостно устранил с пути собственную родню. Людовик XIV женится на инфанте!

***

Итак, восемь карет кардинала, десять повозок с багажом, двадцать четыре мула, сто пятьдесят ливрейных лакеев, сто всадников и двести пехотинцев тянулись к изумрудному побережью, к Сен-Жан-де-Люзу.

По пути кардинал вытребовал к себе архиепископов Байоннского и Тулузского с их свитами, чтобы придать своему кортежу еще большее великолепие. А в это время по ту сторону Пиренеев дон Луис де Аро, посланец его католического величества, противопоставив всей этой роскоши надменную скромность, ехал по плато Кастилии, везя в своих сундуках одни лишь свернутые рулонами гобелены с изображением сцен, которые должны будут напомнить кое-кому о славном прошлом королевства Карла V.

Ни кардинал, ни представитель Испании не спешили, ибо никто не хотел прибыть первым и тем самым унизить себя ожиданием. В конце концов оба – и итальянец и испанец, – топчась буквально на каждом метре, совершили чудо этикета и прибыли на берег Бидассоа в один и тот же день и в один и тот же час. Некоторое время они пребывали в нерешительности. Кто первым спустит лодку на воду, чтобы отплыть на маленький Фазаний остров посредине реки, где должна состояться встреча? Наконец оба нашли выход, который удовлетворил их гордость. И кардинал и дон Луис де Аро одновременно объявили себя больными. Уловка оказалась неудачной, так как причины были слишком уж сходны, но тем не менее, чтобы все выглядело благопристойно, пришлось ждать, пока «больные» поправятся, но никто не желал «выздоравливать» первым.

Вся Европа сгорала от нетерпения. Будет ли заключен мир? Состоится ли свадьба? Каждая деталь страстно обсуждалась.

В Тулузе Анжелика следила за всем этим без особого интереса. Она была поглощена радостным событием в своей жизни, которое представлялось ей гораздо более важным, чем свадьба короля.

День ото дня они жили с мужем все в большем согласии, и Анжелика начала страстно мечтать о ребенке. Ей казалось, что только материнство сделает ее настоящей женой Жоффрея. Тщетно он без конца уверял ее, что никогда ни одну женщину до нее не любил настолько сильно, чтобы познакомить ее со своей лабораторией и беседовать с ней о математике; она относилась к его словам недоверчиво и, мало того, еще начинала ревновать его к прошлому. Он смеялся над ее ревностью, но в глубине души был от этого в восторге.

Она поняла, насколько чувствительным был этот дерзкий человек, какое мужество он проявлял, чтобы преодолеть свое несчастье. Она восхищалась мужем, одержанной им победой. Ей казалось, что будь он красив и неуязвим, она не любила бы его так страстно. И ей хотелось подарить ему ребенка. Но шло время, и Анжелика уже начала опасаться, что она бесплодна.

Наконец, в начале зимы 1658 года, она поняла, что беременна, и от счастья заплакала.

Жоффрей не скрывал своей радости, своей гордости. В ту зиму, когда все лихорадочно готовились к королевской свадьбе – хотя еще ничего не было решено, – на которой знатные сеньоры Лангедока надеялись быть в числе приглашенных, в Отеле Веселой Науки жизнь текла спокойно. Граф де Пейрак целиком посвятил себя работе и жене, прекратив шумные приемы, которые давал в своем замке. Кроме того, ничего не сказав Анжелике, он воспользовался отсутствием архиепископа, чтобы усилить свое влияние на жизнь тулузского общества, что с одобрением встретили некоторые капитулы и часть именитых горожан.

Незадолго до родов Анжелика переехала в маленький замок графа в Беарне, у подножия Пиренеев, где воздух был лучше, чем в Тулузе.

Будущие родители, естественно, долго обсуждали, какое имя они дадут своему сыну, наследнику графов Тулузских. Жоффрей хотел назвать его Кантором, в честь знаменитого лангедокского трубадура Кантора де Мармоиа, но так как мальчик появился на свет в разгар празднеств по случаю присуждения поэтических премий Тулузской академии, то решили дать ему имя Флоримон.

Малыш родился смуглый, с густыми черными волосами. Вначале Анжелика испытывала смутную неприязнь к нему за причиненные ей страх и муки. Правда, акушерка утверждала, что для первых родов все обошлось очень хорошо, но Анжелика редко болела и не привыкла к физическим страданиям. Несколько долгих часов боль не отпускала ее, разливаясь по всему телу, и Анжелику охватило чувство возмущения. Она была одна со своими страданиями, ни любовь, ни дружба ничем не могли ей помочь, и неведомый еще ребенок уже властвовал над нею. Лица окружавших ее людей казались ей чужими.

Этот час словно предвосхитил то страшное одиночество, которое ей пришлось испытать в дальнейшем. Она еще не знала, что оно ждет ее, но все ее существо как бы ощутило его, и граф де Пейрак с беспокойством гадал, почему она сутки лежала бледная, молчаливая и лишь натянуто улыбалась.

Но вот как-то вечером – это было на третий день – Анжелика с любопытством склонилась над колыбелью, где спал сын, и увидела такие же точеные черты, как у Жоффрея, если смотреть на него с той стороны, где лицо не изуродовано. Она представила себе, как жестокая сабля разрубает личико этого ангела, как беспомощное тельце выбрасывают через окно в Снег и на него падают горящие ветки.

Эта картина так ясно виделась ей, что она закричала от ужаса, схватила ребенка и судорожно прижала к себе. Груди у нее болели, наливались молоком, и акушерка туго забинтовала их. Знатные дамы не должны кормить своих детей. Молодая кормилица, крепкая и здоровая, увезет Флоримона в горы, где он проведет первые годы жизни.

Но когда вечером акушерка вошла в спальню роженицы, она всплеснула руками: Флоримон с наслаждением сосал грудь своей матери.

– Сударыня, это безумие! Как же теперь остановить молоко? У вас поднимется жар, грудь затвердеет!

– Я сама его выкормлю, – тоном, не терпящим возражений, сказала Анжелика.

– Я не желаю, чтобы его выбросили в окно!

Решение Анжелики скандализировало тулузское общество: знатная дама ведет себя, как простая крестьянка. В конце концов было все же решено поселить в доме графини де Пейрак кормилицу, чтобы она подкармливала Флоримона, у которого, кстати, был замечательный аппетит.

Как раз в те дни, когда вопрос о кормлении Флоримона обсуждался всеми, вплоть до капитула беарнской деревушки, прилегавшей к замку, приехал Бернар д'Андижос. Граф де Пейрак наконец сделал его своим камергером и послал в Париж, чтобы тот подготовил дом графа к приезду хозяина – Жоффрей де Пейрак намеревался вскорости посетить столицу.

Из Парижа д'Андижос направился прямо в Тулузу, чтобы представлять графа на празднествах «Цветочных игр».

В Беарне его не ждали. Он приехал очень возбужденный. Кинув поводья слуге, он, перепрыгивая через ступеньки, взлетел по лестнице и ворвался в спальню Анжелики. Она лежала в постели, а Жоффрей де Пейрак, сидя на подоконнике, вполголоса пел, подыгрывая себе на гитаре.

Не обращая внимания на эту семейную идиллию, д'Андижос, задыхась, крикнул:

– Король приезжает!

– Куда?

– К вам, в Отель Веселой Науки, в Тулузу!..

После этого он плюхнулся в кресло и вытер пот с лица.

– Спокойнее, – проговорил Жоффрей де Пейрак, поиграв еще на гитаре, чтобы дать отдышаться д'Андижосу, – не надо впадать в панику. Я слышал, что король с матерью и двор выехали из Парижа и направляются к кардиналу в Сен-Жан-де-Люз, так каким же образом они попадут в Тулузу?

– О, это целая история! Говорят, дон Луис де Аро и кардинал Мазарини так увлеклись этикетом, что до сих пор еще не приступили к обсуждению вопроса о свадьбе. Кстати, ходят слухи, что отношения обострились. Камнем преткновения стал принц Конде. Испания настаивает, чтобы его приняли во Франции с распростертыми объятиями и забыли бы не только предательство Фронды, но и то, что этот принц французской крови в течение нескольких лет был испанским генералом. Такую горькую пилюлю трудно проглотить. В этой обстановке приезд короля будет выглядеть нелепо. Мазарини посоветовал ему попутешествовать. И вот весь двор путешествует. Они отправились в Экс, где присутствие короля, несомненно, усмирит вспыхнувшее там восстание. И все они проедут через Тулузу. А вас нет! И архиепископа тоже нет! Капитулы сходят с ума!..

– Но ведь они не впервые принимают у себя столь высоких особ.

– Вы должны быть там, – умоляюще сказал д'Андижос. – Я приехал за вами. Говорят, король, узнав, что они проедут через Тулузу, сказал: «Наконец-то я познакомлюсь с Великим лангедокским хромым, о котором мне все уши прожужжали».

– О, я хочу в Тулузу, – воскликнула Анжелика, подскочив на постели.

Но тут же, скривившись от боли, она откинулась на подушки. Она слишком долго пролежала в постели и слишком ослабела, чтобы немедленно пуститься в путь по плохим горным дорогам да еще выдержать утомительную роль хозяйки, принимая в своем доме короля. От огорчения она расплакалась.

– О, король в Тулузе! Король в Отеле Веселой Науки, а я этого не увижу!..

– Не плачьте, дорогая, – сказал Жоффрей. – Я вам обещаю, что буду таким предупредительным и любезным, что нас не смогут не пригласить на свадьбу. Вы увидите короля в Сен-Жан-де-Люзе, и не утомленным путешественником, а во всем его великолепии.

Граф вышел, чтобы распорядиться в связи со своим отъездом на заре следующего дня, а добряк д'Андижос тем временем пытался утешить Анжелику.

– Ваш муж прав, красавица моя! Двор! Король! Подумаешь! Ну и что из этого? Один обед в Отеле Веселой Науки куда великолепнее, чем праздник в Лувре. Поверьте мне, я был там и так замерз в приемной Королевского совета, что у меня потекло из носу. Можно подумать, что у короля Франции нет лесов и для него негде нарубить дров. А у придворных короля я сам видел такие дыры на штанах, что даже фрейлины королевы, которые не отличаются стыдливостью, опускали глаза.

– Говорят, что кардинал, наставник молодого короля, не хотел приучать своего воспитанника к чрезмерной роскоши, которая была бы не по средствам стране.

– Не знаю, к чему кардинал хотел приучить короля, но себе он ни в чем не отказывал и скупал брильянты во всех видах, картины, библиотеки, гобелены, гравюры. Однако мне кажется, что король, хотя он выглядит робким, мечтает отделаться от этого опекунства. Ему надоела бобовая похлебка и надоели наставления матери. Ему надоело своим жалким видом олицетворять собой разграбленную Францию, и, когда ты недурен и ко всему еще король, это вполне понятно. Близок час, когда он тряхнет своей львиной гривой.

– Как он выглядит? Опишите мне его! – нетерпеливо потребовала Анжелика.

– Недурен! Недурен! Представительный, величавый. Но из-за вечных скитаний по городам и весям во времена Фронды он пребывает в таком же невежестве, как если бы был слугой, и, не будь он королем, я бы сказал вам, что нахожу его немного неискренним. Кроме того, после оспы он рябой.

– О, вы просто стараетесь разочаровать меня, – вскричала Анжелика, – и сейчас в вас говорит кровь всех этих чертовых гасконцев, беарнцев или альбигойцев, которые до сих пор не могут понять, почему Аквитания не осталась независимой, а была присоединена к французскому королевству. Для вас ничего не существует, кроме вашей Тулузы и вашего солнца. А я сгораю от желания побывать в Париже и увидеть короля.

– Вы увидите его во время свадьбы. Возможно, это событие ознаменует истинную возмужалость нашего государя. Но если вы поедете в Париж, обязательно остановитесь в Во, чтобы нанести визит мессиру Фуке. Вот кто сейчас подлинный король. Какая там роскошь, друзья мои! Какое великолепие!

– Похоже, вы уже полебезили перед этим невежественным мошенником-финансистом, – сказал граф де Пейрак, входя в спальню.

– Дорогой мой, это было необходимо. Необходимо и для того, чтобы в Париже тебя всюду принимали, ибо принцы благоговеют перед ним, и еще потому, что я, признаюсь, сгорал от любопытства: мне хотелось увидеть великого казначея государства в его доме, ведь он сейчас, бесспорно, первое лицо в стране после Мазарини.

– Будьте смелее, не бойтесь сказать: перед Мазарини. Ни для кого не секрет, что кардинал не пользуется никаким доверием у заимодавцев, даже когда деньги нужны на благо государства, в то время как этому Фуке верят все.

– Но ловкий итальянец не завидует. Фуке обогащает королевскую казну и дает возможность вести войны, а большего от него и не требуют... пока что. Его не интересует, сколько процентов платят ростовщикам – двадцать пять или все пятьдесят. Двор, король, кардинал – все живут на деньги, полученные от ростовщиков на грабительских условиях. И Фуке не так-то скоро остановится, долго еще будет всюду красоваться его эмблема – белка и его девиз: «Quo non ascendam...»

.

Жоффрей де Пейрак и Бернар д'Андижос еще некоторое время обсуждали сказочное богатство Фуке, который начал свою карьеру с докладчика Королевского совета, а потом стал советником парижского парламента. А отец его был всего-навсего простым, бретонским магистратом. Анжелика задумчиво слушала их – каждый раз, когда заходила речь о Фуке, она вспоминала ларец с ядом, и эти воспоминания были ей неприятны.

Разговор прервал мальчик-слуга, он принес на подносе завтрак маркизу.

– О! – воскликнул д'Андижос, обжигая пальцы горячей бриошью, в которой каким-то чудом удавалось сохранить ледяной шарик гусиного паштета. – Нигде больше тебя не угостят такой прелестью! Здесь и еще в Во. У Фуке необыкновенный повар, некий Ватель.

И вдруг он воскликнул:

– Да, это напомнило мне об одной встрече... странной встрече. Угадайте, кто вел там длительную беседу с мессиром Фуке, сеньором Бель-Иля и других владений, чуть ли не вице-королем Бретани... Угадайте...

– Трудно. У него столько знакомых.

– Постарайтесь. Это, можно сказать, некто из вашего дома...

Анжелика, подумав, предположила, что речь идет о ее зяте, муже Ортанс, который был судейским в Париже, совсем как некогда знаменитый суперинтендант.

Но д'Андижос отрицательно помотал головой.

– Ах, если бы я не боялся так вашего мужа, я бы назвал это имя только в обмен на поцелуй, потому что вам никогда не догадаться.

– Что ж, я согласна, ведь это даже принято, когда впервые приходишь к молодой матери. И не мучайте меня, скажите скорее.

– Так вот, я застал там вашего бывшего дворецкого, того самого Клемана Тоннеля, который несколько лет жил у вас в Тулузе, и он вел длительную беседу с суперинтендантом.

– Вы, наверно, ошиблись. Он уехал в Пуату, – с неожиданной поспешностью сказала Анжелика. – И потом, чего ради он вдруг окажется в доме столь важной персоны. Разве что только он пытался получить место в Во.

– Так мне и показалось, судя по их разговору. Они говорили о Вателе, поваре суперинтенданта.

– Ну вот видите, – заметила Анжелика с непонятным ей самой облегчением, – он просто хотел служить под началом этого Вателя, который слывет большим искусником. Но все-таки, мне кажется, он мог бы нас предупредить, что не вернется больше в Ламгедок. Впрочем, можно ли рассчитывать на уважение этих простолюдинов, когда они в тебе больше не нуждаются?

– Да, да! – рассеянно согласился д'Андижос, явно думая о чем-то другом. – И все же одна деталь показалась мне любопытной. Случилось так, что в комнату, где Фуке беседовал с этим самым Клеманом, я вошел внезапно. Я был с несколькими дворянами, мы слегка подвыпили... Ну, мы извинились перед суперинтендантом, но я успел заметить, что ваш дворецкий сначала довольно фамильярно разговаривал с Фуке, а когда мы вошли, сразу принял угодливую позу. Он меня узнал. Когда мы выходили, я услышал, как Клеман скороговоркой что-то сказал Фуке. Тот холодным, змеиным взглядом посмотрел на меня и ответил: «Не думаю, что это заслуживает внимания».

– Так это ты не заслуживаешь внимания, друг мой? – проговорил де Пейрак, небрежно перебирая струны гитары.

– Мне показалось...

– Какая здравая оценка!

Д'Андижос сделал вид, что вынимает шпагу, все засмеялись, и беседа потекла дальше.

Глава 25

«Я обязательно должна это вспомнить, – твердила себе Анжелика. – Это сидит у меня в голове, где-то в глубине памяти. Но я знаю, это очень важно. Я должна, обязательно должна вспомнить!»

Она сжала ладонями виски и закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Это было давно. В замке маркиза дю Плесси. В этом она была уверена, остальное плавало в каком-то тумане.

Пламя от очага жгло ей лоб. Она взяла с камина расписной шелковый веер и машинально начала им обмахиваться. За окнами, во мраке ночи, бушевала буря. Весенняя буря в горах, без молний, но с градом, который ветер, налетая порывами, швырял в стекла. Не в силах заснуть, Анжелика сидела у камина. У нее все еще побаливала поясница, и она злилась на себя, что так долго не может оправиться после родов. Акушерка все время твердила, что нездоровье вызвано ее упорным желанием кормить сына самой, но Анжелика пропускала это мимо ушей: когда она прижимала ребенка к своей груди и смотрела, как он сосет, она испытывала бесконечную радость, которая с каждым разом росла. Она расцветала и чувствовала, что становится степеннее, мягче. Она уже видела себя важной и снисходительной матроной, вокруг которой копошатся дети. Так почему она все чаще возвращается мыслями к своему детству именно теперь, когда маленькая Анжелика уже почти исчезла в далеком прошлом? Нет, это не от недомогания, не от какой-то притаившейся в ней болезни. И мало-помалу она доискалась до истинной причины. «Я должна что-то вспомнить. Я обязательно должна что-то вспомнить!»

В этот вечер она ждала Жоффрея. Он выслал вперед гонца, который предупредил о его возвращении, но сам, видимо, теперь задержался из-за бури и приедет не раньше завтрашнего утра.

Анжелика была раздосадована этим до слез. Она с таким нетерпением ждала рассказа о том, как принимали короля в Отеле Веселой Науки! Это ее бы развлекло. Говорили, что ужин и фейерверк были великолепны. Какая досада, ведь и она могла бы быть там, вместо того чтобы сидеть здесь и ломать себе голову, пытаясь извлечь из глубин памяти какую-то подробность, которая, скорее всего, не имеет никакого значения.

«Это было в замке Плесси. В спальне принца Конде... Я смотрела в окно. Надо вспомнить все-все, с самого начала, шаг за шагом...»

Хлопнула входная дверь их небольшого замка, и снизу донесся шум голосов.

Анжелика вскочила и выбежала из комнаты. Она узнала голос Жоффрея.

– О, дорогой мой, наконец-то! Как я счастлива! Она бегом бросилась вниз по лестнице, и он подхватил ее в свои объятия.

***

Анжелика прильнула к мужу, сидя на подушке у его ног. Когда слуги вышли из комнаты, она нетерпеливо потребовала:

– Рассказывайте.

– Ну что ж, все прошло очень хорошо, – проговорил Жоффрей де Пейрак, пощипывая гроздь винограда. – Город встретил короля великолепно. Но, не хвастаясь, должен сказать, что мой прием в Отеле Веселой Науки превзошел все. Я успел вызвать из Лиона механика, и он устроил превосходный фейерверк.

– А король? Каков король?

– Король? Бог мой, это красивый молодой человек, и он явно наслаждается почестями, которые ему оказывают. У него круглые щеки, ласковые, нежные карие глаза и величественная осанка. По-моему, он очень грустит. Маленькая Манчини нанесла ему сердечную рану, которая не так скоро зарубцуется, но он очень высоко ценит свой королевский титул и жертвует собой во имя государственных интересов. Я видел вдовствующую королеву. Она красивая, печальная и немного себе на уме. Видел Великую Мадемуазель, герцогиню де Монпансье, и брата короля и был свидетелем их спора по вопросам этикета. Ну, что вам рассказать еще? Я видел много знатных господ и уродливых физиономий!.. По правде говоря, больше всего меня порадовала встреча с юным Пегиленом де Лозеном, знаете, тем самым племянником герцога де Грамона, наместника Беарна? Он был у меня в Тулузе пажом, а потом уехал в Париж. Как сейчас помню, у него была такая кошачья мордочка. В свое время я поручил госпоже де Веран лишить его невинности.

– Жоффрей!

Он оправдал мои надежды и применил на практике знания, полученные в Отеле Веселой Науки во всяком случае, я отметил, что у дам он любимец. А своим остроумием он совершенно покорил короля, и тот просто жить не может без его шуток.

– Ну а сам король? Расскажите мне о нем. Он выразил вам свое удовлетворение приемом, который вы дали в его честь?

– Да, и очень любезно. Он несколько раз повторил, что огорчен вашим отсутствием. Да, король удовлетворен слишком удовлетворен.

– Что значит, «слишком» удовлетворен? Почему вы говорите об этом с недоброй усмешкой?

– Потому что мне передали одну его фразу. Когда он садился в карету, один из его приближенных заметил, что, мол, наш прием не уступил по своей роскоши приемам Фуке. И его величество ответил: «Да, я и впрямь подумываю, не пришло ли время заставить этих людей отдать награбленное ими добро!» Тут добрая королева якобы воскликнула: «Сын мой, такие мысли на торжественном приеме, данном специально, чтобы вас развеселить!» – на что король ответил: «Мне надоело, что мои подданные подавляют меня своей роскошью».

– Вот как! Такой завистливый юноша! – с возмущением воскликнула Анжелика.

– Нет, я не могу поверить! Вы убеждены, что это правда?

– Мой верный Альфонсо придерживал в это время дверцу королевской кареты, он мне все и рассказал.

– У короля не могли возникнуть такие низменные чувства. Это придворные озлобили его и натравили на нас. Вы уверены, что не оскорбили никого из них?

– Я был до слащавости мил с ними, уверяю вас. Так старался быть приятен, что дальше некуда. Я даже положил в спальню каждому сеньору, который ночевал в моем замке, по кошельку, набитому золотом. И клянусь вам, ни один из них не забыл захватить его с собой.

– Вы им льстите, но презираете их, и они это чувствуют, – сказала Анжелика, задумчиво покачивая головой.

Она пересела к мужу на колени и прижалась к нему. За окном продолжала бушевать буря.

– Каждый раз, когда при мне произносят имя Фуке, я вздрагиваю, – прошептала Анжелика. – Я снова вижу этот ларец с ядом, о котором столько лет не вспоминала, а теперь он меня просто преследует.

– Вы стали очень нервной, моя милая! Неужели отныне мою жену будет кидать в дрожь от малейшего дуновения?

– Я должна что-то вспомнить, – простонала Анжелика, закрывая глаза.

Она потерлась щекой о его теплые, пахнущие фиалкой волосы, которые после дождя закрутились колечками.

– Если бы вы могли помочь мне вспомнить... Но это не в ваших силах. Мне кажется, если бы я вспомнила, я бы поняла, откуда нам грозит опасность.

– Нам не грозит никакая опасность, радость моя. Рождение Флоримона совсем выбило вас из колеи.

– Я вижу комнату – прошептала Анжелика с закрытыми глазами. – Принц Конде соскочил с кровати, потому что постучали в дверь... Я стука не слышала. Принц накинул на плечи халат и крикнул: «Я с герцогиней де Бофор...» Но дверь в глубине комнаты отворилась, и слуга ввел монаха в капюшоне... Монаха звали Экзили...

Она умолкла вдруг и смотрела перед собой застывшим взглядом. Граф испугался.

– Анжелика! – вскрикнул он.

– Теперь я вспоминаю... Слугой принца Конде был... Клеман Тоннель.

– Вы сошли с ума, дорогая, – засмеялся граф. – Этот человек прослужил у нас несколько лет, и вы только сейчас обнаружили это?

– Я видела его тогда мельком и в полутьме. Но это рябое лицо, вкрадчивые манеры... Нет, Жоффрей, теперь я уверена: это он. И я наконец поняла, почему в Тулузе мне всегда становилось не по себе, когда я смотрела на него. Помните, вы однажды сказали: «Самый опасный шпион – тот, кого не подозреваешь». Вы чувствовали, что в доме завелся шпион. Так этим шпионом был Клеман Тоннель!

– Вы слишком романтичны для женщины, которая интересуется науками.

Он ласково провел рукой по ее лбу.

– Нет ли у вас жара? Она покачала головой.

– Не смейтесь надо мной. Меня терзает мысль, что этот человек выслеживает меня столько лет. Кому он служит? Принцу Конде? Фуке?

– Вы никогда никому не рассказывали эту историю?

– Только вам... один раз... и он нас слышал...

– Но это было так давно! Успокойтесь, ангел мой. Мне кажется, ваши страхи сильно преувеличены.

***

Однако несколько месяцев спустя, вскоре после того как Анжелика отняла Флоримона от груди, граф как-то утром сказал ей небрежным тоном:

– Я не хочу вас заставлять, по мне было бы приятно знать, что каждый день за утренним завтраком вы принимаете вот это.

Он раскрыл ладонь, и она увидела на ней белоснежную пастилку.

– Что это?

– Яд... Крошечная доза. Анжелика посмотрела на мужа.

– Чего вы боитесь, Жоффрей?

– Ничего. Но сам я делаю это уже давно и всегда превосходно себя чувствовал. Организм постепенно привыкает к яду.

– Вы думаете, кто-то захочет отравить меня?

– Я ничего не думаю, дорогая... Просто я не верю в силу рога нарвала.

***

В мае граф де Пейрак с супругой были приглашены на свадьбу короля. Свадьба должна была состояться в Сен-Жан-де-Люзе, на берегу Бидассоа. Король Испании Филипп IV сам привезет юному королю Людовику XIV свою дочь – инфанту Марию-Терезию. Мир был подписан... вернее, почти подписан. Французская знать запрудила все дороги, направляясь в маленький баскский городок.

Жоффрей де Пейрак и Анжелика выехали из Тулузы рано утром, до наступления жары. Флоримон, естественно, тоже отправился в путешествие со своей кормилицей, колыбелью и арапчонком, в обязанности которого входило смешить его. Флоримон к этому времени превратился в крепкого, хотя и не слишком толстого мальчугана с очаровательным личиком младенца Иисуса, каким обычно его изображают в Испании: черноглазого и кудрявого.

Незаменимая служанка Марго везла в одной из повозок гардероб своей хозяйки. Куасси-Ба, которому сшили три ливреи – одну ослепительнее другой, – восседал, словно великий визирь, на таком же черном, как и он сам, коне. Ехали в свите и Альфонсо, верный слуга графа де Пейрака, и четверо музыкантов – из них один, молоденький скрипач Джованни, пользовался особой симпатией Анжелики, – и некий Франсуа Бине, цирюльник, которого Жоффрей де Пейрак всюду возил с собой. В свиту входили также служанки, слуги и лакеи. Впереди них ехали кареты маркиза Бернара д'Андижоса и барона де Сербало.

Возбужденная предотъездной суматохой, Анжелика почти не заметила, как они выехали из предместий Тулузы.

Когда карета переезжала мост через Гаронну, Анжелика вскрикнула и высунула голову в оконце.

– Что с вами, дорогая? – спросил Жоффрей де Пейрак.

– Мне хочется еще раз взглянуть на Тулузу, – ответила Анжелика.

Она любовалась раскинувшимся на берегу реки розовым городом с высокими шпилями соборов и неприступными башнями.

Острая тоска сжала ее сердце.

– О, Тулуза! – прошептала она. – О, наш Отель Веселой Науки!

У нее было предчувствие, что она никогда больше не увидит их.