Все зависит от меня

Деймон был тяжёлым. Мы с отцом с трудом перенесли его в гостевую — я поднимала его за плечи, стараясь не думать о крови на его рубашке, о том, как бессильно его тело обвисало в моих руках. Он был жив... я это знала. Я видела, как он улыбнулся. Но этот страх... он сидел внутри и царапал изнутри.

Отец уложил его на диван, аккуратно, словно боялся сломать. Подложил под голову подушку, на лоб — холодное полотенце. Я стояла рядом, скрестив руки на груди, прижав ладони к локтям, чтобы хоть как-то удержать себя в куче. Сердце билось глухо, как отбойный молоток.

Папа быстро позвонил своему человеку — частному врачу, проверенному. Он приехал буквально через пятнадцать минут. Высокий, в сером пальто, с чемоданчиком. Говорил мало. Серьёзный взгляд, уверенные руки. Он снял с Деймона рубашку — под ней на виске уже налился тёмный, тяжёлый кровоподтёк. Кожа была бледной, дыхание ровным, но глубоким.

— Сотрясение, — сказал врач спокойно. — Удар по касательной. Повезло, что стекло не зашло глубже. Пульс ровный, давление в норме. Но ближайшие сутки — под наблюдением. Он может быть в замедленном сознании, путаться в словах, может то просыпаться, то отключаться. Это нормально. Главное — покой.

Я кивала, не говоря ни слова. Губы пересохли. В голове стучало только одно: "Я могла его убить".И второе: "Я всё ещё люблю его".

Когда врач ушёл, мы с отцом остались в комнате. Деймон лежал на диване, с перебинтованным виском, глаза всё ещё были закрыты, но дыхание было стабильным. Он выглядел... почти мирно. Будто спал.

— Он справится, — сказал отец, глядя на меня.

Я ничего не ответила. Только шагнула ближе, села на пол рядом с диваном и взяла его за руку.

— Я тоже, — прошептала я. — Я тоже справлюсь. Но только если он останется.

Весь день мы с отцом провели на первом этаже. Он сделал вид, что углубился в работу, сидя за ноутбуком в кабинете, но я знала — он слушал каждый звук, как и я. Я почти не отходила от кухни и гостиной: пила чай, смотрела в окно, ходила по комнате туда-сюда. Всё казалось таким же, как обычно... только воздух был тяжёлым. Напряжённым.

Наверху, на втором этаже, за закрытой дверью гостевой, спал Деймон.Я ловила себя на том, что каждые пять минут вслушиваюсь — не зашевелился ли, не скрипнула ли кровать, не раздался ли его голос. Но всё было тихо. Даже слишком.Я подходила к лестнице и смотрела вверх, потом поворачивалась обратно, притворяясь, будто мне всё равно. Хотя на самом деле — внутри я горела.

Папа тоже чувствовал это напряжение. Он не говорил лишнего, не спрашивал. Только иногда бросал на меня взгляд — твёрдый, но с долей мягкости.Я знала: он даёт мне этот день. Чтобы понять. Чтобы принять.

Наступил вечер. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и в доме зажглись мягкие, жёлтые лампы. Тени от них ложились на стены, и весь мир казался немного нереальным, как сон на грани яви.Я стояла у кухонной стойки, обхватив кружку с остывшим чаем, и смотрела в окно, когда услышала лёгкий скрип пола на втором этаже.

Я замираю.

Потом — шаги. Медленные. Тяжёлые. Осторожные.Сердце застучало в груди.

Папа отложил планшет и тоже обернулся. Мы оба молча смотрели в сторону лестницы, будто чувствовали, что сейчас что-то изменится.И через несколько секунд... он появился.

Деймон.

Он выглядел бледным, осунувшимся. Без пальто, в простой белой рубашке, с перебинтованной головой. Его походка была чуть неровной, будто каждое движение давалось с усилием. Но он шёл.

Он медленно спускался по лестнице, держась за перила.

На лице не было ни злости, ни растерянности. Только тишина. Глубокая, внутренняя.

А я стояла, не в силах пошевелиться, с кружкой в руках и дрожью внутри.Он шёл ко мне.И это было всё, что имело значение.

Деймон медленно сошёл с последней ступени и остановился на секунду, будто собирался с силами. Его глаза скользнули по комнате, остановились на мне. Он ничего не сказал. И я — тоже. Только стояла, прижимая к себе чашку, будто она могла защитить меня от этой бури чувств, которая поднималась внутри.

Папа встал из кресла, не спеша, сдержанно, как всегда. Подошёл ближе, оценив взглядом Деймона — внимательно, точно, с долей осторожного уважения. Взгляд взрослого мужчины, который слишком многое повидал, и слишком многое потерял:

— Садись, — сказал он спокойно, но твёрдо.

Деймон перевёл на него взгляд, кивнул и сел на диван. Его движения были немного неловкими — последствия удара всё ещё чувствовались. Он откинулся назад, положив руки на колени, и смотрел прямо, с тем самым напряжённым спокойствием, которое было только у него.

Я только кивнула и осторожно села на край кресла, напротив. Сердце билось как сумасшедшее, но снаружи я выглядела тихой, почти каменной.

Папа остался стоять, чуть сбоку от нас, скрестив руки:

— Ты её извини, — начал он, и в его голосе проскользнуло что-то почти тёплое. — Она вообще у меня спокойная. Тихая. Никогда не поднимает руку...

Он сделал паузу и взглянул на меня сдержанно, но с долей иронии:

— Но думаю, ты сам понимаешь, почему она так на тебя набросилась.

На секунду в комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина.А потом Деймон чуть усмехнулся. Очень слабо:

— Если бы я оказался на её месте, я бы себя ударил сильнее. —Голос был хриплым, низким. Но в нём не было ни злости, ни упрёка. Только правда.

Я опустила взгляд, прижав кружку к груди, чувствуя, как по щекам начинают подниматься горячие волны стыда, вины... и чего-то другого.Он не злился. Он понял. Он всё ещё был собой.

А значит — разговор только начинался.

Я сидела, почти не дыша. Кружка в руках давно остыла, но я всё ещё крепко держала её, будто боялась отпустить — не только её, а всё, что меня сдерживало. Страх. Тишину. Недосказанность. Но теперь это было невозможно. Он сидел напротив — живой, настоящий, с повязкой на виске и усталостью в глазах, которую я знала слишком хорошо.

Я посмотрела на него. Прямо, честно.И, наконец, сказала:

— А теперь я хочу знать правду, Деймон.

Голос сорвался чуть в начале, но я быстро взяла себя в руки:

— Всю. Без ухода, без пауз, без того «я хотел, но не успел». Ты мне должен. Не просто объяснение. А правду.

Он не отвёл взгляда. Не нахмурился. Он ждал этого разговора. Так же, как и я.Но прежде чем он успел что-то сказать, я перевела взгляд на отца:

— И ты, папа, — голос стал чуть строже, глубже. — Ты тоже должен кое-что рассказать. Ему.

Я сделала паузу, не отводя взгляда:

— Потому что он тоже не знает всей правды. И если мы собираемся сидеть в одной комнате и делать вид, что всё просто, — давай хотя бы не будем врать.

Эдвард, стоявший рядом, чуть напрягся. Его взгляд стал колючим, строгим. Он будто хотел что-то сказать — привычное, защищающее, отталкивающее. Но потом...Он просто кивнул:

— Хорошо, — сказал он низко. — Хватит молчания.

Я снова посмотрела на Деймона.Он ждал. Он был готов.А я — уже не могла держать в себе то, что жгло меня изнутри три с половиной года.Правда была близко. И теперь она должна была прозвучать. Вся.

Папа медленно подошёл к креслу напротив нас и сел. Обычно он всегда стоял — будто контролировал пространство, ситуацию, эмоции. Но сейчас... он впервые опустился на уровень. Не как отец. Не как глава. А как человек, который наконец-то решил снять с себя груз, который носил слишком долго.

Он посмотрел на Деймона, потом на меня. Долго молчал. Словно выбирал не с чего начать, а как вынести это вслух:

— Я знал Клер задолго до того, как она стала женой Доминика, — тихо начал он. Его голос был низким, ровным, но в нём чувствовалась усталость прожитых лет.— Мы были... не просто знакомы. Мы были молоды. Свободны. Влюблены.

Я прижала ладони к коленям, слушая. Я знала это имя. Я помнила это имя.Клер. Мать Деймона.

— Мы познакомились в Лионе, мне было двадцать три. Я только начинал подниматься — тогда...А она... она была светом. Таких женщин не бывает дважды в жизни. — Его глаза чуть потеплели. — Красивая, умная, острая. Свободная. Она не боялась меня. Не боялась мира. Мы были вместе почти два года. Я хотел на ней жениться.

Он на секунду замолчал, опустив взгляд, как будто это всё ещё причиняло ему боль:

— Но всё было слишком... сложно. Я уже входил в тот мир, который, — он посмотрел на Деймона, — сейчас ты знаешь очень хорошо. А она не хотела быть частью этого.— Мы расстались. Без драмы. Просто... не смогли быть рядом. Она вернулась в Штаты. Я остался в Европе. Через год я узнал, что она вышла замуж за Доминика.

Деймон напрягся. Я тоже замерла.Вот оно. Узел. Переплетение судеб.

— Он тогда только начинал набирать силу. У него не было чувств. Он был расчётлив. Женился ради статуса. А она... — папа на секунду зажмурился, — она смирилась. У них родился ты. Я следил за ней издалека. Не вмешивался. Но знал, что она несчастлива.

Он замолчал. Несколько секунд — только тиканье настенных часов:

— А потом... — голос стал хриплым, глухим, — я узнал, что Доминик перешёл черту.Торговля оружием, дети, насилие. Он начал устранять тех, кто мешал. Я был среди них.— Я заказал машину. Для него. Чтобы остановить его. Навсегда.

Я затаила дыхание. Деймон смотрел прямо, не двигаясь. Его глаза — холодные, внимательные, как лезвие.

— Но в тот день... в машину села она. — Отец говорил уже почти шёпотом. — Клер.

Пауза.

— Я не знал. Я узнал слишком поздно. Уже когда... уже когда всё было кончено.

Я видела, как его пальцы сжались в кулак. Он не плакал. Никогда не плакал. Но в голосе был такой надлом, которого я никогда раньше не слышала.

— Я всю жизнь ношу вину за это. И, может быть, поэтому... я пытался защитить тебя, Элис, от всего.

Он посмотрел на меня. А потом — на Деймона:

— Не только ты потерял мать, Деймон. Мы оба потеряли её. Я убил ту единственную женщину, которую когда-либо любил. А ты — потерял ту, которая тебя родила.

Комната наполнилась тишиной. Такая тяжёлая, что казалось, она давит на плечи.Я не могла дышать.А Деймон... сидел молча. Только мышцы на его челюсти задвигались.

Отец провёл ладонью по лицу — устало, медленно, как будто стирая с себя прошлое, которое наконец-то прорвалось наружу. Он на секунду отвёл взгляд, затем снова посмотрел прямо на меня:

— Да, Элис... — начал он, тише, спокойнее, но с той самой тяжестью, от которой в груди всё сжимается. — Когда ты только начала общаться с Деймоном... я знал.

Мир вокруг будто замер.

— Я знал, кто он. Знал, чьим сыном он является. Знал, зачем он появился рядом. Он вошёл в твою жизнь не просто так — я это понял почти сразу. И всё равно... я не вмешался.

Мои губы чуть приоткрылись, но я не смогла ничего сказать. Только смотрела. Отец говорил без оправданий — он признавался:

— Я видел, как ты оживаешь рядом с ним. Как смотришь на него. Как улыбаешься. Я думал, что справлюсь. Что успею. Что всё возьму под контроль.

Он опустил глаза, и голос стал хриплым:

— Когда он... спас тебя. Тогда, помнишь, в доме? Когда ворвались те ублюдки, которых подослал Доминик. Он вышел за тебя один против троих.Я знал, что это он помог тебе, но сделал вид, что нет..

Я сжала ладони в коленях. Сердце стучало в висках. Всё внутри переворачивалось.

— Я знал, что вы летали на воздушном шаре. Знал, как он смотрит на тебя. Знал, что ты уже не просто увлечена — ты была влюблена. По-настоящему. А он... он начал меняться рядом с тобой. Я видел это, чёрт возьми, я всё видел.

Он замолчал. Тяжело, надолго. Пауза повисла в воздухе, будто между признанием и приговором:

— Я хотел вмешаться. Хотел всё прекратить. Но я — промедлил. Я думал, что у меня есть время... что я всё держу в руках. А потом — был тот день. Взрыв. Всё вышло из-под контроля. Я чуть не потерял тебя. Я помню, что это он пытался тебя спасти, но это не отменяло того, с чего всё началось.

Я чувствовала, как в груди что-то ломается. Потому что теперь картинка прошлого складывалась целиком.Они оба знали. И оба молчали.По-своему любили. По-своему защищали. Но — оставили меня в этой игре наедине.А теперь всё было на поверхности.Слишком поздно. Или как раз вовремя.

Деймон долго молчал. После слов Эдварда в комнате повисло такое напряжение, что даже воздух будто стал гуще. Он сидел, немного склонившись вперёд, локти опирались на колени, а руки были сцеплены в замок. Его глаза были направлены вниз — не в пол, а куда-то внутрь себя, туда, где за эти годы накопилось слишком многое.

Когда он, наконец, заговорил, голос его был низким, глухим. Спокойным — слишком спокойным, чтобы не чувствовать, как всё внутри кипит.

— Значит... — он медленно поднял взгляд на Эдварда, — ты знал её... ещё до моего отца.

Эдвард не отвёл взгляда. Только кивнул.Без оправданий. Без защиты.

— Ты её любил, — произнёс Деймон медленно, будто примеряя эти слова к себе. — А потом... ты заказал её мужа. А убил её.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но Деймон продолжал говорить — ровно, сдержанно, как будто с каждым словом выговаривал яд, который жил в нём годами.

— Всё это время я думал, что она умерла... просто так. Из-за чужой войны.Он усмехнулся — коротко, без радости:— А оказывается... это была не просто ошибка. Это было личное. Ты хотел уничтожить моего отца. Потому что он отобрал её у тебя.

Эдвард молчал. В его взгляде не было ни вины, ни злости — только усталость.

— И ты думаешь, что я должен это понять? — голос Деймона стал чуть резче. — Что я должен принять, что она умерла... потому что два гордых мужика не поделили прошлое?

Он резко выдохнул, будто что-то прижигало внутри:

— Я всю жизнь жил с мыслью, что её убили по ошибке. А теперь... теперь я знаю, что это была любовь, — он криво усмехнулся, — только слишком сильная. Слишком разрушительная.

Он поднял глаза прямо на Эдварда:

— А теперь скажи мне вот что: ты хоть раз... за всё это время... просил прощения? Не у меня. Не у себя. А у неё?

Эдвард долго молчал. И потом — едва слышно, почти неразличимо, сказал:

— Каждый день.

После этих слов Деймон отвернулся, провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с себя всё это. Все годы. Всю боль. Все иллюзии.А потом... его глаза снова нашли меня. И в них было что-то другое. Глубже. Мягче.

Потому что теперь — всё было настоящим. Без тайн. Без игры.Остались только мы.

Я сидела, сжав ладони в коленях, не отрывая взгляда от Деймона. Он всё ещё был немного бледным, с повязкой на виске, но сидел уверенно, прямо, и, когда заговорил, голос его был низким, глухим, но удивительно честным. Без защиты. Без маски. Без роли.

— Я знал, кто ты, Элис, — начал он. — С самого начала.

Моё сердце забилось сильнее.Он не смотрел на отца, не искал подтверждения. Говорил мне. Только мне.

— Тот вечер... когда ты выходила из книжного под дождём. Помнишь? Я предложил подвезти. Ты ещё колебалась, боялась. Это была не случайность. Я знал, кто ты. Знал, чья ты дочь. Знал, ради чего пришёл.

Он опустил глаза, будто на секунду провалился в то прошлое:

— Я тогда уже строил план. Смотрел за тобой. Искал момент. И... нашёл его. Ты стояла одна под дождём, с книгой прижатой к груди, и всё, что было во мне — просто шагнуло вперёд.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается.

— А потом был клуб. Ты пришла с подругами. Я уже знал, что будешь там. Я хотел увидеть, как ты себя ведёшь в толпе, как держишься. И тогда — случилось то, чего я не ожидал.— Ты попала в беду. Эти мужики. Они лезли к тебе... А я... — он сжал челюсть, отвёл взгляд на секунду. — Я не думал. Просто помог тебе. Не ради плана. Ради тебя.

Он медленно выдохнул, и голос стал чуть тише:

— Я начал сближаться. Продумывал каждый шаг. Каждое слово. Я дарил тебе книги, потому что знал, как ты их любишь. Потому что читал те же, что и ты, чтобы говорить с тобой на одном языке. Я изучал тебя. И не потому, что это была работа. А потому что ты... была другой. Не такой, как я ожидал.

Он взглянул на меня. В глазах — ни капли защиты. Только усталая, чистая правда:

— Но день, когда мы были в кафе... — он замолчал на секунду, будто те воспоминания были для него особенно яркими. — Ты заказала тыквенный суп и жасминовый чай. Мы просто сидели, ели, говорили ни о чём. Ты тогда рассказала, как любишь тишину и уединение... Я... я не смог дышать нормально. Потому что понял: ты не просто хорошая. Ты — светлая. А я... я весь из тьмы.

Я почувствовала, как в горле встал ком.Он говорил тихо, но каждое слово било в самое сердце.

— А потом — детский дом. Помнишь, как я согласился поехать с тобой, будто случайно? Но я просто хотел быть рядом. Ты говорила про Тима. Про то, как хочешь его забрать. Про то, как он смотрит на тебя, как будто уже выбрал.

Он усмехнулся слабо, почти печально:

— А я понял, что ты — единственный человек, который смотрел на него не с жалостью, а с любовью.

Он сделал вдох и посмотрел мне в глаза.

— И тогда я понял... я не смогу тебя убить.— Ты стала моим светом. Единственным. Я жил местью, ненавистью, пустотой. А ты... ты просто вошла в этот мрак и осталась там. Не испугалась. Не убежала.И я, впервые в жизни, захотел остаться.С тобой.

Я сидела молча, не двигаясь, не моргая. В груди было всё: и боль, и нежность, и тишина, и крик. А передо мной — человек, который пришёл разрушить меня.И сам сломался первым.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Словно каждое его слово — это шаг ко мне. К моей боли. К моей любви. К тому, что было между нами, даже когда я ещё не понимала, что это. Он говорил — и я не слышала шума за окнами, не чувствовала времени, не замечала, что мои пальцы дрожат. Я просто смотрела на него.

А он... смотрел на меня. С тем же выражением, которое я когда-то увидела в его глазах на том воздушном шаре: будто в мире есть только мы. И будто он готов сгореть, лишь бы я не упала.

Отец молчал. Он не перебивал, не вставлял ни слова. Только стоял в стороне, как человек, который знал: сейчас рушится нечто гораздо большее, чем просто стена между врагами. Рушится прошлое, ложь, страх. Всё.

— Ты — единственная, кого я хотел оставить живой, — тихо сказал Деймон. — И когда пришёл день... тот день...

Он опустил голову, сжал пальцы:

— Когда я увидел, что Доминик сделал с машиной твоего отца... Когда ты села в ту машину... я звонил тебе. Кричал, чтобы ты вышла. Чтобы выпрыгивала. Но не успел. Только дым. Взрыв. А потом — пустота.

Я вздрогнула. Всё, что я хотела забыть, всплыло перед глазами: огонь, удар, воздух, вырвавшийся из лёгких. Его голос в телефоне. Мой крик. Тишина.

— Я не знал, выжила ли ты. А когда сказали, что ты умерла...

Он прикусил губу, будто пытаясь удержать себя в руках:

— Я потерял всё. Я ушёл из мафии. Разорвал весь контакт с отцом. Увёз Тима. Стал жить, как мог. Не ради себя. Ради него. Но каждую ночь... я писал тебе сообщения. Три с половиной года. Каждый день. Письма в пустоту.

Я больше не могла сдерживаться. Слёзы тихо покатились по щекам. Я не вытирала их. Не пряталась. Он говорил то, что я читала. То, что знала. Но слышать это вживую — было невыносимо и прекрасно одновременно.

— И когда ты написала... ту единственную фразу. «Ты правда сблизился, чтобы убить?» — я сказал «да». Потому что это была правда.Но только в начале.А потом... всё стало другим.Ты сделала меня другим.

Он замолчал.

Тишина обрушилась на комнату, как густой туман — вязкий, неподъёмный, давящий на плечи. Мне казалось, что даже воздух перестал двигаться.

Я сидела с опущенными глазами, глядя в пол, где тени от лампы медленно ползли по ковру. Сердце стучало глухо и тяжело, как будто внутри меня открылась дверь, за которой было слишком много чувств, воспоминаний, боли, вопросов. Слишком много всего сразу.

Я медленно встала. Руки дрожали, но я старалась держаться спокойно. Слова сами нашли выход — тихие, ровные, но в них звучала усталость:

— Мне нужно время. Ладно? — я посмотрела на него, не со злостью, не с обидой. — Это... слишком много. Слишком сразу.

Он не сказал ни слова. Только кивнул. Понимающе. Без упрёков.

— Иди отдыхай. Ты и так еле держишься на ногах, — добавила я мягко.— И... — я слегка усмехнулась сквозь напряжение, — извини за голову.

На его губах мелькнула тень той самой кривой, знакомой полуулыбки. Но он не пошутил. Не сказал «ничего страшного». Просто принял. Молчаливо.

Я развернулась и медленно вышла из гостиной, поднялась по лестнице, чувствуя, как ноги стали ватными, а голова — слишком тяжёлой.

Зайдя в комнату, я прикрыла за собой дверь и облокотилась о неё спиной, позволяя себе впервые за весь день выдохнуть по-настоящему.

Он всё рассказал.Отец — тоже.И теперь всё зависело от меня.