Глава 16. «Я найду тебя»

Все мы ищем кого-то. Того человека, который заполнит некую пустоту в нашей жизни. Того, кто предложит дружеское общение... Или помощь... Или чувство защищенности... Иногда, если упорно искать, можно найти того, кто даст все это разом. Да, все мы кого-то ищем, и когда не находим, можем лишь молиться, чтобы они нашли нас...

Отчаянные домохозяйки

От лица Анжелики:

Дом в Подмосковье стоял как памятник — немного кривой, с облупленной краской и выцветшими навесами над окнами, но в нём было то, что город давно распродал: время, привычка и запах прошлого. Когда я подошла к его железной лестнице, сердце бешено колотилось. В руках букетик небольшого размера и пакет с продуктами. Всё это казалось таким жалким по сравнению с тем, какой разговор меня ожидал с матерью.

Квартира была маленькой и знакомой с детства: длинный узкий коридор, вешалка, на ней моя старая куртка, от времени вытертая до серого. Дверь в кухню открылась — и я вдохнула этот воздух: запах вчерашнего борща, чуть прелого чая, нависающий аромат старой ваты и лечащих трав из пластиковой банки на окне. Кухонный стол с облезлой лаковой поверхностью, покрытой клеёнкой с цветами, был уставлен чашками и мисками; на окне — горшок с геранью, батарея гудела своим привычным тоном. Обои в коридоре — бесконечные, с бледными цветочными орнаментами — тянулись до потолка, а люстра щёлкала, как будто собираясь рассказать про все разговоры, что когда-либо слышала, а также скрипучий пол со старым паркетом.

В гостиной — диван, уткнутый в угол, чехол на нём давно вытёрт, а на книжном шкафу — старые фото: мои в детстве, мама в халате у окна, маленький котёнок, первый поход в парк. В таких квартирах всегда живёт память о том, что скромно и честно делалось годами: стирки, очереди, бессонные ночи, когда мама возвращалась после смены в больнице.

Виктория — моя мама — выглядела старше своих лет. Руки у неё тонкие, с лёгким налётом кривизны от годами выполненной работы: инъекции, перчатки, записи, часы дежурств. Седые волосы были собраны в тугой пучок, на лбу — сеточка морщин. Её глаза, хоть и уставшие, всё ещё умели улыбаться таким мягким светом, к которому возвращаешься, даже если весь мир горит. Волосы отдавало временем, голос — усталостью, но в нём была устойчивость тех, кто годами держал чужую боль и не давал ей превратиться в паникёрство. Она работала в больнице, ночные смены сказывались: иногда просыпалась и зажимала руку на груди — усталость, стук сердца напоминал, что она тоже не вечна.

— Привет, мама, — тихо сказала я и поставила цветы в банку, протянула пакет.

Она подняла голову, прищурилась и на мгновение не узнала меня — в моём лице были следы последних дней, которые не уместились в привычную картинку дочери, что приходила по воскресеньям с домашней пылью на куртке.

— Откуда у тебя деньги на еду? — спросила она, и усталость звучала в этом вопросе так, будто в нём было не только удивление, но и подсознательная проверка: домой ли пришла твоя правда или новый обман.

— Заработала на съёмке, — выдавила я слово, и оно звучало так тонко, что можно было подумать: если мама захочет, она поверит.

Её лицо мгновенно стало грозным, как у той, кто всю жизнь выстояла перед болезнями чужих людей.

— Ты связалась с борделем, да? — слова сорвались у неё, как камень, брошенный в меня.

Я заерзалась— не от стыда, а от ярости, что её обвинение было таким простым и близким к правде.

— Нет! — старая ложь со звоном ударилась о потолок. — Я правда решила стать моделью!

— Где ты и где моделинг, Анжелика! — кричала она, и в её голосе не было уже медицинской вежливости, а только материнский гнев. — Не ври матери!

Слова полетели, как осколки. Мы разговаривали жёстко: я предъявляла ей свои обиды за годы, когда она по ночам работала и приходила домой усталая; обвиняла в бедности, в вечных долгах, в том, что думала только о том, как правильно, а не о том, как жить. Она отвечала резче: «ты одержима дьяволом, ты оступилась, сошла с истинного пути», — и в этой фразе была и паника, и страх, и боль.

В какой-то момент мать схватилась за сердце. Я бросилась к ней, подбежала, помогла сесть, вывернула сумку, нашла её спасительные таблетки — те самые, что всегда лежали в случае паники — и дала их. Её дыхание медленно успокоилось, губы дрожали, и я увидела, как вся её сила вдруг превратилась в хрупкость пожилой женщины.

Не успела я пожалеть — как в дверной проём вошёл он. Александр стоял спокойно, как будто дом и его крики были частью хорошего сюжета, где он — тот, кто пришёл исправлять. Я почувствовала, как внутри всё напряглось: гостя принимать — просто, но как принять человека, с которым связана моя тайна?

— Меня зовут Александр, — произнёс он впервые, по-английски, и в голосе звучала вежливость, — прошу прощения, что ворвался, но я слышал ваши крики с улицы. Я здесь, чтобы помочь вашей дочери... и, пожалуйста, поверьте, я не тот, кто причинит ей зло.

Мама взглянула на него подозрительно. Первой её реакцией было недоверие — и это понятно: у этой жизни слишком много фальши, чтобы верить каждому, кто протягивает деньги. Но когда он заговорил по-английски, Виктория тихо перевела себе демарш: она знала язык чуть лучше, чем представлял кто-то, — ведь в больнице часто приходилось читать иностранные инструкции, общаться по документации. Она ответила на его английскую фразу — не тоном врага, но вопросом: «Кто вы такой? Откуда вы знаете мою дочь? Что вы от нее хотите?»

Он сел, и его речь развернулась плавно. Он рассказывал, как случайно познакомился со мной, затем — осторожно — как хотел помочь, ведь я ему поведала о своей сложной жизни. Он добавлял в рассказ то, что нам было удобно слышать: ответственность, сочувствие, планы. Да, оно было лукавством — он писал не всю правду и специально сглаживал острые углы истории. Но кто бы рассказал матери всё прямо? Я стояла в стороне и боялась даже дышать: как примет она этого человека, который теперь — моя последняя опора?

Разговор растянулся. За чашками крепкого чая он говорил о гарантиях и предложениях, о планах вывезти меня, о переводах денег и о том, что наша жизнь с матерью станет в разы лучше. Виктория внимательно слушала и просила разъяснений, задавая простые, но острые вопросы: «Что значит этот переезд? Как вы обеспечите её? Что за организация?». Увидев его спокойствие и уверенность, её голос потихоньку смягчался: в нём появилась та самая больная, уставшая надежда, которой хватало на одно утро, чтобы отложить очередную проблему.

В конце концов, после долгих разговоров и ответов на тысячи её «что если...», у неё отпустило что-то внутри. Может быть, это был страх потерять дочь окончательно; может быть, это была усталость и понимание, что две пустые руки больше не держат. Она налила нам ещё чаю и, к удивлению для меня самой, не была уже категорично против.

Когда разговор закончился, Александр положил на стол внушительную сумму денег — аккуратно, как документ. В этот момент в комнате наступила тишина, которая звенела. Мама посмотрела на купюры, и в её глазах отразился весь спектр человеческой реакции: от отвращения до облегчения. Она собирала кусочки достоинства — отказывалась, потом соглашалась принять «на первое время» — и в её голосе слышался страх за нас обоих.

— Это на первое время, — сказал он тихо, — я буду присылать деньги на проживание. И вам надо сделать ремонт в квартире — я помогу вам всем, чем смогу.

Она взяла купюры, но руки дрожали. Всякое гордое неприятие смешалось с практической нуждой. Мы обнялись — не так, как раньше, а по–новому: я плакала в её ладони, а она держал меня крепко.

Мама провела нас до двери. Она плакала, тихо и долго, а потом пожелала мне счастливого пути. В её голосе была смесь боли и — возможно впервые за долгое время — надежды. Я поцеловала её в щёку и вышла, хотя сердце рвалось на куски: сколько ещё можно терпеть? Сколько ещё раз можно продавать будущее?

Мы сели в машину. Я еле сдерживала слёзы, стремясь сохранить маску «взрослой», потому что знал: если расплачусь сейчас, никто не увидит того, что сделаю позже.

— Спасибо тебе, — прошептала я ему, — если бы не ты, я не знаю, что бы делала.

Он взял мою руку и поцеловал тыльную сторону ладони — жест тихий и холодный. Его глаза были серьёзными; в их глубине сверкнуло обещание и расчёт одновременно.

— Всё будет хорошо, — произнёс он. — Ты в безопасности.

Я хотела поверить. И в то же самое время знала: безопасностью зовут что-то, что будет стоить мне очень дорого. Я крепко сжала его руку. Внутри было и облегчение, что я уехала, и необъяснимый стыд — я убежала не только от угроз; я убежала от тех, кого должна была защитить. Но выбора уже не было: Сделка с дьяволом была оформлена, билет куплен. И теперь оставалось только верить, что цена, которую я заплатила, однажды даст мне возможность купить обратно хоть кусочек свободной и счастливой жизни.

***

Позже, поздно ночью, Вероника вернулась домой. Её шаги были словно шаги разбитой куклы: тяжёлые, неловкие, наполненные тем, что лучше не называть вслух. Арсений довёз её до дома и почти вытолкал из машины, будто избавлялся от последней вещи, которая уже перестала быть ему полезной.

— Я тебе позвоню через пару дней, — бросил он, отъезжая. — Приведи себя в порядок.

Она поднялась по лестнице, закрыла дверь за собой и тихо подошла к своей кровати. На подушке лежало письмо — от Анжелики. Её пальцы дрожали, когда она взяла письмо и начала читать слова, написанные девушкой в спешке и слезах:

«Ника, привет... это Энжи. Не знаю, когда ты прочтёшь это письмо. Я надеюсь, что ты в порядке... я не смогла дозвониться до тебя.

У меня случились кое-какие проблемы, я не могу сейчас всё объяснить. Ты не поймешь меня. Я уехала — мне нужно время, чтобы всё исправить. Прости, что пришлось так попрощаться. Твоя Энжи»

Слёзы рванулись из её глаз. Она бросилась в душ, включила горячую воду так, будто она могла сжечь воспоминания, и в этой жаркой ванне пыталась отмыть от себя всё, что случилось. Выйдя, Ника услышала вдруг резкий стук в дверь. Она вздрогнула, девушка боялась, но стук не прекращался. Она открыла дверь и в квартиру влетел Макс.

Он был не просто встревожен — он был в ярости, и в его взгляде было что-то животное.

— Где Анжелика? — рявкнул он и тут же схватил её, толкая к стене.

— Её нет, — шептала Вероника, пытаясь отойти.

— Говори, где она! — его голос грубел, и рука схватила её за горло, что-то в нём дрогнуло от нетерпеливой ярости. — ГДЕ ЭТА ШАВКА?

Она в ужасе ткнулась в стену, рыдая. «Она сбежала...», — выдавила она сквозь слёзы и показала письмо. Он распахнул его, прочитал и в его глазах взорвался холодный огонь.

— Вот же стерва! — закричал он, голос звенел. — Я уничтожу тебя, Анжелика! Я найду тебя и ты заплатишь! ОНА ПОДСТАВИЛА МЕНЯ! — он развернулся к девушке и, глядя на Веронику, добавил с ледяной решимостью: — А ты будешь у меня заложницей! Чтобы эта тварь поскорее вернулась и отработала все то, что натворила!

Его слова висели в квартире, как предвестие бури. Вероника упала на пол, рыдая, а он начал все разрушаться вокруг, он вышел на лестничную площадку, кричал и ругался, после и вовсе спустился на улицу, оставив после себя только голос: обещание преследования, угроз и неумолимой охоты...

От автора:

Всем приветик мои хорошие ❤️Как вам глава?

Ну мне кажется, Анжелика поступила эгоистично...

Вы что думаете по этому поводу?

Ну что, собирайте чемоданы, мы отправляемся с вами в Нью-Йорк🔥

Пишите скорее свое мнение в комментариях ❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️