Глава 2

О том, что случилось в кабинете начальника, Илья узнал не от Петра — тот никогда не жаловался и не отчитывался. В коридоре, когда он проходил мимо приоткрытой двери, до него долетели обрывки. Голос Сорокина был спокойный, ровный, от этого ещё более давящий. «Сигнал», «протокол», «внеплановые визиты». И тихое, почти беззвучное «понял» в ответ.

Малинин замер за углом, прижавшись спиной к стене, и считал секунды, пока шаги Гуменника не стихли в конце коридора. Семь минут — столько длился их разговор. Он не знал, кто именно доложил, но догадывался: кому-то очень не нравилось, что Пётр торчит у него допоздна. Кто-то слишком желал напомнить, что свидетели и жертвы должны быть на расстоянии от следователя.

Следующие несколько дней Гуменник приходил и молча раскладывал на столе не фотографии — схемы. Длинные временные линии на листах А4, соединённые стрелками, с датами и именами, написанными мелко. Илья смотрел на эти бумаги и думал о том, как странно: человек под страхом выговора продолжает сидеть здесь, но при этом ведёт себя так, будто Малинин — просто часть интерьера, стул или лампа, перед которой удобно проговаривать вслух свои мысли.

Ведь Пётр объяснял, глядя не на него, а куда-то в пространство между ними. Илья слушал краем уха, сначала настороженно, потом — с невольным интересом.

Это была, пожалуй, единственная манера общения, против которой у него не работала ни одна защита. Против давления у него были отработанные схемы: холод, сарказм, уход в факты. Против молчания — своё, ещё более глухое молчание. Но против человека, который просто думает вслух и не ждёт ответа, не требует реакции, не лезет в душу у него не было ничего готового.

Иногда он коротко поправлял. Иногда молчал в ответ на паузы, которые Пётр оставлял — намеренно или нет, Илья так и не решил. Но с каждым днём замечал, что слушает уже не краем уха, а всем собой. И что эта проклятая комната с четырьмя камерами перестала быть такой пустой.

На девятый день Гуменник пришёл без схем. Сел. Помолчал дольше обычного — не три минуты, а все пять, что Малинин успел изучить трещину в углу потолка до конца и начать снова. Она раздваивалась на середине, он заметил это только сейчас.

— Они не сходили с ума, — сказал Гуменник наконец.

Илья оторвался от своего занятия.

— Все шестеро. — Пётр смотрел на стол перед собой. — Симптоматика одинаковая. Интервалы одинаковые. География разная, но паттерн один и тот же.

Пауза.

— Кто-то работал с каждым из них. Через людей рядом, через детали, которые по одной ничего не значат. А вместе складываются в кое-что другое. — он выдохнул и помолчал ещё пару секунд. — Это не болезнь. Это преступление.

Малинин опустил взгляд с потолка. Смотрел на схему и думал о том, что у всех шестерых было кое-что общее, что Гуменник ещё не назвал вслух, но точно видел. Все они в какой-то момент говорили об этом публично — кто в соцсетях, кто врачу, кто просто вслух в присутствии случайных людей. Что-то не сходится. Что-то не то. Маленькие фразы, брошенные в воздух. Кто-то их слышал. Кто-то выбирал по ним — как выбирают по объявлению.

— Ты уже давно это знал, — сказал Илья.

— Это была рабочая версия с самого начала.

Малинин глянул на него и Пётр не отвёл взгляда. Илья сдался первым и отвернулся к окну.

Он подумал о шести людях, каждый из которых в какой-то момент перестал доверять тому, что видит. Каждый из которых, вероятно, нашёл объяснение — усталость, стресс, плохой сон. Каждый из которых продолжал жить в этом объяснении до тех пор, пока оно прекратило вмещать в себя то, что происходило.

И знал Малинин это не из материалов дела.

— Я начал замечать примерно за месяц до, — начал он.

Гуменник не пошевелился. Не взял ручку, не открыл папку — просто сидел и слушал, и именно это, как ни странно, позволило Илье продолжить.

Он говорил, глядя в сторону — на стену справа, где не было ничего. Если не смотреть на человека, которому говоришь, слова выходят немного иначе. Почти как разговор с самим собой, только с чуть большей аккуратностью.

— Сначала мелочи. Вещи стояли не там, где я их оставлял. Я решил, что устал — режим тогда был плохой, турниры, тренировки, диеты. Это был простой ответ, и я его взял.

Малинин остановился. За окном проехала машина, звук резко рассёк комнату и так же резко стих.

— Потом разговоры начали расходиться. Я произносил фразу и слышал её правильно. Но человек напротив реагировал не на то, что я сказал. И я не понимал — ошибка до того, как открыл рот, или после.

— До или после, — повторил Пётр негромко.

— Да. Именно.

Илья помолчал секунду. Это было странно, что Гуменник повторил именно ту часть. Видимо, он понял, что в этом и был весь ужас: не знать, где именно ломается. Не понимать, в тебе или снаружи.

— Потом я начал проверять, — продолжил Малинин. — Одни и те же предметы. Ключи, телефон, документы. По несколько раз, прежде чем выйти из комнаты. Потом начал записывать — что сделал, во сколько, в каком порядке.

Он усмехнулся своим словам, однако веселья в них было мало.

— Потом перестал доверять записям. Это не важно. Дальше про записи не спрашивай.

— Хорошо, — ответил Пётр.

«Хорошо». Просто принял и не двинулся дальше. Илья ждал подвоха, но Гуменник молчал, и в этом молчании не чувствовалось угрозы.

— Была одна ночь, — сказал он после паузы. — Я проснулся около трёх. Лежал и понимал, что не могу вспомнить предыдущий день. Не фрагментами. Полностью. Восемнадцать часов — и ничего. Просто пусто.

Гуменник молчал, лишь изредка кивал на некоторые слова.

— Я встал. Начал проверять — телефон, чеки, переписку, всё, что можно было восстановить по следам. Картина собралась примерно на шестьдесят процентов.

— А остальное? — спросил Пётр.

— Нет.

Одно слово. Следователь не стал уточнять — и это тоже было правильно, потому что уточнять было нечего. Сорок процентов дня не существовали. Ни в памяти, ни в следах, ни в чём.

Малинин смотрел в стену и понимал: дальше будет не про факты. Факты кончились. Дальше было бы про ту ночь, когда он стоял посреди квартиры в три часа, смотрел на свои руки и не мог вспомнить, как здесь оказался. Не паника, не ужас. Тишина. Очень спокойное, слишком ровное ощущение, что земля ушла из-под ног, а он даже не заметил момента, когда это случилось.

Илья держал это в себе месяцы. Открывать это место было страшно. И замолчал, не договорив, хотя ещё даже не начал говорить. Повисла тишина. Гуменник не кашлянул, не переложил бумаги, не бросил ничего нейтрального, чтобы дать ему повод сбежать. Просто сидел. И тишина между ними даже не давила.

— Можешь не продолжать, — сказал Пётр.

— Я продолжу.

— Я говорю — можешь не...

Малинин посмотрел на него, и тот замолчал.

В горле застрял привычный ответ — резкий, которым он всегда отбивался от чужой жалости. Но слова не пришли. Потому что в лице Гуменника не было жалости. Не было нетерпения. Не было ничего, что требовало бы от Ильи продолжения.

Илья понял это не сразу. Впервые в этом разговоре — в этом долгом, растянутом на недели разговоре без начала и конца — у него была не иллюзия, а настоящая свобода.

Он смотрел на Петра ещё секунду и перевёл взгляд обратно в стену.

— В ту ночь я сам позвонил в скорую, — сказал он. — Не потому что больше не мог физически. Потому что понял — если не позвоню сейчас, к утру не буду помнить, что собирался это сделать.

Гуменник продолжал слушать, почти не двигаясь.

— Я набирал номер медленно. Три цифры, пауза. Ещё три. Не был уверен, что вижу правильно.

Малинин замолчал. Он не сказал главного — что в тот момент, когда нажимал вызов, почувствовал не облегчение и не страх. Почувствовал что-то похожее на стыд. Не за то, что позвонил. За то, что дотянул до этой точки и всё равно считал, что справляется. За то, что между «я в порядке» и «я набираю скорую в три ночи, потому что не доверяю собственной памяти» — не было момента, когда он это осознал. В какой-то момент одно стало другим, и он не заметил перехода.

Это Илья не произнёс вслух. Оставил там, где лежало.

— После того как приехали, — продолжил он, — я несколько часов не мог ответить на простые вопросы. Не думай, что я не знал ответы. Я не был уверен, что ответы, которые у меня есть — мои. Что я их не придумал где-то по дороге.

Пётр чуть наклонил голову. Совсем немного — едва заметно.

— Как это ощущалось? — спросил он тихо.

— Как стоять на льду и не знать, насколько он толстый. Каждый шаг может быть нормальным. А может — нет. И ты не знаешь, пока не провалишься.

В комнате стало тихо. Илья подумал о том, что только что сказал это вслух. Что фраза вышла точной — точнее, чем он ожидал, точнее, чем ему было удобно. Он не планировал говорить про лёд. Это вышло само, и теперь стояло в воздухе между ними, а убрать это обратно было нельзя.

Гуменник ответил не сразу.

— Ты каждый день это проверяешь, — сказал он. — Снег за окном.

Малинин не ответил. Что само по себе тоже было ответом, и оба это знали.

Тишина висела в комнате ещё несколько секунд, а дальше Гуменник встал. Медленно, без лишних движений, выглядело это так, словно он нехотя разрывал этот момент. Или Илье так показалось. Собрал бумаги, закрыл папку, одёрнул пиджак.

Малинин смотрел на стол перед собой, на свои руки, сложенные слишком ровно, и думал о том, что сказал больше, чем собирался. Гораздо больше. Он входил в этот разговор с чёткой границей — факты, хронология, ничего лишнего. А теперь граница сдвинулась, и он даже не заметил, в какой момент это произошло. Снова не заметил. Как тогда, с провалами в памяти. Только это было другое — не такое страшное, но почему-то ещё более пугающее.

Шаги. Дверь.

Пётр остановился на пороге. Секунду стоял спиной — Илья видел только линию плеч, тёмный пиджак, расслабленную позу, которая сейчас показалась почти родной. Гуменник повернулся вполоборота.

— Молодец, что дошёл до конца этого разговора, — выдохнув, сказал он.

Дверь закрылась. Илья сидел и не двигался.

Фраза осталась в комнате. Висела где-то между ним и дверью, не уходила, не рассеивалась, стояла рядом, как живая. Он смотрел на неё внутренним взглядом и не знал, что делать. Не знал, как принять эти слова так, чтобы они не стали чем-то большим, чем были. Чтобы не начали значить слишком много.

Малинин сглотнул — в груди стало тесно и горячо.

— Просто факт, — сказал он вслух пустой комнате. — Просто деталь.

Он встал. Подошёл к окну, потому что нужно было куда-то деть это лишнее движение внутри, которое появилось и не проходило. За стеклом уже было темно. Снег то ли перестал идти, то ли его больше не было видно в темноте. Илья смотрел на своё отражение в стекле. Плечи. Линия шеи. Тёмный силуэт, который смотрел обратно. В голову пришло то, что он узнаёт его, и это было чем-то новым.

Гуменник позвонил на следующее утро. Не пришёл — позвонил, что само по себе было чем-то новым.

— Сегодня выйдем в город, — сказал он. — Маршрут, который ты проходил перед первым срывом. Стандартная процедура.

Илья посмотрел в потолок.

— Зачем?

— Помогает восстановить последовательность событий.

— Ты уже знаешь последовательность.

— Не всю.

Малинин помолчал секунду.

— Во сколько?

— Через час.

Он согласился. Ему нечего было скрывать — официально.

Гуменник ждал у входа. Без папки и портфеля, просто стоял, подняв воротник своего пальто, смотрел куда-то в сторону. Повернулся только тогда, когда Илья вышел. Молча кивнул и пошёл рядом — чуть позади, на полшага, так что Малинин не видел его лица, но иногда краем глаза замечал тёмное пальто и руки в карманах.

Маршрут он помнил хорошо. Не особо над этим старался, тело запоминает такие вещи отдельно от головы. Налево от выхода, вдоль сквера, через перекрёсток. Дальше был небольшой рынок, табачный киоск, кафе с большой витриной, в которой всегда отражалось небо.

Прохожий попался им навстречу на первом повороте. Немолодой мужчина в светлой куртке, свёрнутая газета в руке. Илья отметил его где-то на уровне подсознания и быстро отпустил. Пошёл дальше.

Через три минуты тот же мужчина в светлой куртке с газетой вышел из-за угла слева.

Малинин не остановился. Прошёл мимо, досчитал до десяти. Светлая куртка. Та же газета. С разных сторон улицы, с разницей в три минуты. При нормальном темпе ходьбы — невозможно.

Он разжал пальцы, но не помнил, когда успел сжать.

У кафе с витриной сбавил шаг, не останавливаясь. На подставке внутри стояли старые часы с римскими цифрами. 14:20.

Илья не сбавил шаг, стараясь держать дыхание ровным.

Табачный киоск стоял на том же месте. За стеклом — пожилой продавец, не тот, которого Малинин помнил по тому периоду. Он уже почти прошёл мимо, когда тот поднял голову и сказал — негромко, почти себе под нос:

— Погода меняется. Чувствуете?

Малинин остановился.

Эта фраза с этой же интонацией. Он слышал её тогда — не от этого человека, в какой-то день, который потом выпал из памяти вместе с восемнадцатью часами. Фраза осталась без контекста, без дня, просто висела где-то и не прикреплялась ни к чему.

— Да, — сказал он и пошёл дальше.

Каждая деталь по отдельности — ничего. Прохожий мог срезать. Часы могли спешить. Фраза — случайной. Но все три вместе, на одном маршруте, с точным попаданием в то, что влияет именно на него — это конструкция. Кто-то её выстроил. С пониманием того, что именно замечает человек после срыва. Этот "кто-то" очень хорошо подготовился.

Илья шёл, думал об этом, где-то за его спиной, почти невесомо, ступал Гуменник, и Малинин не оборачивался. Не потому что боялся увидеть его лицо — лица он не боялся. Боялся, что если обернётся, то всё рухнет: и эта странная прогулка, и это молчание, и то хрупкое, что успело вырасти между ними за прошедшие недели. Поэтому он просто шёл и ждал. Хотел посмотреть, как далеко это зайдёт. Где следователь остановится и остановится ли вообще.

Они вернулись к исходной точке через сорок минут.

Он замер. Стоял секунду спиной к Гуменнику — смотрел на дверь перед собой, на облупившуюся краску, на царапину возле ручки, и не мог заставить себя повернуться. Внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. Однако Илья всё же заставил себя обернуться.

Пётр стоял в двух шагах. Смотрел на него спокойно, без тени спешки, будто у них в запасе была вечность. Будто не он только что водил Илью по минному полю собственной памяти.

— Ты проверял, увижу ли я трещины, — сказал Малинин.

— Ты их увидел.

Илья смотрел на него и внутри была не злость — злость была бы проще для обьясннния. Это было что-то острее, без настолько удобного названия.

— Ты проверяешь, совпадает ли моя реальность с твоей?

— Нет. — Гуменник чуть наклонил голову. — Я проверял, доверяешь ли ты себе.

— И?

— Больше, чем ты думаешь.

Между ними было чуть меньше метра, и этот метр оказался заполнен чем-то, для чего у Малинина не нашлось слова. Пётр не двигался. Смотрел прямо, без намерения отворачиваться.

— Ты мог предупредить, — сказал Илья.

— Мог.

— Но не стал.

— Нет.

— Почему?

Гуменник помолчал секунду.

— Потому что тогда ты бы шёл и проверял, правильно ли реагируешь. — его взгляд куда-то опустился, Малинин видел, как он блуждал по его лицу. — А так — ты просто шёл.

— Это нечестно.

— Не очень, — согласился Пётр.

И не извинился. Стоял и смотрел на Илью с лёгкой улыбкой. Малинин почувствовал что-то странное в районе рёбер.

— В следующий раз предупреждай.

— Хорошо, — ответил Гуменник. Прозвучало как обещание, которое он не собирался выполнять.

Малинин отвернулся. Сделал шаг к двери.

— У кафе, — вдруг начал Пётр. — Часы при возвращении показывали другое время.

Илья остановился, не оборачиваясь.

— Четырнадцать ноль пять, — сказал он.

Повисла пауза.

— Ты заметил все три. И не остановился ни на одном.

— Это плохо или хорошо?

— Зависит от того, зачем ты не остановился.

Малинин всё же обернулся, смотрел на Гуменника и думал о том, что у него никогда не получается закончить разговор с этим человеком в тот момент, когда он сам этого хочет. Всегда находится ещё одна фраза. Всегда.

— Я не остановился, — заговорил он, — потому что понял, что это ты.

— Понял сразу?

— На прохожем.

— И всё равно дошёл до конца.

— Было интересно, как далеко зайдёт.

Гуменник молчал секунду. Потом ответил:

— Значит, не только я проверял.

Малинин не ответил, однако на его лице что-то появилось. Не улыбка, но близко.

— Фраза в табачном, — сказал он. — Откуда ты знал?

— Ты её упомянул в первую неделю. Начал говорить и остановился.

— Я сказал «это не важно».

— Сказал, — согласился Пётр. — Но я запомнил.

— Ты запоминаешь всё, что я не договариваю.

— Да.

— Зачем?

Гуменник помолчал какое-то время. В глубине его глаз Илья видел каплю веселья.

— Потому что ты не договариваешь самое точное, — сказал он наконец. — Всегда.

— Это должно было меня испугать. То есть, маршрут.

— Я знаю.

— Не испугало. — он не сдержался от того, чтобы закатить глаза.

— Я знаю, — повторил Пётр.

— Тебя это не удивляет?

— Нет.

— И почему?

— Потому что ты шёл рядом со мной, — ответил он просто и пожал плечами. — И знал об этом.

Это было сказано без интонации, которая требовала бы от Малинина какой-то реакции. Теперь стояло между ними в декабрьском воздухе, и убрать его было некуда.

Илья смотрел на Петра. Пётр смотрел в ответ — не отводя взгляда, не прячась, не давая Илье ни единого шанса отвернуться первому.

— Ты невыносимый, — сказал он наконец.

— Знаю, — ответил Гуменник и улыбнулся ярче прежнего.

Малинин чувствовал, что ему следует что-то ответить — что-то колкое, короткое, что закрыло бы этот разговор и вернуло бы ему равновесие. Ничего не нашлось. Это было тоже невыносимо.

— Эксперимент закончен, — сказал Малинин.

— Это был не эксперимент.

— А что?

— Разговор.

— Я не разговаривал.

— Иногда люди могут коммуницировать и без слов.

Илья открыл дверь и вошёл, не попрощавшись. Поднимаясь по лестнице, думал о фразе — ты шёл рядом со мной, и знал об этом. Прокручивал её и злился. Потому что она была точной, и Пётр произнёс её так, как произносят что-то само собой разумеющееся, а это было невыносимо именно потому, что Малинин не мог с этим поспорить.

На третьем пролёте поймал себя на том, что улыбается. И понял, что это совсем не из-за маршрута.