До сумасшествия

Мы оба хотим одного… но играем.Желания наши меж адом и раем.Хотим наслажденья, но страшно грешить,Боимся запретов, а хочется жить.Желаем открыться, но прячемся в маску,Живем по канонам, но веруем в сказку,Кричим не в постели, а молча, в душе,Мы оба хотим, ну так может ужеПримчаться на встречу и впиться друг в друга?Забыть про супругу, забыть про супруга,Снять маски, раздеться, и выть, не играя…ЛЮБИТЬ, находясь между адом и раем.

Имя Хёнджина вновь обжигает, словно горячий и горький-горький чай, отдаёт острой болью на кончике языка — физической, — и где-то в грудной клетке — душевной. Феликс морщится и зажмуривает глаза, старясь прогнать наваждение — будто это поможет, — но Хёнджин пробивается сквозь черноту век и усмехается, смотря глаза в глаза. 

Снова он, опять. Сколько можно?

Феликс захлопывает крышку ноутбука, идёт на кухню и в самом деле заваривает самый горький чай, что хранится среди его бесчисленных запасов. Кипяток растекается по венам, сжигая его изнутри, но ему не впервой — Хван Хёнджин выработал ему крепкий иммунитет ко всему горячему и обжигающему, кроме него самого. 

Его раскалённые губы до сих пор снятся ему во снах, сдавливая грудную клетку и находя отклик глубоко внутри, прокусывают нежную кожу до крови, целуют, изнывая от жажды, позволяют ему лишь задыхаться и гореть-гореть-гореть.

Он просыпается в холодном поту, вскакивает, будто ему снился ночной кошмар, а не красивый изящный юноша, хотя Хван Хёнджин для Ли Феликса — настоящий кошмар, не только ночной, а вечный. 

Хван Хёнджин для Ли Феликса — безвыходная ситуация, въедливое чернильное пятно на белоснежной бумаге, порванная по швам любимая футболка, которую — увы, — уже никак не зашить.

Феликс с грохотом опускает кружку на стол и цепляется за него, костяшки пальцев белеют от напряжения, пока в его голове стрелой проносятся воспоминания, в которых сплошь его губы, его улыбка, его тёмные глубокие глаза-омуты. 

Везде чёртов Хван Хёнджин. Они оба насквозь пропитаны жгучим ядом, Феликс даже не понимает, откуда взялись эти они, потому что Хван Хёнджин и Ли Феликс априори не могут быть вместе: это против правил, наперекор природе, но он ненавидит эти дурацкие ограничения, претящие его свободе, а Хёнджин хочет пробовать новое, поэтому они переступают через запретную черту. 

— Хван Хёнджин и Ли Феликс — как забавно, — Хёнджин ухмыляется, лёжа у него на груди, в то время, как рука Феликса покоится на его талии.

— До сумасшествия.

Саркастичные нотки, мелькавшие в его голосе постоянно, будто пытающиеся соревноваться с Феликсом в насмешках, длинные пальцы, рисующие узоры на его спине, стёб за резкие фразочки — «У твоего парня скоро презентация, не забудь запастись валерьянкой, нервами и револьвером.»

У его парня презентация.

Ли Феликс для Хван Хёнджина — чернилами перечёркнутое давно забытое прошлое, остывший кофе, сделавшийся уже не таким вкусным, как раньше, любимая книга, сейчас пылящаяся в городской библиотеке.

Хёнджин всегда смотрит прямо, говорит быстро, складывая руки на груди. Он не прикусывает губу, только чуть сжимает рукав толстовки — на этот раз не своей, а его. Он испепеляет одним только взглядом, а первое его слово может сжечь дотла, ему даже не нужно проговаривать и остальные.

Ли Феликс для Хван Хёнджина — это: «Спасибо за всё, Феликс, и прощай.»

_______________________________________Потянуло автора на маленькие истории что-то... Ну и ладно, бывает. После большого фф в несколько десятков глав, думаю, можно. Напоминаю всем про свой тгк "Избитые фразы старого книжника". Не вижу смысла в напоминании, но всё же)Всех вас люблю