пролог

Чонгук

Не спрашивай отца, где похоронены тела.

В десять лет я уже сбился со счета.

Домработница, садовник, репетитор, няня...

Но было одно, которое я никогда не забуду.

Мама взяла меня за руку и вывела наружу, к звездам. Мы лежали на траве, прохладная земля касалась наших спин, и мама показывала на созвездия. Орион, Овен, Большая Медведица, Кассиопея.

— Как только я узнала, что беременна тобой, я захотела назвать тебя Ариесом. (Прим.: Aries - Созвездие Овна )

Ее рука легла на живот, как будто она перенеслась в те дни. До того, как я родился и стал величайшим разочарованием отца.

— Почему ты этого не сделала? — Ариес было гораздо лучшим именем, чем Чонгук. Я хотел бы, чтобы это было мое первое имя, а не второе. Я жалел, что меня не назвали в честь звезд.

Ее губы сжались так сильно, что я подумал, что на них может появиться синяк, как у нее под глазом. Она сказала мне, что ударилась им о край стола, когда наклонялась.

— Твоему отцу больше нравилось имя Чонгук. Это семейное имя.

— Но тебе оно не нравилось.

Может, отец и позволял ей кормить и купать меня, но каждое решение о том, как меня воспитывать, принимал он. Мое имя, мое образование, мои увлечения, мои наказания.

Даже когда он был слишком занят с домработницами и нянями, он всегда находил время, чтобы рассказать нам с мамой обо всем, что мы делали не так.

Под звездами и лунным светом стрекотали сверчки и вспыхивали светлячки. Моя грудь сжалась, когда теплый ночной воздух повеял на мои обнаженные руки и ноги. Я не был готов к тому, что лето закончится. Не был готов оказаться вдали от мамы.

— Я не хочу уезжать в школу-интернат на следующей неделе.

Она знала, что я не хочу. Я говорил ей об этом с тех пор, как отец сделал объявление об этом после окончания прошлого семестра. Моя частная школа была недостаточно хороша. Мне нужно было получить образование в лучшей школе-интернате в стране, за сотни миль отсюда.

Мама сжала мою руку. Она ничего не могла поделать.

— Я знаю. Я тоже не хочу, чтобы ты уезжал. Я буду очень, очень скучать по тебе.

— Я вернусь, правда?

Она наклонила голову ко мне, ее знакомые зеленые глаза были такими же мягкими и теплыми, как и ее улыбка.

— Конечно, вернешься. Это всегда будет твой дом. Где бы я ни была, это твой дом. Ты вернешься на праздники, и мы съедим очень много еды и откроем очень много подарков.

Я кивнул и сморгнул слезы. Я бы отказался от всех своих подарков, если бы это означало, что я останусь с ней.

— Кто будет считать звезды вместе с тобой?

Здесь, на острове, у нас не было друзей. Даже в школе я научился держаться особняком. Подойдешь к кому-нибудь слишком близко, и на следующий день он исчезает. Так было со всеми, кто приближался к моему отцу, и я научился не дружить с ними, пока они не исчезли, как все остальные. Я не хотел представлять, как одиноко будет чувствовать себя мама без меня.

Она снова сжала мою руку, прежде чем поднять меня на ноги.

— Не беспокойся обо мне. Со мной все будет в порядке. Давай ляжем спать, хорошо?

— Я думаю, тебе нужно носить очки. — Я указал на ее глаз, когда она в замешательстве наклонила голову. — Чтобы ты перестала натыкаться на вещи и причинять себе боль.

В глазах у нее заблестели слезы, прежде чем она отвернулась от меня и протянула руку.

— Пойдем.

Она уложила меня в постель и прочитала следующую главу нашей книги. Историю о принце, заточенном в башне, который хотел стать хорошим, но не знал как. Каждую ночь я слушал мамино чтение, сжимая кулаки в надежде, что он найдет ответ и откроет его мне.

Но к концу главы принц так и не нашел ответа, и мама закрыла книгу, чтобы спеть мне колыбельную.

Я закрыл глаза, но сон так и не пришел, даже после того, как мама поцеловала меня в лоб и прошептала "Спокойной ночи".

Дрожь пробежала по моей спине в тишине.

Трехэтажный дом с девятью спальнями был гордостью и радостью отца, но внутри он был холодным и безжизненным. Страх сжимал мне горло каждую ночь, когда я лежал в темноте один. Каждый раз, когда скрипела половица, когда я крался по коридору. По ночам я считал не овец, а считал призраков. Призраков, созданных руками моего отца.

Домработница, садовник, репетитор, няня...

Оглушительный крик эхом разнесся по безмолвному дому.

Мне следовало вскочить с кровати и побежать посмотреть, кто это был, что случилось. Но я застыл, позвоночник напрягся, а кулаки сжались на одеяле. Воцарилась зловещая тишина, которую не нарушало даже тиканье часов.

Пока не раздался еще один оглушительный крик.

С бешено колотящимся сердцем я вылез из кровати и подкрался к своей двери, приоткрыв ее с едва слышным скрипом. Отцу не нравилось, когда я покидал свою комнату по ночам, даже если хотел пить. Но мне необходимо было узнать, кто кричал. Я слишком много ночей притворялся, что не слышу этих криков, а на следующий день отец сообщал, что мы больше не увидим домработницу или садовника, учителя или няню.

С противоположного конца коридора донеслось ворчание. Из комнаты мамы и отца сочился слабый мерцающий свет. Мама любила зажигать свечи перед сном. Она говорила, что не любит темноту. Как и я.

Пока я крался по коридору, сквозь свет пробилась тень, и я остановился, затаив дыхание до такой степени, что мои легкие начало жечь.

Тень была высокой и широкоплечей. Отец.

Он накричит на меня, если увидит ночью не в постели, или даже хуже. Но что, если он не слышал крика? Это могла быть мама, и ей может требоваться наша помощь.

Я должен быть как принц из той истории. Я должен быть храбрым ради нее, даже если это означает, что я не буду хорошим.

С каждым осторожным шагом я вздрагивал от легкого скрипа под ногами, но отец так и не высунулся, чтобы застать меня в коридоре и затолкать обратно в комнату.

Наконец, я переступил порог. Мама лежала в своей постели на животе в мерцающем свете свечей, уткнувшись лицом в подушку, а волосы разметались вокруг нее, словно она была под водой. Она не двигалась.В углу комнаты тихо двигался отец, стараясь не разбудить ее. Он собирал полотенца, но его руки оставляли отпечатки. Кровавые отпечатки.

— Что случилось?

Отец резко обернулся, широко раскрыв глаза. Я никогда раньше не видел его испуганным, и это длилось лишь мгновение, прежде чем в его взгляд вернулась обычная ярость.

— Иди спать,Чонгук.

— С мамой все в порядке? Я никогда раньше не видел, чтобы она спала на животе.

Мы оба замолчали, пока мама медленно не повернула голову. Мое сердце сжалось от облегчения.

Она выдавила слабую улыбку из-под окровавленного носа.

— Я в порядке,Чонгук. Иди спать, хорошо?

— Но...

— Слушай свою мать. — Резкий тон отца заставил меня вздрогнуть. Он протопал к желобу для белья и бросил туда окровавленные полотенца. — Возвращайся в постель.

— У тебя идет кровь, мама.

— Это всего лишь кровотечение из носа, — отрезал отец. — У всех бывает.

— Тогда почему у тебя на руках кровь?

— Нет. — Отец поднял руки, вытирая кровь. — У тебя опять разыгралось воображение.

Мое воображение часто разыгрывалось. Отцу это не нравилось.

Но я не вообразил кровь, покрывавшую его руки. Почему мама закричала, если это было просто кровотечение из носа? Почему она не встает и не провожает меня обратно в постель, как делала обычно?

— С твоей мамой все в порядке. — Отец направился к двери. Я попятился, чувствуя, как сердце подскочило к горлу, и сжался, готовясь к удару - его рукой, ремнем, ногой, кулаком. Он вцепился в дверную ручку и навис надо мной, а в его пустых глазах пылал гнев, какого я никогда раньше не видел. — Ложись в постель сейчас же.

Я разбудил зверя. Того, что дремал под поверхностью, никогда полностью не засыпая и готовый в любой момент вырваться на свободу. Следующим его шагом будет ремень или кулаки, поэтому я кивнул и отступил, разворачиваясь на пятках, чтобы убраться оттуда.

— И Чонгук? Никому не рассказывай о том, что происходит дома. Семейные дела - это только семейные дела. Не говори ни о своей матери, ни обо мне, ни о ком-либо другом, кто переступает порог этого дома. Понятно?

Когда я снова кивнул, он отпустил меня взмахом руки, и я ушел. Забрался в постель, как он велел, с колотящимся сердцем и наивно полагая, что с мамой, должно быть, все в порядке, как он и сказал, потому что она больше не кричала..

...

В пятнадцать лет все, чего я хотел, - это остаться в школе-интернате. По крайней мере, там меня не запирали в моей комнате на ночь. Или днем, когда из моего рта вылетали слова, которые не нравились отцу.

Пошел ты. К черту это. К черту все это.

Разгневанный мужчина, воспитывающий разгневанного ребенка. Шок.

На верхнем этаже звуки с первого этажа были почти не слышны. Вот почему ему нравилось держать меня здесь, чтобы я не болтался внизу и не портил его деловые встречи, или званые ужины, или что там еще, черт возьми, он затевал.

В некоторые ночи маме удавалось вырваться и освободить меня из клетки. Но чаще всего - нет. Чаще всего она терпела побои, которые он ей наносил.

Я никогда не задавался вопросом, почему она не ушла. Я знал почему.

Он бы сделал гораздо хуже, чем просто ударил ее.

Вопрос не в том, почему мы остаемся? Вопрос в том, как нам уйти?

Еще одна ночь. Потом я вернусь в школу-интернат. Завтра. Я смогу продержаться еще несколько часов в этой адской дыре. Я делал это пятнадцать лет.

Я забрался в постель и закрыл глаза, ожидая, когда придет сон. Мысли почти улетучились, пока снаружи не раздался крик.

Я резко вскочил с кровати и прижался лицом к окну, пытаясь вглядеться в темноту.

Небольшие лучи света метались взад и вперед по темной, идеально подстриженной траве.

Фонарики. Поисковая группа.

Что, черт возьми, они искали? Кого?

Раздались крики, которые я не смог разобрать. Фонарики исчезли в деревьях, растущих вдоль границы участка на многие мили, прежде чем уступить место обрыву и ожидающим океанским волнам.

Фигура в темноте. Две? Может, больше. У них не было фонариков, но они поставили машину на нейтралку и в тишине покатили ее по подъездной дорожке, прежде чем завести двигатель, оставив фары выключенными, чтобы их не заметили.

Кто-то бежал с острова. Жаль только, что они не взяли меня с собой.

Ни один из моих родителей так и не зашел, чтобы все объяснить.

На следующее утро рассвет едва забрезжил над горизонтом, когда отец закричал, чтобы я просыпался.

Я заморгал сухими глазами, глядя на него. Он никогда не заходил в мою комнату. Никогда не заговаривал со мной без крайней необходимости.

— Вставай.

Я сел и зевнул.

— Мой рейс во второй половине дня.

— Твоя мать умерла.

Мой позвоночник напрягся. Я, должно быть, неправильно его расслышал. Он не сказал мне, что моя мать умерла, так, как мог бы сообщить о задержке рейса или переваренной курице.

— О чем ты говоришь?

Его взгляд посуровел. Его глаза всегда были холодными, безжизненными. В этой оболочке мужчины больше ничего не было.

— Она мертва,Чонгук. Тебе нужно встать.

Мой пульс участился. В голове загудело. Начала нарастать паника. Этого не могло быть на самом деле.

— Что случилось?

— Она утонула. — Он прошел к моему шкафу, устав ждать, пока я встану с кровати и оденусь.

— Это ее все искали прошлой ночью?

Он напрягся. Ему не нравилось, когда я показывал, как много знаю о том, что происходит в этом доме.

— Да.

Необузданная ярость медленно достигла точки кипения в моей груди.

Моя мать пропала, пока я был заперт в своей комнате. Они искали ее, но нашли мертвой.

Утонувшей.

Пока я крепко спал, предвкушая часы, когда смогу оставить ее позади.

Мои ноги сами собой соскочили с кровати. Я мог бы пробить ему череп кулаком. Пустить пулю в грудь.

— Тебе не следовало запирать меня здесь! Я мог бы помочь ее искать. Я мог бы спасти ее.

Мои колени были готовы подогнуться.

Тяжесть моей новой реальности, наконец, навалилась на меня, как валун, и придавила меня под собой.

Если бы меня не заперли здесь, как пленника, я мог бы отправиться на поиски матери. Я мог бы найти ее до того, как она оказалась в воде. Я мог бы прыгнуть в воду и вытащить ее. Или умереть вместе с ней. Это было бы лучше, чем жить без нее. Без единственного человека, который когда-либо любил меня.

— Ты ничего не смог бы для нее сделать. — Отец бросил мне брюки и пиджак. — Теперь надень свой костюм.

Я сжал в кулаке жесткую ткань, пропахшую нафталином и пылью, детали моего костюма расплылись от жгучих слез.

— Зачем?

— На ее похороны.