Не любишь

Двухтысячный год. Детский дом, дети. Шрамы и любовь. Кровавая и до жути странная.

В нашей жизни много разных людей. Есть Бездны. Это когда знаешь, что кончится плохо, но тянет заглянуть за край, коснуться рукой неизведанного и чего-то ужасного. Возможно, кровавого и колюще-режущего. Будто лезвие или Феликс.

Ли Феликс с голубыми волосами, а в корнях пробивается черный-пречерный оттенок. Словно черная дыра или смерть. Хотя тот любит спорить, что смерть красная. Потому что раны на его теле красные. Кровавые и некрасивые. Ли Феликс в огромном растянутом свитере. Он все ещё жив, хотя вроде и нет. Изувеченная болванка с пустым взглядом и страшными разговорами. Пустышка с морем комплексов и набухшими шрамами. Дурак и животное. Так его называет Хёнджин.

Колени мёрзнут. Комната с ублюдскими белыми стенами, как в психиатрической лечебнице, пропахла духами со вкусом попкорна и кровью. Он лежит на пружиной койке, упирая колени в стену. Пачкает их и курит сигареты со вкусом клубники. Заполняет комнату никотином, словно туманом. Расслабляется после жертвоприношения. Феликс живёт в детдоме, кажется, всю жизнь. Немного ненавидит жизнь и жесть как любит Хёнджина. Сам же Хёнджин, вроде, тоже что-то испытывает. Пока ни разу не говорил, что именно.

- Эй ты! - В комнату громко залитает сосед. Хан Джисон. - Бро, что ты устроил на завтраке? У меня из-за тебя даже аппетит пропал.

- Не ври, я видел, как ты всё умял. - Констатирует Феликс, полоснув того взглядом.

- Открыл хотя бы окно, а то всё задымил. - Джисон громко вздыхает и закашливается. Распахивает окно. - Хёнджин не заходил? Я его встретил недавно, поделился, что планирует побег.

- Уже, значит, не планирует, раз с тобой поделился. - Проговаривает и садится на кровати в позе лотоса. Желудок клюют вороны, а голова трещит похуже миксера. Кружится так же. Глаза болят.

- Да брось, он же со мной по секрету... - Отмахивается Джисон и заваливается на свою кровать.

- А ты всему свету. - Прыскает Феликс, кидая окурок к остальным на подоконник.

Атмосфера их знакомства не самая лучшая. Феликса переселили, когда он раскрошил череп своему старому соседу. Вообще планировалось, чтобы он жил один, но потом подумали, что Джисон будет идеальным соседом по комнате. Ошиблись, ведь тот хотел повеситься на следующей же день, когда увидел кровавое полотенце и бледное лицо Феликса.

- Вот ты где! - В комнату проходит Чонин. - Джисон, ты в курсе, что тебя Бан Чан повсюду ищет. - Показывая жестянки на зубах, говорит он.

- В любви, что ли, признаться хочет? - Задумывается Джисон. Искрится весь. Его сердце принадлежит другому.

- Скорее задушить.

- Я же ангел.

- Ага, который свернул его любимый цветок в комнате, ты же знаешь, как он их любит.

Джисон хрустит спиной и вылитает из комнаты, схватив за руку Чонина. Тишина ползет под кожу. За дверью комнаты находится длинный-предлинный коридор, по которому безостановочно бегают дети и умеренно ходят взрослые, ругая детей суровым взглядом. Феликс облокачивается затылком об стену, прикрывая глаза и мысленно вспарывая себе живот. Зачем-то. Дурак. У него голубые волосы и выползающие черные корни, словно смерть или Хёнджин. Кстати о Хёнджине.

- Эй, Феликс.

Хенджин медленно проходит вглубь комнаты. Вопросительно выгибает брови, рассматривает кладбище окурков на окне, вкушает запах ещё не ушедшего никотина со вкусом клубники.

- Это странно. - Задумывается Феликс.

- Что именно? - Не понимает Хван и заваливается рядом.

- Просто странно.

Феликсу всё кажется, что он под наркотой. В висках вены раздуваются, а в голове белый шум стоит. Глаза болят. В лёгких цветы распускаются и сразу вянут. Такое иногда случается. Однажды, когда он признался в любви, а потом по неумению искусал чужие губы, тоже чувствовал себя так, словно умер. Хотя всего-то влюбился. Хван Хёнджин для него существо, что прячет загадку в кармане. Хван до одури милый и симпатичный. Их первая встреча привела к откровением под звездным небом, а вторая к признанию в любви. Придурки. Хван Хёнджин тогда промолчал, но на поцелуй ответил. Так же неумело искусал чужие губы, а потом по-серьезки поинтересовался: «Мне кажется, ты скрываешь много загадок, какие таблетки употребляешь?» Хван Хёнджин, который любит разные заколки и ободки, запах сигарет и краски для волос. У него родинка под глазом. Слишком мягкая на вид. Браслеты с бусинами в форме звёзд и ягод. Вкус брусничного варенья и Феликса. Да, он до ублюдски сильно любит Феликса, хоть и не говорит этого. Все и без его слов всё знают. Кроме самого Феликса. У того сомнения полосуют руки.

- Ты снова резался. - Сухо подмечает Хван, замечая свежие порезы. - Зачем?

Феликс пожимает плечами. Хван с ним свихнется. Это гарантировано.

- Ты опять ничего не ел? Устроил скандал на завтраке, зачем?

Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? И так до бесконечности.

Феликс не отвечает. Рвано выдыхает и целует Хвана носом в родинку.

- И вправду очень мягкая. - Улыбается и снова заваливается на стену.

Феликс бы вспорол живот, если бы не Хван. А сам же Хван давно свихнулся. Ещё о-очень давно. Кажется, вечность назад.

Феликс крошечный такой. Если вставить булавку в глаз, то его и заметить будет трудно. На руке трещит и гремит браслет, в котором буквы складываются в любимое «Джинни». Это подарок. Памятный и заляпанный кровью. А на запястье, словно кузнечик, шипит порез, издавая тихое-претихое «тс-с». Такой звук издает всё ещё горячая кровь. В голову будто налили белизны. На улице темнеет. Или это в глазах.

- Феликс, прекрати быть таким идиотом. - Шипит Хван. В глаза не смотрит, потому что боится там увидеть животный оскал.

Ведь Феликс животное. Так его называет Хван.

- А ты выползай из детства. - Спокойно просит Феликс.

- Мне только шестнадцать, как и тебе, а ты... - Все-таки заглянул. В глазах демон танцует на горящих костях. Ведь это Феликс. Ли Феликс с голубыми волосами, откуда лезут черные корни. Словно любовь. Он же болванка с пустым взглядом, страшными разговорами и ужасными шрамами. - Просто прекращай причинять себе боль. - Он молит. Феликс же включает в голове безразличие и плюется:

- А ты тогда признайся. Признайся, что любишь. - Будто это поможет.

Хван выдыхает и притягивает к себе Феликса, целуя покрасневший лоб.

- Ты вкусно пахнешь... - Шепчет Хван.

- Навряд ли мертвечина вкусно пахнет. - Цедит он.

Феликс живой вроде бы. По крайней мере, живёт. Или выживает. Ведь жить — это выживать. Феликс неощутимый и будто бы даже не существующий. Скрывающий много загадок и целующий только Хвана. Он ещё не разу не слышал признание. Его тело изувеченное шрамами и ранами, на которых распускаются бутоны роз. Красных, как смерть и жизнь. Или смерть и любовь. Без разницы, все ровно Феликс и там и там слышит «Хван Хёнджин». Из-за рта облака дыма, а из глаз реки. По руке плывёт рыбка. Красная. Кровавая и ужасная.

- Феликс... - Тихо шепчет. Целует в шею, а после в губы, так же неощутимо и невесомо. - Пожалуйста...

- Хван Хёнджин, я люблю тебя. - Признается в сотый раз.

- Енбок.

- Я Феликс.

- Или все-таки Ёнбок?

- Вроде на Феликса больше похож. - Усмехается он.

- Ёнбок всегда кричит о любви, а Феликс всегда хватается за лезвие. - Констатирует и наваливается, припадая к тяжело вздымающейся груди. - Что делал после завтрака, точнее, после скандала с воспитателем?

- Курил и слушал классику. - Отвечает, целуя макушку. - А ты чем занимался, опять у детей был?

- Да. - Улыбчиво сознается. - Мы с ними рисовали динозавров, драконов и акул, или дроконо-акуловых-динозавров. - Усмехается.

- И как?

- Получилось странно. - Хмыкает и снова целует в линию челюсти.

- Ты снова целуешь. - Подмечает. - Всегда целуешь.

- А ты всегда говоришь, что любишь меня. - Подымается на локтях и снова целует в самую гортань. Аж искры из глаз сыпятся. Он над ним правит. Господствует. И до смерти любит. Хоть и не говорит.

Это самое настоящее погружение в души, потому что о том, что между ними происходит в данный момент, совершенно не понятно. Но они раскрываются постепенно, как слетают ворона за вороной — в воображении — с постельного белья — оно останется в итоге пустым и покинутым ими, а они — наоборот, деталь за деталькой, стёклышко за стёклышком собираются во что-то целое, наполненное смыслом только друг для друга.

- У тебя руки холодные, всегда они такие холодные.

- Система отказывает. - Бормочет Феликс.

- Когда?

- Не знаю.

- Я тоже.

- Зачем говоришь?

- Захотелось, вот и сказал. - Хрипит он и снова целует носом родинку.

Хёнджин окончательно слетает с катушек. Хотя, наверное, уже давно. Белые стены вырывают роговицу. Пахнет дурью, а в желудок будто налили кондиционера для стирки. Он точно находится в психиатрическом отделении, а это обычный сон больного шизофренией. Поэтому он и рисует драко-акульих динозавров. Потому что свихнулся. И всё из-за Феликса. Или Ёнбока.

- Кто для тебя Ёнбок? - Спрашивает он и сам задумывается.

- Тот, кто любит меня. - Непринужденно отвечает Хёнджин.

- А Феликс?

- Местный сумасшедший.

- А я?

- А ты кто?

- Не знаю, наркотик или смерть... Что-то такое.

- Если наркотик, то это не ко мне, Чанбин с них только слез, сейчас дичает.

- А если смерть?

- А если смерть, то прости, что так и не сказал эти слова.

- Ты просто не любишь. - Грустно вздыхает Феликс. Или все-таки Ёнбок. - Целуешь, но не любишь.

- Может и нет. - Так же отвечает Хёнджин и переводит тему. - Минхо сегодня устраивает вечеринку в комнате, пойдешь? Сынмин сказал, что покажет что-то потрясающее.

- У меня другие планы.

- Это какие? - Недоверчиво щурится Хёнджин.

- Спать.

- Просто хочешь лечь спать?

- Да.

- Ладно, тогда я приду ночью, не против?

- Нет, если хочешь приходи, только тогда не уходи потом, даже если станет противно. - Вдруг проговаривает Феликс. - Обещаешь?

- Обещаю. - Улыбается Хёнджин и подымается с кровати Феликса, останавливается в дверном проеме. Его останавливает Феликс голосом. До ужаса скрипучим. Животное, так его, кажется, называет Хёнджин.

- Ты ведь не любишь.

- Возможно и нет. - Отвечает, одаряет его взглядом и выходит.

Феликс тут же вгрызается в собственную кожу и, кажется, вырывает кусок плоти. Во рту поселяется праздношатающийся вкус металла и соли. От слез. Из-за боли. Вот же идиот. Ему больно. Ему жутко больно. Система отказывает тогда, когда он открывает ящик и достает ножницы. Теперь на пружинистой койке лежит труп. Феликса или Ёнбока, теперь уже никто не узнает.

Это Феликс с черными волосами, а Ёнбок с голубыми. Это Феликс животное, теперь так его называют все. А Ёнбок до сих пор пытается услышать признание. Феликс ненавидит, Ёнбок любит. Ему всего шестнадцать. Теперь уже навсегда.

Это Хёнджин, такой милый и до одури красивый. Который любит разные заколки и ободки, запах сигарет и краски для волос. У него родинка под глазом. Слишком мягкая на вид. Браслеты с бусинами в форме звёзд и ягод. Брусничное варенье и Феликса. Феликса, что покрылся мхом в своей комнате. Феликса, что умер на пружинистой кровати, и Феликса, что неумело кусал губы и тыкался носом в слишком мягкую на вид родинку.

- Я люблю тебя. - Шепчет Хенджин и засыпает рядом. Так близко. Щека к щеке. Холодный бок к горячему боку. Теплая рука к холодной руке. О господи, настолько холодной руке, что будто он держит льды Антарктиды в ладони. - Навсегда.

Феликс или Ёнбок, теперь навечно, которому шестнадцать лет.