Глава 17. КОНЕЦ

Последние дни августа выдались особенно жаркими, будто лето не хотело отпускать их.

Дом был полностью готов — светлый, уютный, с новой жизнью в каждой комнате.

Т/И стояла на веранде и смотрела, как Чонгук поливает цветы, которые они посадили вместе. Он был без майки, тело блестело на солнце, движения спокойные и уверенные. Она подошла сзади, обняла его за талию и прижалась щекой к спине.

— Я приняла решение, — тихо сказала она.Чонгук поставил лейку и повернулся, обхватывая её руками.

— Какое?

— Я еду с тобой в Пусан. Не на время. Насовсем. Дом... я оставлю его. Или сдам. Но я хочу быть там, где ты. С тобой.

Его глаза потемнели от эмоций. Он молчал несколько секунд, потом прижал её к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет.

— Ты серьёзно? — хрипло спросил он. — Париж, твоя галерея, вся твоя жизнь...

— Моя жизнь теперь здесь, — она подняла на него глаза. — С тобой. Я уже написала в галерею. Они предложили удалённую работу и редкие поездки. А в Пусане я могу открыть маленькую студию. Или просто быть с тобой. Главное — вместе.

Чонгук поцеловал её — сначала нежно, потом всё глубже, отчаяннее. Он подхватил её на руки и понёс в дом, не отрываясь от губ.

Дверь закрылась за ними ногой.В спальне они не торопились. Солнечный свет мягко пробивался сквозь тонкие шторы, заливая комнату тёплым золотистым сиянием.

Чонгук медленно поставил её на пол у кровати, его руки скользили по её телу, будто он боялся пропустить хоть один сантиметр. Он стянул с неё тонкую блузку, целуя обнажённое плечо, ключицу, ложбинку между грудей. Каждый поцелуй был тёплым, влажным, полным благоговения.

— Ты моя, — прошептал он, опускаясь на колени и снимая с неё шорты вместе с бельём.

Его губы прошлись по животу, ниже, по внутренней стороне бёдер. Т/И тихо вздохнула, запустив пальцы в его волосы.

Она стянула с него майку, провела ладонями по груди, по рельефному прессу, по старым шрамам, которые так любила.

Чонгук поднялся, обхватил её лицо ладонями и снова поцеловал — глубоко, медленно, словно пил её дыхание. Они упали на кровать, переплетаясь телами.

Чонгук навис над ней, не спеша. Его глаза были тёмными, полными любви и желания. Он раздвинул её ноги коленом и вошёл в неё медленно, очень медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как она обхватывает его тесно и горячо.

— Моя принцесса... — выдохнул он хрипло, когда полностью погрузился в неё.

Т/И выгнулась, обхватывая его ногами за бёдра, и тихонько застонала. Он начал двигаться — плавно, глубоко, каждый толчок был наполнен нежностью. Его руки держали её ладони над головой, пальцы переплетены.

Он смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда ни на секунду.

— Я люблю тебя, — шептал он между поцелуями. — Так сильно, что иногда страшно... Моя принцесса, моя единственная.

Он ускорился чуть сильнее, но всё ещё нежно, круговыми движениями бёдер, находя ту самую точку, от которой она дрожала и сжималась вокруг него. Т/И царапала его спину, шептала его имя, как молитву.

Её тело выгибалось навстречу каждому его движению, кожа к коже, горячая и влажная. Чонгук целовал её шею, грудь, соски, покусывая их легонько, заставляя её стонать громче.

— Вот так... давай, моя хорошая, — шептал он ей на ухо, ускоряясь. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь вокруг меня....

Её дыхание стало прерывистым, тело напряглось, как тетива. Волна удовольствия накрыла её первой — она выгнулась дугой, крепко сжимая его внутри себя, дрожа всем телом и повторяя его имя.

Чонгук последовал за ней почти сразу — несколько глубоких, сильных толчков, и он излился в неё с низким стоном, прижимаясь лбом к её лбу. Они дрожали вместе, крепко обнявшись, не желая размыкать объятия.

Ещё долго после этого они лежали, сплетённые, тяжело дыша. Чонгук, просто наслаждался близостью, перебирая её влажные волосы.

— В Пусане снимем квартиру у моря, — мечтал он тихо, целуя её в висок. — Я буду тренироваться, ты — рисовать. По выходным будем ездить на байке вдоль побережья. Я покажу тебе всё.

— А потом, съездим в Париж вместе, — улыбнулась она.

— Договорились, принцесса.

Они заснули в обнимку, счастливые. Впервые за всё лето будущее казалось светлым и возможным.

Через три дня наступила финальная гонка сезона. Чонгук хотел завершить этот год ярко — поставить красивую точку перед тем, как они вместе начнут новую жизнь в Пусане.

Т/И ехала с ним уже открыто, не скрываясь. Теперь она была его девушкой, и весь паддок знал об этом. Она стояла у стартовой решётки, крепко держа его за руку, чувствуя, как тепло его ладони передаётся ей сквозь лёгкую дрожь волнения.

— Будь осторожен, — прошептала она, поднимаясь на носочки и целуя его в губы прямо через приоткрытое забрало шлема.

— У нас планы, слышишь? Квартира у моря, байк по побережью... Я не отпущу тебя так просто.

Чонгук улыбнулся своей фирменной дерзкой, чуть нагловатой улыбкой, от которой у неё до сих пор замирало сердце.

— Я всегда возвращаюсь к тебе, принцесса, — ответил он, сжимая её пальцы. — Это всего лишь одна гонка. А потом — мы. Навсегда.

Он надел шлем полностью, сел на байк и в последний раз посмотрел на неё. В его глазах блестела уверенность и любовь. Т/И отступила назад, обхватив себя руками, и заставила себя улыбнуться, хотя внутри уже тревожно сжималось сердце.

Гонка стартовала с оглушительным рёвом двигателей. Чонгук сразу вырвался вперёд, заняв лидирующую позицию.

Т/И стояла у барьера вместе с командой, кричала его имя, размахивала руками и чувствовала, как гордость переполняет грудь. Он летел по трассе, словно рождённый для скорости — точный, смелый, непобедимый.

На каждом круге отрыв от преследователей только рос. Она уже представляла, как вечером они будут праздновать: он, мокрый от шампанского, смеётся, обнимает её, целует прямо на глазах у всех...

«Мы справимся, — думала она, улыбаясь сквозь слёзы счастья. — Всё будет хорошо. Наконец-то всё будет хорошо».

Но на предпоследнем повороте мир рухнул.

Красный байк соперника неожиданно резко пошёл внутрь, подрезая Чонгука на запредельной скорости.

Т/И увидела это за долю секунды — как Чонгук пытается уйти в сторону, как его байк начинает срываться.

Колесо потеряло сцепление с асфальтом. Раздался ужасный, пронзительный скрежет металла. Байк занесло, он взмыл в воздух, перевернулся раз, другой, третий... Искры летели во все стороны, словно фейерверк смерти. Мотоцикл с чудовищной силой врезался в ограждение.

Время остановилось.

Т/И закричала — громко, отчаянно, так, что сорвала голос. Её ноги сами понесли её вперёд, сквозь толпу людей, которые пытались её удержать.

— Чонгук!!! — кричала она, прорываясь к месту аварии. — Нет! Нет, пожалуйста, нет!!!

Всё вокруг превратилось в размытое пятно. Она видела только обломки чёрного байка, разбитый шлем и кровь — ярко-красную на сером асфальте.

Чонгук лежал неподвижно под искорёженным металлом. Медики и механики уже бежали к нему, но для неё это происходило в замедленной съёмке.

Она слышала только стук собственного сердца и собственный крик, эхом отдающийся в голове.

Её не пустили близко. Тэхен и ещё кто-то из команды крепко держали её за плечи, не давая подбежать к месту крушения. Она вырывалась, плакала, звала его по имени снова и снова, пока голос не превратился в хрип.

Скорую помощь она уже почти не помнила. Только мелькание синих огней, холодные руки Тэхена, сжимающие руль, и её собственные мысли, которые крутились одним и тем же:

«Это не может быть. Мы же только начали. Мы должны были быть вместе...»

В больнице время растянулось в бесконечную пытку. Белые стены, запах антисептика, тихие голоса врачей. Ей сказали, что у него тяжёлая черепно-мозговая травма, множественные внутренние повреждения.

Он в коме. Она сидела в коридоре, сжавшись в комок на неудобном стуле, и молилась всем богам, которых только знала. Вспоминала его улыбку на веранде, его тёплые руки на своей коже, его шепот «моя принцесса» у самого уха. Она не ела, почти не пила — просто ждала.

На вторые сутки его сердце остановилось.Врачи боролись долго. Она слышала бешеный топот ног в реанимации, отрывистые команды, писк аппаратов.

А потом — тишина. Долгая, страшная тишина.

Доктор вышел к ней с усталым, виноватым лицом. Он говорил что-то про «сделали всё возможное», про «не совместимые с жизнью травмы», но она уже не слышала слов. Мир рухнул окончательно.

Чонгук умер 2 сентября, в двадцать три года.

Т/И не закричала. Она просто осела на пол, прижав руки к груди, словно пытаясь удержать сердце, которое разрывалось на тысячи осколков. Слёзы текли беззвучно, а внутри неё образовалась огромная, чёрная дыра.

Всё, что они планировали — квартира у моря, поездки на байке, её маленькая студия, совместное будущее — всё это умерло вместе с ним.

Она осталась одна. Снова.

4 сентября.

Маленькое кладбище на окраине района встретило их серым, тяжёлым небом и мелким, настойчивым дождём. Капли падали тихо, словно не решаясь нарушить эту скорбную тишину, но постепенно усиливались, пропитывая землю и одежду.

Весь район пришёл проводить Чонгука. Люди стояли плотной, молчаливой толпой — те самые соседи, которые когда-то косо смотрели на «гопника с татуировками», теперь плакали по нему искренне и горько.

Мать Чонгука стояла у самого края могилы, сломленная, будто годы разом навалились на её хрупкие плечи. Рядом с ней — Тэхен, который едва сдерживал слёзы, сжимая челюсти так сильно, что побелели скулы, и Чевон, молча поддерживающая её под локоть.

Чонгук ушёл, а они остались — те, кто любил его по-настоящему.

Т/И стояла у закрытого гроба в простом чёрном платье — том самом, которое она надевала в один из самых счастливых дней с ним. Ткань теперь казалась слишком холодной и тяжёлой.

В руках она крепко сжимала его любимую кожаную куртку, пропитанную его запахом — смесью моторного масла, свежего воздуха после тренировки и едва уловимого древесного парфюма. А в другой руке — спелый персик из сада бабушки, мягкий, бархатистый, ещё тёплый от воспоминаний о тех днях, когда они вместе собирали фрукты и смеялись под солнцем.

Дождь стекал по её лицу, смешиваясь со слезами. Она не вытирала их. Пусть смывает.

Люди говорили речи. Тэхен вышел первым. Его голос дрожал, он рассказывал, как Чонгук всегда прикрывал его в трудные моменты, как заставлял смеяться даже в самые чёрные дни. Но на середине он сломался, прижал кулак ко рту и отошёл, не в силах продолжать. Хосок пытался говорить о мечтах друга, о  свободе, но слова застревали в горле — он просто покачал головой и отступил, пряча лицо в ладонях. Намджун стоял молча, глядя в мокрую землю, словно пытался удержать весь мир на плечах, как всегда.

А потом пришла её очередь.

Т/И шагнула вперёд. Ноги казались ватными, но она заставила себя стоять прямо. Голос сначала дрожал, но постепенно стал твёрдым, ясным, будто она говорила не только для них — для него.

— Чонгук... мой abruti, — начала она, и слабая, болезненная улыбка тронула её губы. — Мой грубый, заботливый, невыносимый райский гопник. Ты ворвался в мою жизнь, как ураган — весь в татуировках, с дерзкой улыбкой и сердцем, которое оказалось мягче, чем у кого бы то ни было. Ты научил меня любить этот район снова. Научил не бояться себя, своих желаний, своей боли. Ты заставил меня почувствовать, что я живая.

Она сделала паузу, пальцы сильнее сжали куртку. Воспоминания нахлынули тёплой волной: его нежные объятия на веранде, шепот «моя принцесса» у самого уха, когда они лежали вместе, переплетя пальцы, и строили планы на будущее. Его улыбка, его спокойная уверенность, его тепло, которое всегда окружало её.

— Мы собирались уехать вместе. Квартира у моря... Ты обещал показывать мне побережье на байке, а я — свозить тебя в Париж. Показать свои любимые улочки, галереи, где я когда-то плакала от одиночества. Ты должен был увидеть, как свет падает на Сену на закате. Ты должен был быть там... со мной.

— Твоя принцесса так и не смогла показать тебе Париж...

Голос сорвался. Слёзы потекли сильнее, но она продолжила, почти шепотом, обращаясь прямо к нему сквозь деревянную крышку гроба:

— Я буду носить тебя с собой. В каждом городе, который мы мечтали отремонтировать. В каждом доме, где будут жить наши воспоминания. В каждом персике, который я сорву в саду. Ты останешься со мной. Навсегда. Я люблю тебя... так сильно, что даже смерть не заберёт это чувство. Прости, что мы не успели. Прости, что я не удержала тебя на том повороте.

Она замолчала. Дождь усилился, барабаня по крышке гроба, словно хотел забрать его быстрее. Т/И шагнула ближе, положила кожаную куртку поверх гроба — аккуратно, будто укрывала его на ночь. Рядом — персик. Бархатистая кожица блеснула под дождём.

Наклонившись совсем близко, она прижалась лбом к холодному дереву и прошептала так тихо, что услышал только он:

— Жди меня там, где нет гонок и боли. Где всегда август и тёплый ветер с моря. Я приду. Когда-нибудь. А пока... береги моё сердце, ладно? Оно теперь твоё. Навсегда.

Мать Чонгука подошла и обняла её. Две женщины, потерявшие самое дорогое, прижались друг к другу, дрожа от холода и горя. Их слёзы смешивались с дождём. Они стояли так долго, пока кто-то мягко не отстранил их.

Когда гроб начали опускать в землю, Т/И не отошла. Она стояла до самого конца — промокшая насквозь, в чёрном платье, которое теперь липло к телу. Земля глухо стучала по крышке. Каждый комок — как удар по сердцу.

Она представляла, как он лежит там, красивый, спокойный, с той самой дерзкой улыбкой, которую она так любила видеть. Представляла, как его татуировки теперь скрыты навсегда, а шрамы больше не болят.

Дождь смывал слёзы с её лица, но не мог смыть боль. Она стояла, пока все не разошлись. Пока не осталось только мокрое кладбище, свежая могила и запах мокрой земли.

Лето закончилось. Чонгук ушёл — яркий, дерзкий, невозможный.

А она осталась. С домом бабушки, который они вместе наполнили любовью. С воспоминаниями о его руках, обнимающих её, о его «принцесса», о планах, которые теперь будут жить только в её сердце. С любовью, которая не умерла вместе с ним, а стала вечной — тихой, глубокой, как море в Пусане, которое он так и не успел ей показать.

Она будет жить. Ради него.

И когда-нибудь они встретятся снова — там, где нет поворотов, где скорость не убивает, а только несёт к друг другу.

КОНЕЦ.