трупное окоченение шестая кровь от мясного фарша складывается в слово «psycho»

Сигаретный дым режет глаза.

Разные, в общем, глаза: Ли Феликса, наполненные магией и пружинами, Хван Хёнджина, однажды сплошь утыканные спичками, Бан Чана, которые ему резали в пятнадцать лет, чтобы укрепить склеру. Шесть зрачков: подслеповатых и расслабленных.

- Слушайте.

- Давай, - щёлкает зажигалка, - Ликс.

- Вы знаете, что делаете глазам массаж, когда трёте их?

Бан Чан удивлённо чихает, а Хёнджин улыбается. Стягивает нитриловые перчатки, найденные в тумбочке, в которой он беспечно и беспрепятственно рылся полчаса назад. Садится на край раковины, гладит лист орхидеи, тоже закуривает. Интересуется:

- Чанбин не прибьёт нас?

- Нет, - отвечает Бан Чан и разгоняет сигаретный дым мухобойкой. - Он сам говорил, что эта ванная комната с видом на вишнёвое дерево - единственное место, где ему нравится курить.

- А сколько туалетов в его доме?

- Не знаю. Штуки три. Этот самый неприличный и пахнет мятой, потому что принадлежит Чанбину. Его родители сюда не заходят.

- Вообще?

- Ну, - Бан Чан задумывается. - Однажды Бинни устроил здесь небольшой пожар, когда сжигал какие-то оккультные вещи по наставлению Сынмина. Не помню. Его предки даже не поднялись, а просто позвонили по телефону, попросили выключить гирлянду и лечь спать. Мы потом кое-как приклеили плитку на погоревшие стены, а Чанбин постоянно ругался на греческом.

Феликс неверяще кивает и щёлкает по потухшей сигарете. Та летит ровно в слив раковины. Из крана методично капает. По плитке, исписанной фломастерами, хаотично разбросаны ожоговые пятна (от зажигалок - и скуки), а мыльница забита пеплом, таблетками и подозрительными конфетами. Окна чистые, но треснувшие. Мармеладки от цветной пастилы разбросаны повсюду. Такова уж привычка Чанбина - выковыривать всё, что напоминает мозг. Шагает по материнским стопам нейрохирурга; в детстве он препарировал лягушек.

- Думаете, я не стану зелёным? - чуть испуганно и чуть восторженно спрашивает Хёнджин. Волосы в краске облепляют череп, перчатки свисают с провода от стиральной машины.

Бан Чан прячет сигарету в кровавую бандану и неуверенно пожимает плечами. Феликс говорит:

- Зелёный - цвет весны и юности.

- Точно. Тебе пойдёт, - поддерживает Бан Чан.

Феликсу жалко прощаться с сухими ирисами, что насквозь пропитаны праздничными гостинцами, но ничего не поделать. Хёнджин меняет причёски по щелчку. Буквально - отщёлкивает ножницами или рубит тесаком для мяса, украшает бусами или множеством заколок. Он может вскочить в четыре часа ночи, а в кровать вернуться только под утро с криво остриженными волосами. Феликс знает это. Сам ведь срезал их.

- Слушайте, - бухтит Феликс в мокрой рубашке, - раз уж мы вспомнили про огонь. В тот вечер, когда мы забрали Монстра себе, Минхо ведь обошёлся не только ухом Уджина?

- Нет, - спокойно подтверждает Бан Чан. Он лежит в пустой ванне и размахивает мухобойкой. - Минхо любит огонь. Был бы у него прикуриватель, он бы более изобретательно разукрасил Уджина, а с обычной зажигалкой это не сработало. Кажется, он немного прожёг ему ладонь. И спину.

- И бровь спалил, - вклинивается Хёнджин, чешет волосы гребнем, чтобы краска ровно легла. Курево в воздухе похоже на туман. - Надо было не жечь, а в канаве топить. Так надёжнее - и без запаха.

Феликс делает затяжку, натягивает рубашку на голову, пряча глаза, и выдыхает. Ментоловые сигареты холодят зубы.

- А к чему вопрос-то был?

- Просто я думаю, - Феликс вновь возвращается в наружность из глубин мокрой рубашки, - что мы такого натворили, что Джексон решился на убийство.

Бан Чана и Хёнджина прошибает по-разному. Первого от злости, второго от мстительного ужаса. Нервозность, как эпидемия, скачет по каждому.

Сначала Сынмина скинули со второго этажа в мусорный контейнер. Он провалялся в банановой кожуре, огрызках и пивных бутылках 오비맥주 примерно двадцать минут, пока Чанбин, вернувшийся со стаканчиками какао и сильно охуевший, не вытащил его. Сотрясение (Сынмина рвало, как собаку), перелом и осколки в бедре. Чанбин потом несколько раз допрашивал библиотекаря, хотя это скорее напоминало потрошение воблы. Сынмин по большей части молчал и блевал. Бан Чан быстро просёк, что дело в Джексоне и Бэм-Бэме: им снова становилось скучно. Тогда-то он и решил поохотиться за Уджином. Он оценил всю его жизнь в одно сотрясение мозга и разрешил Минхо покрыть гарью любые части тела, Джисону - повырезать ножиком, Хёнджину - попрыгать по лицу, Феликсу - поразмахивать битой, будто Богопраматерь своим внуком, а себе - забрать щенка. По мелочи.

Крошечные глупости, обернувшиеся литрами крови.

Потому что потом их Ким Сынмина задушили держателем для штор.

- Мы перестарались? - спрашивает Феликс.

- Нет.

Мухобойка летит в сторону раковины и сбивает стакан с щёткой, зубной пастой, листьями мяты и хвойной веткой.

- Я знал, что они ёбнутые, - говорит Бан Чан, стискивая зубы. - Знал. Стоит только вспомнить мясокомбинат и...

- Остановись, - злобно плюётся Хёнджин, чтобы голос не дрогнул. - Я не хочу переживать это ещё раз, ясно?

- Прости.

Ему правда жаль. Бан Чан - это хороший образ отца. Не актёр, который один раз кончил и исчез, а настоящий папа. Он спокойно даст разорвать себя, чтобы его дети убежали в безопасность под любящий взгляд, который в пятнадцать лет разрезали для укрепления склеры. И курит он как-то иначе. По-взрослому. Бан Чан лежит в пустой ванне весь в дыму, а из-за утреннего света его лицо кажется позеленевшим. Как растение. Даже земля на руках есть - он копошился под вишнёвым деревом, выискивая ключи от дома Чанбина. Те, кстати, висели на оледеневшей ветке.

Феликс пережёвывает конец сигареты. Забирается на подоконник, укутывается в олимпийку, пропитанную мятным парфюмом. Немножко рассеивает и курево, и грусть:

- Мне одному кажется, что мы будто красим волосы Хёнджина в заброшенной психушке?

Солидарное молчание.

Феликс врастает виском в окно и всё думает об отзвучавшем Сынмине. Его отсутствие проявляется в деталях: нигде нет йогуртов с дикими вкусами, не мелькают идеально выглаженные брюки, не вспыхивают фокусы с монетками. Это странно. Подыхать, наверное, так же безумно.

Если бы умирали Бан Чан и Чанбин, они бы умирали за свою бездарную, бесполезную, незрелую защиту.

Если бы умирали Минхо и Джисон, они бы умирали с развесёлой злобой, руганью и простреленными головами.

Если бы умирали Феликс и Хёнджин, они бы умирали, крепко взявшись за руки и ни капли не жмурясь.

А Чонин умирать не хочет. Он сам сказал.

- Кстати, - вовремя возникает Хёнджин, щурясь своему зеркальному отражению, - мы сидим в доме Чанбина без самого Чанбина. Где он?

- Выгуливает псов.

- Каких-нибудь тибетских мастифов или фараоновых собак? Да? Нет? Они дорогие?

- Да, - заторможено кивает Бан Чан, - они очень дороги Чанбину, потому что ему за них платят.

Феликс плохо слушает дальнейшую болтовню, смотрит на дерево за окном, гладит молнию олимпийки и тихонько замечает:

- Снег пошёл.

Он даже не уверен, что сказал это вслух, но рядом с ним тут же вырастают два тела с сигаретами, и их позеленевшие, дьявольские, уставшие рожицы приклеиваются к окну. Такие хорошие. Удивительные - как снег в конце осени. Феликс притягивает их к себе и счастливо смеётся. Наедается ответным смехом, будто мерлузой в томатном соусе, - настолько ярко он чувствует, как забавно дрожат их глотки.

- Заберу из спальни Чанбина какое-нибудь одеяло, а то Джисону холодно спать в закусочной под старыми пледами.

Хёнджин косится на Бан Чана, изгибает бровь, на которой темнеет пятнышко краски.

- А может лучше Джисона забрать из закусочной и принести сюда?

- Он сам не хочет, я спрашивал, - Бан Чан наваливается на подоконник, придавливает Феликса; Хёнджин повторяет за ним. - Вчера он всю ночь учился чистить рыбу, а утром вылизал подсобку и приготовил почти вкусные яичные роллы к моему приходу. Сказал: «Это, типа, плата за жильё, круче денег, йоу». Он не так безнадёжен в готовке, как вы.

Говорит и нежнейше улыбается.

Просто Бан Чан и дети.

- Пора смывать краску, - поёт Хёнджин, тушит сигарету и задерживает дыхание, пихая голову в раковину.

Феликс помогает избавиться от густой смеси. С волос на запястья стекают чернеющие речки, забираются под рукава мокрой рубашки. Щекотно. Бан Чан наблюдает за ними и делает глотки из не ясно откуда взявшейся кружки.

- Ну как? - шуршит Хёнджин, жмурясь под руками Феликса.

- Сложно пока сказать.

- По шкале до десяти, - допытывается он. - Скажи десять.

- Минус десять, - ворчит Бан Чан с подоконника, - в третьей степени.

Зажмуренный Хёнджин опирается на раковину, трёт глаза, размазывая чёрную воду, как тушь. Распахивает веки и смотрит на довольного Бан Чана. Хмурится, но тут же скалит зубы:

- Ты пьёшь воду для цветов.

...или дети и их Бан Чан.

- Нет.

- Да, - кровожадно смеётся Хёнджин, - я подарил ему эту кружку для орхидей. Лейки-то ему не нравятся, из них долго поливать.

- Нет.

- Как тебе отфильтрованная вода? Лучше, чем из-под крана?

- Я сейчас разорву тебя, Джинни.

...или дети и вожак детей.

- Фен же не разлетится у меня в руках? - Феликс снимает его с провода от стиральной машины, расчёсывает выкрашенные волосы и слушает сокрушительную перепалку о воде для цветов и девчачьих сигаретах Хёнджина. - Помиритесь, пожалуйста, а то фен услышит и восстанет.

Когда перепалка не прекращается, Феликс закатывает глаза и стукает по высушенному затылку.

- Ой-ой.

- Я же сказал - восстанет. Забей, лучше в зеркало посмотри, а то я устал в одиночку любоваться.

Конечно, Хёнджину к лицу тёмно-чернильный цвет. От него даже не пахнет химией. Алхимией, наверное.

Феликсу отчего-то становится больно, когда он замечает, с каким недоверием, с какой неловкостью Хёнджин смотрит на свежего себя. Освежёванного, скорее. Наверняка он видит в зеркале мишень для таких, как Бэм-Бэм и Джексон. Он не стесняется шрамов, но тускнеет перед самим собой. Скромно зачёсывает волосы кистью для покраски, ворошит их, скручивает прядь в пружинку. Молчит. Хёнджин меняет причёски по щелчку. Буквально - отщёлкивает ножницами, чтобы выглядело небрежно, вкривь рубит тесаком для мяса, прячет за бусами или множеством заколок. Он ценит себя, но побаивается. А иногда без причины начинает задавливать. Резко, искромётно, но страшно. Бан Чан и остальные дети обычно снимают петлю с его гортани, когда лавируют между хвалой и шутками. Кнут, пряник, дружба.

- Красиво, - наконец оглашает Хёнджин, и Феликс с Бан Чаном принимаются его обнимать.

- И мне нравится.

- Мне тоже.

Хёнджин им улыбается. А с губ ползёт благодарность, смешанная с жестокостью, трещинами, грамотными издевательствами и жертвенностью. Комната Со Чанбина - хранилище. В ней есть все вещи мира: игрушечный Мировой Змей, «Путь мирового воина» от Дэна Миллмэна и мирские заботы. Феликс трижды умудряется запнуться, хотя стоит на месте. Хёнджин перебирает хлам. Бан Чан достаёт из одежды пылесос и кое-как находит розетку; та ютится за стулом на колёсиках, на котором стоит табуретка, на которой шатается груда учебников, пивных банок и кассет.

- Жесть, - комментирует Хёнджин. - Не удивлюсь, если где-то здесь стоят капканы.

Феликс ворошит скопище дисков. На каждой из коробочек небрежно что-то нацарапано: где-то ярким фломастером, где-то карандашом. Целое кладбище фраз. Феликс останавливается на диске с названием «похмельный_банчан_орёт_8часов.мп3» и решает, что с него хватит необычностей.

Чище не становится. Тогда Бан Чан сердито отшвыривает пылесос, бросается на кровать, подминает под себя игрушку, трижды перешитую разными нитками (рыжими, красными и жёлтыми) и застаёт врасплох:

- А вы двое встречаетесь?

Он смотрит на них от силы секунду. А потом ухмыляется, заламывает руки за голову, закрывает глаза и вздыхает с игрушкой под боком:

- Так напугались. Встречаетесь, значит.

Хёнджин тоже забирается на кровать и скрещивает ноги. Тёмно-чернильные волосы наэлектризованы. Феликс снимает мокрую рубашку, оставаясь в майке из лиловой ткани, заваливается рядом и говорит:

- Ага.

- Хорошо, - Бан Чан кладёт сигарету в зубы, но не закуривает. - Я бы не смог.

- Что?

- Признаться. Встречаться. Всё такое, - он сегодня настолько откровенный, что Феликс и Хёнджин становятся послушными питомцами. - Я ведь даже о Джексоне рассказывать не хотел. Долго настраивал себя, думал: «Целовались и целовались, чего переживаешь, дурак». Но так бы мыслил ты, Ликс, или ты, Джинни. А я всё равно загонялся. Иногда мне кажется, что из-за меня одного случается вся эта хуйня.

Бан Чан берёт Хёнджина за запястье, на котором увядают побелевшие шрамы, и болезненно морщится. Становится тихо. У Хёнджина смягчается взгляд. Бан Чан снова позеленевший, как росток горошка.

- Чего ты хочешь? - спрашивает Феликс, пока на полюсах обеих щёк расплетаются ямочки от улыбки. От осторожной, детской улыбки. - Тебе нужны объятия?

- Нет. - Он отпускает руку. - А то разрыдаюсь. Не хочу при вас плакать.

Феликс и Хёнджин переглядываются, кивают друг другу и с разрушительной любовью падают на Бан Чана. Всякий чанбиновский мусор въезжает под рёбра. Синяки от укусов Феликса и поцелуев Хёнджина краснеют, обливаются кровью, как от мясного фарша. И Бан Чан реально плачет. По-своему, по-взрослому, невидимо, схватившись за чужие загривки, зажмурившись. Сухо. Негорько - и не очень долго.

- Точно, - хрипит он, локтями расталкивая колюще-режущие предметы на кровати, чтобы ничего не порезало животы, - мы же о вас говорили.

Переводит тему, да ещё так грубо. Феликс обнимает его до победного, но всё же отползает к подушке и аккуратно на ней сворачивается. Хёнджин ложится между ним и Бан Чаном. Плечом - к плечам. И бесшовно прирастает.

Они болтают ещё полчаса, когда дверь в комнату кто-то таранит. Головой, кажется.

- Откройте!

Бан Чан лениво перебирает фантики, напевает песню Сынмина и встаёт только тогда, когда слышит собачий лай.

- Поверить не могу, - Джисон кое-как перелезает через комнатный хлам, - ты пришёл не на мои вопли, а на зов Монстра. Непростительно, бро, непростительно.

- Прости.

- Лады. Всем привет.

Джисон ходит по комнате в футболке тай-дай, очках-сердечках, заснеженной панамке - и с аквариумом в руках. Сбивает табуретку со стула на колёсиках, трещит о чём-то. Феликс перехватывает аквариум, в котором сверкают кислотные рыбки. Хёнджин тут же прилипает к стеклу.

- Где Минхо? - удивляется Джисон, вгрызаясь в яблоко, найденное в неизведанных просторах Чанбина. - Он же всё время шёл за мной. Блин. Я говорил, что проще через окно залезть, так не-ет, мы потащились через весь этот дворец. Потерялся, бедняжка. Я спальню-то нашёл только по запаху сигарет и мяты.

Феликс нежно ставит рыбок в безопасное место и предлагает:

- Могу ему позвонить.

- Даже не думай, - Джисон вытряхивает снег на Бан Чана и Монстра, что улеглись на кровати. - Пусть сам ищет. Он ведёт сюда свою компанию котов, так что прячьте еду и детей. О, Хёнджин, тебе идёт этот цвет. Вот тут немного не прокрасил.

Феликс знает, что он не прокрасил нарочно.

- Спасибо.

- Да не за что. Есть что покушать? Клянусь, если бы Суни, Дуни и Дори бросились на рыб, я бы сразился с ними за еду. Так есть охота.

- Подождём Чанбина и пойдём на кухню, - объявляет Бан Чан под жалобный взгляд. - Я бы отвёл вас к какому-нибудь холодильнику, но не помню, где они.

- ...они?

- Тут ещё три туалета, - восторгается Хёнджин.

Джисон надевает спортивную кофту Чанбина и копошится по углам комнаты, надеясь, что где-то под хламом есть заброшенный холодильник с роскошными блюдами. Он находит пустую упаковку леденцов, диск Tokio Hotel, молитвенник, старую пачку сигарет, флейту, два ошейника, греческий словарь и скейтборд. Ни крошки. Джисон рычит, разбрасывается вещами, шмыгая носом.

- Ты что творишь?

Минхо флегматично дышит у двери в чёрной водолазке и очках-звёздах, Чонин дремлет рядом.

- О, - удивляется Джисон, - а ты откуда?

- Я пришёл и потерялся, - Чонин ставит ногу на свой скейтборд, вяло шуршит колёсами. - Меньше всего я ожидал, что меня найдёт Минхо.

- Можешь не благодарить.

- Спасибо, правда, я так перепугался. Ещё и кроссовки где-то оставил.

Коты вьются около аквариума, а Феликс и Хёнджин отгоняют их коробочками: «музыка_для_с.мп3» и «похмельный_банчан_орёт_8часов.мп3». Монстр бегает по кровати на подросших лапах. На кучу пивных банок и учебников, которые свалил Джисон, падает ещё и пылесос. Грохот стоит зверский. Кассета 2002 года с французским мюзиклом «Roméo & Juliette: De la haine à l'amour» заваливается за комод и почему-то пахнет вишней. Как странно.

- Ну и бардак, - Минхо даже не пытается зайти внутрь. Переживает, что переломает лодыжки. - Чанбину точно двадцать?

- Зато у него несколько холодильников.

- Да ладно. - Минхо аж закашливается. - Я нашёл только одну кухню.

Джисон энергично поднимает голову, вылетает из комнаты и приказывает:

- Веди.

Вся шестёрка вооружается одеждой Чанбина, потому что за пределами комнаты страшный холод. Им приходится поддерживать Джисона, чтобы тот, картинно голодный, не сшиб какую-нибудь драгоценность. Феликс забирает его панамку. Бан Чан молча надевает очки-сердечки. Чонин с трудом катится на скейтборде. Хёнджин тащит аквариум.

- А можно спросить, откуда...

- Не стоит, братан.

- Ладно.

- Это подарок.

- Понял.

Джисон - та ещё оторва. Он будет насмерть биться за стакан молока при непереносимости лактозы, он живёт в закусочной «神메뉴», он ничего не планирует и умудряется выживать со своими безумными выходками, животным любопытством и Ли Минхо под боком. Ещё и аквариум стащил у кого-то.

- Мы точняк не выйдем в параллельную вселенную?

- Не должны, - неуверенно отвечает Минхо.

Кухню они всё-таки находят. И вшестером замирают. Потому что на стуле, спокойно попивая женьшеневое вино прямо из бутылки, восседает Чанбин. Телевизор за его макушкой работает и ревёт какой-то классикой. Истинный психодел.

- Проголодались? - заботливо интересуется он.

- Мы тут плутали минут десять, - Джисон подбегает к нему и выхватывает бутылку, - даже Бан Чан запутался! Как бы ты объяснял родителям нашу жутчайшую гибель? Они вообще есть? Кто убирает этот дворец? И почему слуги не видят твою комнату, в которой есть всё, кроме холодильника? Ужас, Чанбин, ужас! Ты что, не мог наклеить стрелочки или развесить флажки, чтобы они вели на кухню? Ужас! Но я торжественно тебя прощаю и дарю тебе рыбок. Спасибо за приглашение.

Он заканчивает на выдохе, делает три глотка женьшеневого вина и несётся к продуктам. Чанбин мило улыбается. Отбивает кулак Бан Чана, кивая:

- Бро.

- Мы реально голодные, бро.

Хёнджин ставит аквариум подальше от кошек, собаки и криворукого Чанбина. Трясёт волосами, носится за Джисоном. Перед всеми предстаёт его детская скульптура: жизнерадостная и безумная, которая только и делает, что мается дурью. Феликс и впрямь его любит. Хёнджин прыгает на Чанбина, получая в ответ беззаботное:

- Отъебись, я тебя умоляю.

И не обижается, потому что Чанбин не по-серьёзке.

- Давайте займёмся делами, - предлагает Бан Чан, снимая очки-сердечки. - Джисон и Феликс у плиты, остальные помогают Чонину.

И в сегодняшний вечер они до конца созреют из-за простецких шуток и откровенностей. Феликс испачкан мукой и кровью от фарша. Чонин сидит около холодильника и кинжально смотрит в свою домашку второй час, мысленно пытаясь её решить, пока Хёнджин чиркает ответы по химии, Бан Чан спит с открытыми глазами, а Феликс, Чанбин, Минхо и Джисон лепят аппликацию из шишек и картона. Всё ради хороших баллов.

- Не могу, - Чонин наконец отшвыривает блокнот и умудряется не впасть в истерику. - Руки уже не слушаются.

Бан Чана, конечно, пробуждает чужая тоска. Он скрывает зевок, дотягивается до блокнота, царапает решение в пять строчек и снова отрубается. Хёнджин стирает формулу с тетради, ошарашенно бормочет:

- Ненавижу его скорость.

- Шах и мат, - лыбится Чанбин с клеем на носу.

- Бан и Чан, - поддерживает Минхо, отдирая с пястья труху от шишки.

Бан Чан не улыбается, но от его лица так и веет злое превосходство.

Чонин совсем скверно выглядит. Если остальные похожи на ростки горошка, то он - раздавленный зелёный жук, что предсмертно дёргает коченеющими конечностями. Феликс уже давно обшарил его сумку, а Хёнджин тайно порылся в телефоне. Пусто. Ни одной подозрительной таблетки, ни капли депрессивных картинок или сообщений. Что заставляет его выглядеть так уныло?

Чонин полулежит на Феликсе и спрашивает:

- Сколько времени?

- Пять утра.

- А ровно?

Феликс распахивает раскладушку, разглаживая шрам на руке Хёнджина, и тараторит:

- Пять утра, девять минут, сорок секунд, луна в знаке Скорпион, лунные советы: сидеть с друзьями в кругу женьшеневого вина, классной аппликации и карт.

- Мне пора домой.

Чанбин, вычитывающий решение по химии, даже голову не поднимает.

- Ты никуда не пойдёшь.

- Мама меня убьёт. Я даже не отпросился, так что мне и так достанется.

- Не прокатило, - закатывает глаза Чанбин. - Обещай отвечать на звонки.

- Хорошо.

Феликс бережно упаковывает аппликацию, Минхо кое-как набивает тетрадками рюкзак, Чанбин находит ободранные кроссовки, а Бан Чан напяливает шапку и провожает уставшую собачонку до перекрёстка. Телевизор тихо блюёт классической музыкой. На кухне мешается японская, английская и корейская речь, звучат греческие ругательства, лежит французская кассета и валяются объедки австралийских блюд. Чанбин хвалит Хёнджина за решённую химию. Затем щёлкает пальцами:

- Подвиньтесь, мне хочется пообнимать Феликса.

Он насквозь пропитан мятой и хвойным парфюмом. Двадцатилетний дикарь, что говорит:

- Вам всем надо задуматься о будущем, а то долго так не протянете.

- Так - это как?

- Безрассудно. По-бесовски. Поняли, короче.

Жуть. Бан Чан вскоре возвращается. Говорит:

- Давайте поболтаем друг о друге и поспим.

Феликс рассказывает о Бан Чане: «Он пытается впихнуть в других побольше заботы, быстро и много ест, хорошо танцует под キングギドラ, совсем не умеет прощать, носит в себе тысячу мыслей, из которых транслирует две, и случайно раздробил Хёнджина чужими руками».

Бан Чан рассказывает о Хёнджине: «Он - это секрет в секрете, носящий открытые вещи, разбрызгивающий искренность и сухие ирисы, больше не рыдающий из-за лица, но иногда обнаруживающий себя с пальцами на глотке».

Хёнджин рассказывает о Минхо: «Он ест мятный шоколад, запивая его витаминизированной водой, ворчит и ловко меняет храбрость на агрессивность, однажды съебашил яичницу и чуть не умер, охотится на всех без разбора людей, водит за собой кошек, любит огонь и щёки Джисона».

Минхо рассказывает о Феликсе: «Он бездумно может упасть в высокую траву и пропасть там, может поцеловать и совершенно не смутить этим, готов делиться объятиями и футболками, способен впечататься сразу и поцелуем, и укусом».

Чанбин рассказывает о Джисоне: «Он стачивает мясо со скоростью гиены, веселится как будто пьяный, клёво поёт церковные песни, чудом не попадается на воровстве жвачек и живности, а в конце жизни на нём должны висеть платиновые цепи, а не он - на них».

Джисон рассказывает о Чонине: «Он чаще всего скрывает свои чувства, а если всё-таки решается что-то сказать, то начинает плакать; с ним хочется поделиться радостью и разделить будни».

А Чонин не отвечает на звонки.

- Я уже скучаю по его печальному лицу, - сонно бормочет Чанбин, втыкающий в телефон. - Может, сгоняем к нему? Его мать ведь не выгонит нас, если мы придём, э-э, с подарками, например.

Он задумчиво продолжает болтать, закуривает и гладит хребет сопящего Монстра. Моргает вдруг, хмурится.

- А это точно дворняжка?

- Тихо, - перебивает Бан Чан.

- А вдруг это какой-нибудь ирландский волкодав. У меня был такой, он меня в детстве чуть не раздавил.

- Тихо, - дважды шипит Бан Чан, медленно поднимаясь.

- Кто-то... - Феликс выбирается из-под рук холодных Хёнджина. - ...плачет?

Чистейшее проявление неожиданности: Ян Чонин. Весь в слезах и пене изо рта, ковыляющий на мягких ступнях по кухне, бледный и умирающий. Как собака. Всё понимает, а сказать ничего не может.

- Блять.

Чонин, скорчившись, падает на колени и стукается лбом о кафель. Хёнджин успевает подбежать к нему первым. Он впивается пальцами в его рот, пытаясь его открыть - и с таким же успехом выломать.

- Открывай! Открывай, ну же!

- Тащите воду!

Хёнджин всё-таки распахивает его рот и запихивает внутрь пальцы, выгребая капсулы вместе с красной пеной.

- Сколько?! Сколько ты проглотил?

Он пытается вызвать рвоту, но Чонин, испуганный до ужаса и сдавленных криков, не даётся.

- Почему ты их, блять, не выплёвываешь? - кричит Хёнджин. - Сплюнь, или я зубы выбью! Сколько?!

- ...много, но это не я... я не сам...

Хёнджина яро прошибает. У Чонина полная пасть Лоразепама и каких-то размокших таблеток. Бан Чан держит его за руки, и Чонин глухо, тихонько воет:

- Крис? Почему всё размыто? Почему это не проходит?

Крылья носа в крови, а слюни разбрызганы по пальцам Хёнджина, подбородку и полу. Из Чонина лезет смерть. Стекает по языку, капает, впитывается в мясо. Телефоны пиликают номерами скорой. Феликс пытается перевернуть Чонина на живот, чтобы он не захлебнулся, но тот крепче окоченевшего трупа.

Сигаретный дым режет глаза.

Разные, в общем, глаза: Чанбина, усеянные страхом, зрачки-блюдца Джисона, стёкла глазниц Минхо, Чонина, - неверящие, умоляющие, ребяческие.

Чонин смотрит прямо, пока его позвоночник гнётся, а колени дрожат. Из гортани в рот вытекает что-то густое, взбитое с красным, а изо рта - наружу.

- ...мне страшно, Крис.

Чонина несмело сгибает пополам, лихорадит, тщательно изламывает. Боль ходит по венам с бензопилой.

Он выплёвывает с капсулой:

- ...мне страшно, ребята.

И умирает. От зверски превышенной дозы средств, используемых при лечении тревожных расстройств. От боли и ужаса. От проглоченного стекла из-за удара бутылкой.

Охваченный страхом и дрожащими руками.

Любимый не самыми хорошими детьми, но лучшими друзьями. Умирает настолько же быстро, насколько и болезненно.

Впрочем, они все умрут, но даже для них какое-то время будет существовать любовь.Примечания::) (: