четырёхкрылый психопомп вторая льняные псы тоскуют под radiohead

Распятые на панике нервы - редкость.

Недрагоценная, мерзкая, изорванная редкость.

В закусочной «神메뉴» все молчат. Мир сжимается до отдельных звуков: тиканье стрелочных часов, цок-цок тяжёлых браслетов, пиликанье чьего-то телефона, вдох-выдох враз полинявших собак. Они ждут, пока Чанбин, глотающий настойку, всецело разжуёт им соль шутки, выплюнет в рты, посмотрит, как они брезгливо корчатся, и оскалится: «Попались, придурки». Но все молчат. Чанбин - тоже. С выпивкой на языке, с зажмуренными глазами. Безучастный ко всему, он шагает пальцами по горлышку бутылки и сглатывает слюну. Кадык едет туда-сюда, будто бульдозер. Бан Чан трёт взмокший затылок, выпрямляется на ящике из-под баклажанов.

Переспрашивает:

- Мёртв?

- Мёртв, - вязко, сбито, безжалостно повторяет Чанбин. - Наш Сынмин мёртв.

Феликса колотит, и ему хочется бежать. Даже если отрежет ступни, - бежать. Хочется заткнуть мироздание, хочется сорвать с потолка треугольные флажки и набить рот Чанбина тканью.

На Бан Чана больно смотреть. Больно и страшно. На его плечи накинута спортивная олимпийка, под глазами гноятся катастрофические синяки.

Бан Чан так мало спит. Сейчас 5:47 утра.

Он хрустит пальцами, стискивает зубы. Рокочет злобно, с рыком:

- Как?

- Уджин - мстительный уебан, - сквозь сколы на резцах проталкивает Чанбин, тоскливо покачивает бутылкой. - Мы, походу, задели его чувства. Короче, Сынмина задушили. Не знаю чем - хомутом, гирляндой или подушкой, но сделали это прямо в больничной койке. Самое смешное, что они даже не скрывают это. Уджин и его дружки. Уебаны, как я сказал.

Хёнджин трясётся. Царапает тощую лямку своей майки, стягивает кислотные кроссовки, забираясь на стул с ногами. Молчит и пялится на роликовые коньки. Мутно, безнадёжно. Он пропитан невротическим дрожанием - оно бьётся в нём, насквозь жжёт веки. Нехорошо. Феликс клонит голову вбок, позволяя Хёнджину переключиться на его волосы, закрученные у висков. Тот отчаянно в них впивается. Однажды от страха Хёнджин свернул шею взбесившейся дворняге, - а Феликс даже сопротивляться не станет.

- Есть каша? - спрашивает Чанбин.

И это настолько несуразно и абсурдно, что Джисон начинает смеяться. В голос, как-то истерически. Минхо тут же сердится, удерживает его за запястье.

Бан Чан сдавливает переносицу, слабо дышит, небрежно скидывает олимпийку с плеч.

- Каши нет. Могу сделать хлебобулочных лисят с лососем и петрушкой.

- Пойдёт.

Бан Чан медленно поднимается, преспокойно уходит за стойку. Гремит сковородой, звенит ножом. Итог: охлаждённый лосось, зелень, жареный горох, три лисьи морды, прозрачная пластиковая тарелка. Есть даже зубочистка с кубом сыра и салфетка. В крошечной закусочной «神메뉴» все молчат. Чанбин - тоже.

Феликс считает до трёх и угадывает того, кто первый не выдержит.

Кое-кто скороспелый на слова и эмоции.

- Серьёзно? - неверяще трещит Хёнджин. - Ты сможешь поесть? Да никому кусок в горло не лезет, а ты тут молча завтракаешь?

Чанбин раздувает ноздри, игнорирует. Откусывает нос хлебобулочной лисы и заливает детский завтрак алкоголем. Хёнджин что-то говорит, а Феликс хочет то ли изрезать его кусачками за глупости, то ли вытащить отсюда. Унести, пока Чанбин спокойный.

Страх непоколебимый и бесперебойный. Его не остановить. Читай ему молитву, угрожай, дави на жалость, попытайся вывихнуть с корнем, - проебёшь. Это даже не лотерея, тут без шансов.

А Хёнджин напуган до злобы. Движется, как сломанный аист, болтает без умолку.

- Мы ведь так это не оставим?

- Нет, - просто говорит Бан Чан.

- Почему вы все молчите? - допытывается Хёнджин, расхаживая по кругу, прикусывая костяшку. - Я поверить не могу. Надо было сбросить Уджина в подвал того мясокомбината, чтобы его там обглодали крысы. Боже. За что Сынмина? Он не сделал ничего плохого. Он умер, а мы тут в молчанку играем. Да почему вы заткнулись все?

- Думаем, - с жутью в голосе перебивает Чанбин.

Хёнджин удесятеряет скорость щебетания:

- Тогда я выговорюсь за вас. Раз уж у меня есть повод выебнуться - я выебнусь. Мы уже должны тащить Уджина на поводке к отвесной скале над рекой, набить его живот камнями и сбросить на корм рыбам.

Чанбин не теряет аппетита, но лает:

- Дай мне просто поесть. Мешаешь.

- Пошёл, - чеканит Хёнджин, - нахуй.

- Хватит ругаться при ребёнке, - влезает Бан Чан, искоса поглядывая на Чонина. У того лицо зелёное, с жучьим отсветом. - Заткнулись все.

Обычно Хёнджин и Чанбин выдерживают друг друга. Носятся по массмаркету за апельсиновым пивом, соревнуются в ловле кузнечиков, шутливо бьются лбами, бодаясь. Но если они ругаются, то Чонину, их пятнадцатилетней собачонке в зверинце, нужно закрывать уши. Для безопасности. Впрочем, крики Хёнджина доберутся до иного континента.

- Вы будто не любили его, - некстати говорит Хёнджин, потому что это полная нелепица. - В тебе, Чанбин, иногда нет даже самой мелочной любви.

- Я хотя бы не трахаюсь за деньги.

Хёнджин задевает скейтборд и окостеневает. Глаза напоминают костяные пуговицы, скаты рёбер резко выделяются, будто скулы. Скелет вместо человека.

- Что ты сказал?

Чанбин уже жалеет обо всём, но лает:

- Да ладно, будто никто из вас об этом не думал? По ночам тебя обычно не отыскать. Ты нигде не работаешь, но деньги на курево и биомороженое есть. Бан Чан пашет, как проклятый, у Феликса есть мама, Джисон решает задачи малолеткам. Мне тупо интересно, на что живёшь ты.

- Прекращай, - перебивает Феликс.

Вскочить не успевает.

Хёнджин хватает моющий пылесос, облепленный бесцветными наклейками, и махом сносит Чанбина со стула. Хрустит то ли пластиковая тарелка, то ли позвоночник. Кошки с шипением забираются в коробки и корзинки. Чанбин встаёт, бьёт страшно, в полную мощь, Хёнджин хрипит, и кто-то из них выплёвывает:

- Не лезьте.

Только после этого Феликс чувствует, что сжимает биту. Видит, как Джисон замахивается табуреткой, наверняка желая впопыхах вырубить Чанбина. Не от ненависти - это просто надёжнее. Благоразумие всё же иногда сидит в углах забегаловки, пугливо озираясь. Минхо держит разбитую бутылку. И только Бан Чан устало восседает на ящике из-под чёртовых баклажанов, разглаживая мягкое ухо Монстра. Их вид успокаивает. Такой... семейный.

Феликс и Бан Чан переглядываются.

Феликс и Бан Чан знают, что всё в порядке.

- Это ты перетрахал каждую встречную, однажды тебе заплатят венерическим заболеванием! Ты же у нас такой мужчина, Чанбин!

Впрочем, порядок - растяжимая дефиниция.

- Я хотя бы сам трахаю, а не раздвигаю колени!

У Хёнджина милый голос, особенно когда он кричит, сваливаясь со спины Чанбина и цепляясь зубами за кожанку, которая сухо хрустит в локтях. Рты разбиты. В гипсокартоне вмятина от затылка, в щель на полу закатывается бодрость. 5:55 утра. Чанбин падает рядом с Хёнджином, и их животы синхронно надуваются, сдуваются. У мертвецов обычно так же - из-за червей и газов.

- Кажется, мы что-то сломали.

- Я заплачу́, - на выдохе говорит Чанбин.

- Носы, - удивляется Хёнджин, вязнет пальцами в крови над губой, - мы сломали носы.

- Вроде нет, - Чанбин лезет к его переносице, трогает; Хёнджин больше не отбивается. - Целый. А вот у меня похуже. Шатается.

Они лежат среди кусочков хлебных лисят и гороха, а по ним бродят кошки - Суни, Дуни, Дори. Нахлебницы. Феликс незаметно бросает им смятую крупицу лосося, чтобы отпугнуть их от бормочущего Хёнджина.

- Когда я говорил про любовь, я не имел в виду секс.

- Да я уже понял. Зачем ты бесишь меня, когда я голодный?

- Ты всегда голодный, - выходит почти весело.

- А ты напугал Чонина. Обычно это я бью первым.

Чанбин вытягивает руку, и Хёнджин касается его мизинца: мир, дружба, жвачка. После колкостей и драк они срастаются крепче, чем после дружеских рыданий в жилетку. Если бы Чанбин и плакал, то только в бронежилет.

Они всего-то неадекватные бродяги.

Ну, кроме Чонина. Тот всё ещё зелёный, с жучьим отливом: сидит молчком, прожигает взглядом руки. Пока Хёнджин и Чанбин с грохотом поднимаются, остальные будто трезвеют. Натягивают кофты и олимпийки, копошатся в ящиках, зажигают гирлянду и заваривают для Чонина чай с чабрецом. Ему завтра в школу.

Они все из отсыревших лоскутов, набитые льном и рисом. Взрывоопасные, неудержимые. Если жара настанет не вовремя, они спрячут солнце на чердаке, а если, например, в закусочной «神메뉴» будет холодно, они её сожгут.

- Как ты узнал о Сынмине?

- Моя мама - нейрохирург. Мы почти не общаемся, но она в курсе, кто такой Сынмин, сразу же набрала мне. Тоже прихуела, конечно.

Хёнджин, растрёпанный и медленно моргающий, заваливается под ноги Феликса. Зевает. Из-за электрогирлянды цвет его волос напоминает сухие ирисы.

- Дело будут расследовать?

- В том-то и дело: вряд ли, - Чанбин хмуро вертит в пальцах зубочистку с сыром. - Сейчас говорят, что это самоубийство.

Минхо откидывается на стуле и изгибает бровь. Бан Чан сдавленно уточняет:

- Самоубийство через удушение?

- Вроде того. Мать так сказала, я плохо помню. Есть версия, что он удавился держателем для штор, который стащил из вестибюля, но, хей, Сынмин и ёбаный держатель для штор? Он не так уж сильно ненавидел себя. Да, был закрытым, да, иногда пытался, но в эти недели всё было хорошо. Никаких лезвий. Он бы и снотворное не принимал, если бы не больница, вы же знаете.

В общем-то, если бы не они, Сынмин давно бы покончил с собой. Но они есть - и их много.

А Сынмина больше нет.

Феликс чувствует: они не будут им прощены, если решат что-нибудь сотворить.

Но знает: они сотворят.

- Боже, дайте выпить, - дребезжит Хёнджин, упирая голову в бедро Феликса. Волосы мягкие, розовые. Волшебные. - Теперь я тоже хочу каши.

Феликса будто выкрутило. Его нет. Он не может сосредоточиться, но понимает, что проснётся одной ночью, перепутает дождь с плачем Сынмина, втиснется в покрывало с жёлтыми птицами и тоже безнадёжно зарыдает.

Бан Чан укладывает сонливого Монстра на шею. Любопытствует после десяти минут прострации:

- А что за дружки Уджина?

- Злые, нашего возраста. Со своими связями, раз смогли пройти в палату, но не всесильные, потому что так не бывает.

- Я пойду, - вдруг подрывается Чонин, заметно пошатываясь. - Мне... нужно. Простите, мне сложно... не соображаю...

- Я провожу, - понимающе кивает Чанбин.

Они стаскивают мусор со своих скейтбордов, застёгивают олимпийки до подбородков, кое-как прощаются и встают на доски, уезжая в загустевшую прохладу.

- Бедный Чонин, - грустит Феликс.

- Клянусь, с ним что-то странное, - Джисон забивает щёки остатками сыра, флегматично жуёт под взглядом Хёнджина. - Йоу, ты же не собираешься и меня бить пылесосом?

- Я не думал так делать до этой секунды.

- Минхо, - испуганно зовёт Джисон.

- Я помогу Хёнджину.

Они скупо болтают, лениво перебрасываются мыслями о похоронах и дурацкой причёске Сынмина, маются, одновременно вздыхают. Под ногами стружка от зубочистки, пятна, разлитые мыльные пузыри. Немножко крови. Кислотные кроссовки как попало разбросаны, и в одном из них клубком сворачивается Дуни.

Феликс пересаживается к Бан Чану. Аккуратно его тревожит:

- Что думаешь?

- Я не хочу в тюрьму, - не сдерживается тот, запускает пальцы в брюхо Монстра. - Но если нам всё-таки придётся прикончить Уджина, то я не позволю вам это сделать. Это дело старших.

- Можно же припугнуть.

- Мы уже припугнули. Итог - Сынмин.

Страшнее не скажешь.

- Вам пора, - подгоняет Бан Чан. - Я сам уберусь.

- Поспи, пожалуйста.

- Не смеши меня, Ликс. Никто сегодня не заснёт.

Бан Чан треплет Феликса по голове и остаётся неподвижным, пока остальные собираются. Он до сих пор напоминает короля. Таким и должен быть отец? Растерянный, но невозмутимый для других. Феликс оставляет ему Монстра. Даже и не думает забирать: кто-то ведь должен развлекать короля.

- Чао, Чан.

- Бывайте.

- Сходим как-нибудь в боулинг, как и планировали? - вспоминает Хёнджин, одной рукой обнимающий Феликса.

- Будет здорово, - по Бан Чану видно, что он не хочет их выпроваживать - и хочет этого больше всего на свете. Ему нужно побыть одному. - Созвонимся.

В дешёвой закусочной «神메뉴» пахнет вином, куревом и пивом. Раковина заполнена окурками и погнутыми ложками, за холодильником валяются трупы мошек. Если подружиться с дешевизной, то тут автоматически станет уютно. Джисон пихает в рот остатки лапши. Минхо доламывает кнопки телефона, что-то усердно печатая. Хёнджин быстро зачёркивает цифру «30» на календаре, ёжится.

Тридцатого октября 2010 года йогурт Сынмина остался недоеденным, а книга - недочитанной.

И Феликс напоследок обращается то ли к Бан Чану, то ли к Сынмину:

- Спи спокойно.

* * *

В комнате Феликса пахнет брусникой и маем. Тут работает тепловентилятор (подарок на день рождения вместо пластилина или гитары) и всегда есть стакан ягодного сока. Диск «Эй, Арнольд!» горячий, скоро, наверное, полетит. Джойстики тоже нагреты. Хёнджин лежит на животе почти впритык к телевизору, давит на кнопки, хрустит печеньем-рыбой и болтает ногами.

- Я не проиграю, - надувается он.

- Проиграешь, - не соглашается Феликс, - ты в моей комнате.

- Но я принёс пуноппан.

- Ты нашёл это печенье на моей кухне.

- Вредина.

Оба улыбаются. Оба разбиты в стеклянную труху.

Феликс родился где-то между терактом в Бомбее в 1993 и расстрелом Белого Дома, а Хёнджин - между цветением вишни и выпуском песни «Creep» от Radiohead. Несчастливые, одурманенные и скорбные.

Но Хёнджину всё равно не повезло больше. Он доедает печенье и спрашивает:

- Ты тоже думал, как Чанбин?

- Нет.

- Знаю, - в розовых волосах путаются крошки, - я тебе верю. Не знаю, зачем спросил. Не знаю, почему верю. Ты кажешься ребёнком, честно, но только ты начинаешь говорить... И дело не в голосе.

Хёнджин переворачивается на спину, и Феликс неосознанно запоминает, как стучит его сердце. На память. Они всего-то мальчики с самыми чистыми глазами и жестокостью. Нехорошие, но всё ещё дети.

Феликс скрещивает ноги и греет щёку об джойстик. Говорит:

- Я чувствую себя виноватым перед Сынмином.

- Та же тема.

- Просто подумай: держатель для штор. Это, наверное, больно, - Феликсу самому себе хочется затолкать в рот треугольные флажки из забегаловки Бан Чана, но он продолжает. - Сынмин научил меня не бояться зажигалки с колёсиком и вызывать тошноту.

- А мне показал, как прыгать с гаража, чтобы ничего не сломать.

- И научил отличать дактиль от амфибрахия, - с восхищением, с любовью вспоминает Феликс.

- Да-а. Только так я и сдал тот тест по литературе.

Тошнит. Феликс превосходно видит картину: Сынмин тихо поёт в палате одну из их песен, сочинённых под градус на посиневшей коленке, потом отчаянно хрипит, дёргается, - и тишина.

- Давай отдохнём, - просто предлагает Феликс.

Они устраивают чаепитие до трёх ночи, рисуют зверят в тетради на пружине, пересматривают первые серии диска «Эй, Арнольд!», курят, свесившись из окна, читают газетку с расписанием криминальных телепередач, болтают. Напоминают людей. Сейчас это легко. Потом, когда они в очередной раз будут жечь чьё-то ухо, запугивать или избивать по почкам, им придётся насильно втискивать себя в людские костюмы. Украшения, блёстки под глазами, кислотные кроссовки - прикрытие. Чтобы звериная натура так явно не выбивалась.

- Дай руку. Просто дай, - просит Хёнджин.

- Полай.

Хёнджин эмоционально вздыхает, закидывает ноги на стену (носки разные - это и чу́дно, и чудно́), смотрит на люстру. На его веках лёгкие тени, а зрачки скоротечно сужаются, можно даже услышать. Но взгляд на Феликса напоминает взрыв чёрной дыры.

Рука сама оказывается в руке Хёнджина.

- Ты холодный.

На запястье есть шрам от незатейливого баловства. Побелевший, старый, потому что детский.

Маленький абсурд.

У Хёнджина от улыбки дрожат губы, будто бы в них трепыхается косяк рыб. Его фишка - нежность не в то время. Его шарм - сексуальность. Он тоже холодный, потому что пролежал на окне минут тридцать, свесив голову вниз и весело чиркая спичками. Промёрз весь до нитки.

Но Феликс говорит:

- А ты горячий.

В майке на тонких лямках, с волосами, раскинутыми по плечам сухими ирисами, покрытый лихорадочным блеском.

Впрочем, можно сказать проще: горячий.

Таких не приковывают к больничной койке.

Таких аккуратно пришивают к себе.

Феликс склоняется, изламываясь в хребте, чувствует невероятное спокойствие транквилизаторов, вколотых в сердце, и осторожно целует Хёнджина.

- Твоя мама может зайти?

- Нет, она меня не любит.

Хёнджин обхватывает его за грудь, льнёт и жмётся, стараясь зацепиться за всё сразу. Он целуется, как тринадцатилетний. Больно дышит в рот. Заваливает Феликса набок, переворачивает на спину, задевая локтем книгу «Маленький принц». Феликс смог бы посмотреть на него снизу вверх, если бы сумел оторваться. Но таких, как Хёнджин, аккуратно пришивают к себе. Он не смеет отлипнуть.

Из воздуха сочатся брусника и май.

Феликс будто обнимается с весной, покрытой острыми, зазубренными снежинками.

Он никогда не видел Хёнджина таким игрушечным и жертвенным. Также он никогда не думал о смерти всерьёз, но теперь у Феликса раз за разом получается вытаскивать неизведанные карты - любовь, агнцы, похороны, стеклянная труха под рёбрами.

- Ты кусаешься, - замечает Хёнджин.

Ещё бы он не кусался.

Феликс рос где-то между террористическими актами Аль-Каиды в 2001 и смертью Карлиса Озолса, а Хёнджин - между выходом фильма «Плохой парень» и папиным пьянством.

Грудь ломается. Скулит, повизгивая костями, рушится под руками Хёнджина. Футболка липнет к спине. Феликс путается в проводах от джойстика, брусничных искрах и тяжести браслетов на застёжках. Прижимает Хёнджина к себе, не решаясь вжикнуть ширинкой, чтобы залезть в его штаны. Оба сокрушаются, по-бесовски целуясь. В глазах пляшут жертвенные ягнята и электричество.

Им аж больно. И если они решат покорить мир с такой же самоотверженностью, они его убьют.

- Феликс, - фыркает Хёнджин в его рот.

Это он. Обнищавший когда-то, но разбогатевший от синяков и красных слюней из-за пробитых дёсен.

Феликс до Хёнджина умер, да здравствует Феликс.

- Давай днём заберём ролики, прихватим яблоки и поедем кататься по дорогам и лезть под машины.

- Давай.

В тихой комнате пахнет брусникой и маем. Тут перегорает тепловентилятор (подарок на день рождения вместо пазлов или аджэна) и пустеют кружки со сколотыми краями. Диск «Эй, Арнольд!» холодный, джойстики - тоже. Хёнджин лежит впритык к шее Феликса, а на его щеке краснеет рисунок зубов. Сухие ирисы (взамен волос) ледяные, спутанные.

Хван Хёнджин на самом деле - это четырёхкрылый психопомп, который говорит:

- И я тебя люблю.

Хотя до этого они молча прижимались друг к другу до рассвета.

Феликс повзрослел где-то между дружбой с Бан Чаном в 2004 и находкой полюбившихся кассет, а Хёнджин - между побегами из дома и убийствами детей в Беслане.

Они как ошмётки изорванных, редких существ.

- Спасибо, что не думал, как Чанбин. Я его не виню. Он грубый и прямолинейный, особенно когда выпьет, а я хорошо знаю, как могут вести себя пьяные.

Они как заряженные лакмусовые бумажки.

- Но я даже ни с кем не целовался до этого дня. До тебя, Феликс.

Они как заснеженная мята и впервые поцелованный снежноягодник.