Глава 2. Закон серпентария

Первый день в новой московской гимназии оказался сущим кошмаром. На Азалию в ее простых джинсах и свободной толстовке смотрели как на пришельца. Здесь, среди безупречных укладок, брендовых сумок и высокомерных смешков, она чувствовала себя мишенью. Яркие огненно-красные волосы привлекали слишком много ненужного внимания. Но настоящая беда ждала ее после уроков.Ее зажали на заднем дворе, за раскидистыми кустами сирени, где не было камер. Три одиннадцатиклассницы во главе с Кристиной — дочкой какого-то крупного чиновника — перекрыли Азалии выход.— Слышь, провинция, ты походу берега попутала? — Кристина сделала шаг вперед, брезгливо разглядывая Азалию.  — На кого ты на уроке физики так смотрела? Думаешь, приехала из своей глуши и можно хвост пушить?

— Пропусти меня, — тихо, но твердо сказала Азалия. Внутри все дрожало, но сибирская закалка не позволяла ей показать страх. Она крепче сжала лямку рюкзака.

— Аза, ты что, глухая? — хохотнула вторая девчонка, наотмашь толкнув Азалию в плечо.Азалия отлетела назад, больно ударившись спиной о кирпичную стену школы. Рюкзак выскользнул из рук, и из него посыпались тетради.

— Эй! — крикнула Азалия, пытаясь подняться, но Кристина резко схватила ее за волосы, заставляя согнуться от резкой боли. — Отпусти!

— Усвой урок, шмонька. В этой школе ты никто, — прошипела Кристина и замахнулась, чтобы ударить Азалию по лицу.

Азалия зажмурилась, приготовившись к удару, но... ничего не произошло. Вместо этого раздался глухой стук, вскрик Кристины и чей-то ледяной, невероятно уверенный голос:

— Положила руки на место, Крис. Живо.

Азалия открыла глаза. Кристина стояла, прижимая к себе вывернутую руку, а ее подружки испуганно попятились. Между ними и Азалией стояла девушка.Она выглядела как сошедшая с обложки журнала модель: высокая, с идеальной осанкой, в стильной кашемировой юбке и тяжелых брендовых ботинках. Ее каштановые волосы идеальными волнами лежали на плечах, а наглые, янтарно-карие глаза смотрели на обидчиц с ленивым презрением. Это была Лина Рысь — абсолютная королева этой школы, чьего слова боялись даже учителя.

— Лина... — пробормотала бледная Кристина, пряча взгляд. — Да мы просто... мы пошутить хотели. Она из новеньких, дерзкая какая-то...

— Пошутить? — Лина сделала медленный шаг вперед, и в ее движениях действительно было что-то кошачье, хищное. Она слегка наклонила голову. — В этой школе шучу только я. А вы трое сейчас соберете эти тетради, извинитесь перед девочкой и исчезнете так быстро, чтобы я даже запаха ваших дешевых духов не чувствовала. Время пошло.

Девчонки, даже не думая спорить, бросились на колени, лихорадочно запихивая тетради Азалии обратно в рюкзак.— Прости, извини, мы не хотели, — затараторила Кристина, протягивая рюкзак.

— Свободны, — бросила Лина.

Три недавние «грозы школы» испарились за углом за считанные секунды. На заднем дворе воцарилась тишина. Азалия стояла, прижавшись к стене, тяжело дыша и до боли сжимая кулаки. Ей было унизительно от того, что ее пришлось спасать.Лина Рысь медленно повернулась к ней. Она окинула Азалию оценивающим, почти сканирующим взглядом с ног до головы, задержавшись на старых кроссовках.

— Гордая, значит? Даже не заплакала, — хмыкнула Лина, протягивая ей рюкзак. — Держи. Я Лина.

Азалия настороженно вырвала рюкзак из ее рук, накидывая на одно плечо. Она не верила в бескорыстную доброту московских девочек.

— Азалия, — буркнула она, вытирая тыльной сторона ладони разбитую губу. — Спасибо. Но я бы и сама справилась.

Лина удивленно приподняла безупречно очерченную бровь, а затем вдруг звонко, искренне рассмеялась.

— Сама? Против троих? Ну-ну, сибирский характер, да? — Лина сделала шаг ближе, и в ее глазах блеснул искренний интерес. — Мне нравится твоя зубастость, Азалия. Но запомни: в Москве в одиночку не выживают. Увидимся завтра. Не опаздывай на геометрию, училка у нас — змея.

Развернувшись на каблуках, Королева школы пошла к парковке, где ее уже ждал припаркованный белый мерседес. Азалия смотрела ей вслед, чувствуя, как бешено стучит сердце. Ее первый день в Москве официально перестал быть скучным.

А теперь давайте перенесемся в прошлое Азалии

Прошлое. Сибирь. Новосибирск. Пять лет назад.Саундтрек к сцене: polnalyubvi — «Девочка и море»

За окном старой новосибирской квартиры выла глухая, злая сибирская вьюга. Крупные хлопья снега с силой бились в стекло, словно пытаясь прорваться внутрь, в тепло. Но внутри тепла больше не было.Двенадцатилетняя Азалия сидела на полу в дальнем углу своей комнаты, поджав колени к груди. На ней была старая, растянутая домашняя кофта. Тогда её волосы еще не были огненно-красными — они были естественного, мягкого русого цвета, и тонкими прядями падали на бледное лицо. В зеленых глазах, которые сейчас испуганно блестели в темноте, застыли слезы. Из-за закрытой двери гостиной доносились приглушенные, но от этого еще более страшные голоса родителей. Они ругались уже третий час. Без криков, но с тем удушающим, ледяным презрением, от которого у Азы внутри всё сжималось в тугой болезненный узел.

— Я уезжаю в Москву, холдинг расширяется, и я не собираюсь хоронить свою карьеру в этой глуши! — глухо, но отчетливо долетел сквозь щель в двери резкий голос отца. — Если ты не хочешь ехать со мной — оставайся. Нам обоим тесно в этом браке.

— Игорь, у нас ребенок... я беременна! Как ты можешь просто собрать вещи и уехать?! — надрывно, со слезами отвечала мама. Её голос дрожал от бессилия и боли. — Ты предаешь нас. Ты бросаешь Азу...

Раздался резкий стук закрывающегося чемодана. Тяжелые шаги отца прозвучали в коридоре. Азалия замерла, почти перестав дышать. Ей хотелось выбежать, вцепиться в его пальто, закричать, удержать... Но она не двинулась с места. Детская гордость, которая позже превратится в её железную сибирскую броню, заставила её остаться в углу.Хлопнула входная дверь. Замки щелкнули. В квартире повисла оглушительная, страшная тишина, нарушаемая лишь завыванием метели за окном. Отец ушел. Оставил их.Азалия медленно поднялась на ноги. Колени дрожали. Она тихо приоткрыла дверь своей комнаты и пошла на кухню.Мама сидела за столом, обхватив руками лицо. Её плечи судорожно вздрагивали от беззвучных слез, а рядом на кухонной тумбе сиротливо горела одна-единственная тусклая лампочка. Мама выглядела такой маленькой, измученной и беззащитной перед этим огромным холодным миром.Азалия подошла бесшумно. Она не стала ничего спрашивать — в свои двенадцать лет она уже всё поняла. Девочка просто опустилась на колени перед матерью, обняла её за талию и уткнулась носом в её колени.

— Мамочка, не плачь, — тихо, но удивительно твердо для ребенка прошептала Азалия, и её зеленые глаза в этот момент потемнели, наливаясь глубоким изумрудным цветом. — У тебя есть я. И скоро родится Лисичка. Мы справимся. Я помогу тебе во всем, обещаю. Я никогда, слышишь, никогда тебя не брошу.

Мама судорожно вздохнула, опустила руки и бережно, дрожащими пальцами начала перебирать русые волосы дочери, прижимая её к себе.В эту ночь детство Азалии Сенид официально закончилось. Именно в эту ночь, когда за окном выла сибирская вьюга, в груди двенадцатилетней девочки зародился тот самый защитный, колючий лед, который спустя пять лет не сможет растопить вся золотая молодежь Москвы. Она осталась одна на страже своей маленькой, рушащейся семьи. И она пообещала себе быть сильной. Чего бы ей это ни стоило.

Хрущёвская двухкомнатная квартира, в которой они жили втроем, теперь казалась декорацией к затяжному, вязкому кошмару.Мама заболела внезапно, прямо перед началом выпускного класса Азалии. Сначала это был просто непреходящий сухой кашель, который списывали на суровую сибирскую осень. Затем — стремительная, пугающая потеря веса, бледность кожи и бесконечные круги под глазами. Когда врачи в областной больнице озвучили диагноз, у Азалии в ушах зазвенело так громко, что она перестала слышать слова доктора. С этого дня её жизнь превратилась в адский конвейер между школой, аптеками, больничными палатами и уходом за четырёхлетней Алисией.Отец за все эти годы ни разу не приехал. Он исправно присылал деньги на карту — сухие, бездушные цифры, словно откупался от совести, но на звонки Азалии отвечал коротко: «Я занят, Лика. В Москве запуск нового объекта. Держитесь там».

— Аза, маме больно? Почему она постоянно спит? — Алисия, прижимая к себе плюшевого зайца Тошу, испуганно заглянула в комнату.

Азалия как раз меняла влажное полотенце на лбу мамы. Та лежала на кровати — истощённая, хрупкая, с искусанными в кровь губами. Болезнь выпила из неё все силы. Из некогда красивой, цветущей женщины она превратилась в тень.

— Нет, Лисичка, маме не больно, — Азалия заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё кричало от бессилия. Она присела перед сестренкой и поправила ей русые хвостики. — Мама просто очень сильно устала. Иди поиграй на кухне с Тошей, ладно? Я скоро приду.

Малышка послушно кивнула и ушла. Азалия повернулась к кровати и аккуратно взяла маму за руку. Её ладонь была пугающе тонкой, сухой и горячей от непрекращающегося жара.Мама медленно, с трудом открыла глаза. Её когда-то ласковый взгляд теперь был подёрнут туманной пеленой боли, но, увидев дочь, она слабо, едва заметно улыбнулась.

— Азка... мой огонек... — голос мамы походил на шелест сухой травы. Каждое слово давалось ей с колоссальным трудом. — Ты бледная... совсем не спишь. Сдала экзамен по химии?

— Сдала, мамочка, на отлично, — Азалия прижала мамину ладонь к своей щеке, чувствуя, как по лицу катятся горячие, беззвучные слезы. — Всё хорошо. Ты только не волнуйся. Скоро весна, тебе станет легче. Мы поедем за город, на дачу...

Мама слабо покачала группой. Она всё понимала. Гораздо лучше, чем Азалия, которая отчаянно цеплялась за осколки надежды.

— Послушай меня, родная... — мама сжала её пальцы с неожиданной, последней силой. — Моё время на исходе. Не плачь. Ты моя сильная девочка. Помни, о чём я просила тебя, когда уехал отец? Береги Лисичку. Вы — единственное, что у вас осталось. Что бы ни случилось... как бы тяжело ни было... никогда не позволяй холоду пробраться к тебе в душу. Обещай мне.

— Обещаю, мамочка... обезумев от боли, шептала Азалия, утыкаясь носом в её постель. — Обещаю.

Она ушла через две недели. Тихо, на рассвете, когда за окном выла яростная сибирская февральская вьюга. Азалия проснулась от пугающей, неестественной тишины в комнате. Прерывистое, тяжелое дыхание мамы прекратилось. Девочка резко подскочила к кровати, коснулась маминой шеи и замерла. Пульса не было. Кожа была прохладной.В этот момент внутри семнадцатилетней Азалии что-то с оглушительным треском сломалось навесь. Она не закричала. Не забилась в истерике. Её изумрудно-зеленые глаза остекленели, наливаясь глухим, леденящим равнодушием. Весь тот сибирский мороз, от которого она так долго бежала, за одну секунду хлынул в её грудь, покрывая сердце толстой коркой льда. Детство закончилось окончательно. Впереди была неизвестность.Похороны прошли как в тумане. Ледяная сибирская земля Новосибирска неохотно принимала гроб. Азалия стояла у разрытой могилы в своей старой куртке, намертво сжимая крошечную ладошку плачущей Алисии. Вокруг были редкие соседи и знакомые, которые жалостливо перешептывались: 

-«Сиротки... Как они теперь? Отец-то их в Москву забирает, у него там новая жена, богатая...».

Отец прилетел только на сами похороны. Он стоял поодаль, в своем дорогом черном пальто, не решаясь подойти к дочерям. Когда гроб опустили в могилу и комья мерзлой земли глухо застучали по крышке, Азалия медленно повернулась к отцу. В её взгляде не было слез — только выжженная пустыня и глухая, вечная ненависть. Именно в этот день она пошла в парикмахерскую и перекрасила свои русые волосы в ядовитый, огненно-красный цвет — как манифест своей боли, как предупреждение этому миру, что она больше не позволит никому причинить себе вред. Она забрала Алисию, чемодан и села в самолет до Москвы. С твердым намерением выжить в этой неоновой клетке и никогда, ни при каких обстоятельствах не прощать человека, который уничтожил их семью

Вот и новая глава! Как вам? Прониклись к Азе и Але? Я пошла за ТР и Пустые