Глава 3. Последний пир

Костер трещал, пожирая сухие ветви, как само время пожирает наши дни. Запах жареного мяса — награда за удачную охоту — казался мне самым честным запахом в мире. Я ел жадно, вгрызаясь в плоть убитых зверей, и не смотрел на небо. Мой мир ограничивался кругом света от пламени.

Отец не ел. Он стоял, опершись на длинный лук, и смотрел в густую, маслянистую темноту за пределами костра. Его лицо, освещенное сполохами огня, казалось маской древнего божества, которое почуяло неладное.

— Воздух изменился, — тихо произнес он, и в его голосе не было страха, только тяжелое знание. — Лес замолчал. Когда природа затихает, она либо кланяется, либо затаив дыхание ждет удара. Помните: тишина — это тоже крик, если уметь слушать.

Я пропустил его слова мимо ушей, увлеченный борьбой с куском жира. Но Снорри... Снорри замер. Он смотрел не на отца, а за его спину. Его глаза расширились, превратившись в два белых омута. Он клипал ими, парализованный, поглощенный чистым, первобытным ужасом. Он видел то, чего еще не видел я — тень, отделившуюся от тьмы.

Медведь. Нет, это был не просто зверь. Это был кусок ожившей ночи, обросший густой шерстью и пахнущий старой кровью. Он шел бесшумно, как сама смерть, подкрадываясь к отцу.

Я обернулся слишком поздно. Мой вскрик разрезал тишину, но он стал не предупреждением, а лишь сигналом к началу кровавой жатвы.

— Отец! — мой голос сорвался на хрип.

Зверь ударил молниеносно. Тяжелая лапа обрушилась на плечо отца прежде, чем тот успел вскинуть лук. Кости хрустнули — звук, который я буду слышать в кошмарах до конца своих дней. Но из темноты вынырнули новые тени. Волки. Целая стая, ведомая медведем, словно демоны, сорвавшиеся с цепи.

Отец упал, но не перестал быть воином. Даже прижатый к земле, он рвал глотки волкам голыми руками, выигрывая для нас секунды.

— Бегите! — его крик был похож на рев раненого льва. — Живите! Не оглядывайтесь!

Снорри стоял как вкопанный. Его дух сломался под весом увиденного. Он был в шоке, в той пустоте, где нет ни воли, ни действия. Я схватил его за руку — так сильно, что, кажется, повредил кожу.

— Вставай, брат! Бежим! — я рванул его на себя.

Мы неслись в темноту, спотыкаясь о корни, которые казались руками мертвецов. Позади нас раздавался жуткий, чавкающий звук и хрипы отца, который до последнего вздоха привлекал к себе всё внимание стаи. Он стал щитом. Он стал пищей, чтобы мы могли остаться людьми.

Мы бежали в неизвестность. Остров, который должен был стать местом охоты, стал нашей клеткой.

Само действие превратилось в бегство. Смерть отца: старый закон пал. Теперь мы одни в мире, где нет правил, кроме одного — выжить любой ценой.