Глава 7: Эхо прошлого

Утро в квартире Хёнджина началось с мягкого солнечного света, пробивающегося сквозь панорамные окна. Феликс проснулся на огромной кровати в гостевой спальне, окутанный запахом чистого белья и едва уловимым ароматом корицы — Хван уже готовил завтрак на кухне.

Всё казалось слишком идеальным. Настолько идеальным, что внутри Феликса начал просыпаться глухой, липкий страх.

Он сел на кровати, обхватив колени руками. Мысли хаотично сменяли друг друга. Феликс поймал себя на пугающей аналогии: Сынмин тоже в самом начале отношений казался надежным, а потом его внимание просто испарилось, превратив жизнь Ликса в вакуум. А что, если Хёнджин просто увлечен им как новой деталью для своего искусства? Что, если, когда Хван закончит его портрет и изучит каждую веснушку, этот обжигающий взгляд тоже остынет, оставив Феликса задыхаться в одиночестве, но уже в этой огромной, чужой квартире?

Когда Феликс вышел на кухню, Хёнджин сразу же обернулся к нему с теплой улыбкой. На нем был простой фартук поверх домашней футболки, а на столе уже стояли тарелки с пышными панкейками.

— Доброе утро, Ликси. Как спалось? — Хёнджин зорко всмотрелся в лицо ассистента и тут же нахмурился, заметив тень тревоги в его глазах. — Что-то случилось? Нога всё еще болит?Феликс нерешительно остановился у края стола, комкая пальцами край слишком большой толстовки.

— Хён... нам нужно поговорить, — тихо, с трудом сдерживая дрожь в голосе, произнес он. — Я очень благодарен тебе за спасение, за то, что приютил. Но... я думаю, мне стоит поискать отдельное жилье. И, возможно, мне нужно перевестись в другой отдел в агентстве.

Хёнджин замер. Он медленно отложил кухонную лопатку и повернулся к Феликсу всем корпусом. Его лицо в один миг стало серьезным, а в глубине темных глаз промелькнула отчетливая боль.

— Почему, Феликс? — Хван сделал шаг вперед, но остановился, уважая пространство парня. — Вчера ты сказал, что наконец-то можешь дышать. Я сделал что-то не так? Напугал тебя?

— Нет! Дело не в тебе, хён, — Феликс судорожно вздохнул, и из его глаз брызнули первые слезы, которые он так долго сдерживал. — Дело во мне. Я боюсь. Я безумно боюсь, что я для тебя — просто красивый холст. Новая муза, временное вдохновение. Ты художник, хён, ты одержим своими рисунками! А что будет, когда ты дорусуешь меня? Ты тоже перестанешь смотреть на меня, как Сынмин? Если ты сначала приручишь меня своим вниманием, а потом заберешь его... я просто физически не выживу. Я задохнусь окончательно.

Слова Феликса оборвались тяжелым всхлипом. Он закрыл лицо ладонями, чувствуя себя невероятно уязвимым.

Хёнджин не выдержал. Он преодолел разделяющее их расстояние в один широкий шаг и решительно, но при этом удивительно трепетно обнял Феликса. Он прижал его к своей груди, позволяя Ликсу выплакаться в домашнюю футболку, и крепко зафиксировал руки на его спине, будто безмолвно обещая защитить от всего мира.

— Посмотри на меня, Ликси. Пожалуйста, посмотри, — хрипло попросил Хёнджин, мягко отстраняя парня за плечи и заставляя встретиться взглядами. — Ты ошибаешься. Моя папка с рисунками, моя одержимость... всё это было лишь потому, что мир вокруг казался мне серым и пустым. Я рисовал задыхающихся людей, потому что сам не умел дышать. Но когда в моем кабинете появился ты — всё изменилось.

Хёнджин аккуратно стер слезы с веснушчатых щек Феликса своими большими ладонями.

— Ты не мой холст, Феликс. Ты мой воздух. Я рисую тебя не для того, чтобы «закончить» и забыть. Я рисую тебя, потому что это единственный способ выразить то, как сильно я восхищаюсь твоей душой.

Сынмин был слеп, раз не разглядел твое солнце. Но я вижу его каждый день. И я обещаю тебе: мой взгляд никогда не остынет. Я буду смотреть на тебя всю свою жизнь, только позволь мне доказать это.

Феликс всматривался в лицо Хёнджина и видел в его глазах такую колоссальную, искреннюю честность, что остатки застарелого страха внутри него начали окончательно таять, как весенний лед. Он медленно кивнул, глубже зарываясь носом в шею Хвана и делая самый легкий и свободный вдох в своей жизни.

— —