Маратка

Вечер опустился на район Меховой фабрики внезапно, словно кто-то набросил на город тяжёлую, пахнущую мазутом шинель. В квартире было непривычно тихо: Вова уехал «разруливать» очередную стычку на разъезде, пообещав вернуться к полуночи. Ульяна сидела на подоконнике в большой комнате, подтянув колени к подбородку. В руках она вертела ту самую злополучную пуговицу, отлетевшую от куртки Турбо — маленький кусочек пластмассы казался ей странным артефактом из другой, враждебной жизни.

Звонок в дверь был коротким и деликатным. Ульяна улыбнулась — она знала, что так звонит только он.

Когда она открыла дверь, на пороге стоял высокий, нескладный подросток в спортивной куртке. Ульяна замерла, в который раз за последние дни испытывая это странное чувство когнитивного диссонанса. В её памяти, запечатанной тремя годами московской муштры, Маратка остался вечным «мелким». Двенадцатилетним пацаном, который вечно ходил с разбитыми коленками, пах яблоками и едва доставал ей до плеча своими вихрами. Уезжая, она обнимала ребёнка. А сейчас...

Сейчас перед ней стоял почти мужчина. Марат вытянулся так резко, будто его тянули за уши на дыбе. Он перерос её почти на голову, и теперь Ульяне приходилось задирать подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. Волосы, которые когда-то вились мягкими кольцами, теперь были безжалостно сострижены «под троечку» — стандартная униформа «универсамовской» скорлупы. Эта стрижка делала его лицо более жёстким, выпячивая фамильные суворовские скулы и упрямый подбородок, но в глазах — тех самых тёмно-карих, отцовских — всё ещё плясали знакомые чёртики.

— Ну, пустишь, сестрёнка? Или пароль нужен? — голос Марата прозвучал непривычно низко, с хрипотцой. Он всё ещё иногда «давал петуха» на высоких нотах, напоминая о том, что процесс превращения из гусеницы в бабочку ещё не завершён.

— Заходи, чудо в перьях, — Ульяна посторонилась, пропуская его. — Ты когда вырасти успел? Я тебя на вокзале видела — вроде человек как человек. А сейчас смотрю — каланча. Тебя Диляра чем кормит? Дрожжами?

Марат зашёл, наполняя прихожую запахом улицы, дешёвой жвачки и свежего ветра. Он небрежно кинул кепку на тумбочку и обернулся, сияя своей фирменной, слегка разгильдяйской улыбкой.

— Жизнью казанской кормят, Уль. Тут если не вырастешь вовремя — затопчут.

Они прошли на кухню. Марат двигался по квартире уверенно, но с какой-то новой, пружинистой грацией уличного бойца. Ульяна смотрела на его широкие плечи и не могла сопоставить этот образ с тем мальчиком, которого она когда-то защищала от дворовых задир. Ему скоро семнадцать. Почти призывной возраст. Почти финишная прямая детства.

Странно было думать, что он — «сводный». В их доме это слово было под запретом, оно казалось чем-то грязным и ненастоящим. Диляра пришла к ним в самое тёмное время, и для Ульяны она стала матерью без всяких приставок. А этот длинноногий пацан был её братом по факту существования, по общей памяти, по тому, как они вместе делили радости и горести под одной крышей.

— Вовка где? — Марат уселся на табуретку, по-хозяйски заглядывая в кастрюлю на плите.

— На сборах, — Ульяна прислонилась к дверному косяку. — Дела свои «универсамовские» решает. Ты же знаешь, он теперь у нас большой начальник.

Марат посерьёзнел, его взгляд на мгновение стал взрослым и тяжёлым.

— Знаю. Все знают. Адидас — он такой, его все уважают. Даже Турбо лишний раз не вякает, хоть и говнистый парень.

Ульяна при упоминании Турбо непроизвольно сжала пальцы, но Марат этого не заметил. Он замялся, начал крутить в руках спичечный коробок, лежавший на столе. Было видно, что его что-то гложет.

— Уль... — он поднял на неё глаза, в которых сейчас читалась почти детская мольба. — Слушай, у тебя сигареты есть?

Ульяна приподняла бровь.

— А свои где? «Скорлупе» курить не положено?

— Да ну тебя, — Марат досадливо поморщился. — Ты же знаешь, Вовка если увидит — голову открутит. Он за ЗОЖ топит, говорит, пацан должен быть резким, как понос, а не с одышкой. При старших — ни-ни. А я за день так набегался, что уши пухнут. Дай одну, а? Как добрая сестра.

Ульяна посмотрела на него — взрослого, стриженого, дерзкого, и в то же время такого беззащитного перед авторитетом старшего брата. Она усмехнулась, достала из кармана пачку «Космоса» и вытряхнула две сигареты.

— Пойдём на балкон. Только если Вова узнает — я скажу, что ты меня заставил под дулом пистолета.

Они вышли на узкий балкон. Воздух был прохладным, влажным, пахнущим дождём и старым деревянным перекрытиям. Ульяна чиркнула спичкой, прикурила сама и передала огонь Марату. Он затянулся глубоко, с явным наслаждением, прикрыв глаза. Дым окутал его лицо, скрывая на мгновение острые черты «универсамовского» бойца.

— Ты куришь как старый дед, Маратка, — негромко сказала Ульяна, глядя на огни ночной Казани. — Когда начал-то?

— Год назад. Когда в группировку пришёл по-настоящему, — он сплюнул через перила. — Тут по-другому никак. Нервы, Уль. Казань — это не Москва. Тут за каждый вдох платить надо.

Они стояли плечом к плечу. Ульяна чувствовала его тепло. Она всё ещё не могла привыкнуть к тому, что он больше не нуждается в её опеке. Или, по крайней мере, делает вид.

— Рассказывай, — Ульяна легонько толкнула его локтем. — Что там у тебя на личном фронте? Слышала, ты теперь завидный жених на районе.

Марат вдруг смутился. По-настоящему. Он отвёл взгляд, и кончики его ушей, торчащие из-под «троечки», заметно покраснели. Он снова затянулся, выпуская струю дыма в темноту.

— Да чё рассказывать... — пробурчал он. — Девчонка одна есть. Айгуль зовут.

Ульяна заинтересованно повернулась к нему.

— Айгуль? Красивое имя. И что за девчонка? Тоже из «своих»?

— В том-то и дело, что нет, — Марат оживился, в его голосе появились те самые восторженные нотки, которые Ульяна помнила из его детства. — Она скрипачка, Уль. В музыкалке учится. Чистая такая, правильная... Из хорошей семьи. Отец у неё строгий, жуть.

Ульяна невольно улыбнулась.

— Скрипачка и «универсамовский» пацан. Классика жанра. И как успехи? Ты ей хоть цветы дарил? Или просто за косички дёргал?

— Какие косички, Уль! — Марат возмущённо вскинул голову. — Я ей... я ей кассету подарил. С нормальной музыкой. Мы гуляли вчера. Она такая... маленькая. Рядом со мной как воробушек. Она когда на скрипке играет, у неё лицо такое... будто она не здесь. Будто она всё это — грязь нашу, асфальт, драки — вообще не видит.

Ульяна слушала его и чувствовала, как внутри разливается тёплая грусть. Она видела в Марате себя — ту, какой она была до Москвы, до Куприянова, до того, как мир разделился на чёрное и белое.

— Береги её, Марат, — тихо сказала она. — Таким девочкам в Казани сложно. Она для тебя — как окно в другой мир. Не дай этому окну разбиться.

— Я за неё любого порву, — Марат сжал кулак, и в его голосе прорезалась та самая суворовская сталь, которая была и у Вовы, и у Ульяны. — Лично.

Они замолчали, докуривая сигареты. Дым растворялся в казанской ночи, унося с собой признания и страхи. Марат вдруг посмотрел на сестру внимательно, изучающе.

— А ты, Уль? — спросил он. — Тебе-то кто нравится? Турбо вчера на базе рвал и метал, когда твое имя слышал. Говорил, что ты... ну, ты поняла.

Ульяна поморщилась, как от зубной боли.

— Турбо — это отдельная история, Маратка. Не бери в голову. Он просто злой на весь мир. И на меня в частности.

— А мне кажется, он на тебя не злой, — Марат хитро прищурился. — Он когда про тебя говорит, у него глаза бешеные становятся. Не так, как на врагов. По-другому. Как у кота, которому хвост прищемили, но он всё равно на сметану смотрит.

— Сравнил тоже, — фыркнула Ульяна, хотя в груди что-то предательски ёкнуло. — Ладно, пошли в дом. Холодает.

Они вернулись на кухню. Марат выглядел более расслабленным, груз тайны про Айгуль явно перестал давить ему на плечи.

— Уль, — позвал он её, когда уже собирался уходить. — Ты это... Вовке про Айгуль не говори пока. Ладно? Он не поймёт. Скажет, что пацану не до скрипок сейчас.

— Могила, — Ульяна приложила палец к губам. — Твои секреты со мной в безопасности.

Она проводила его до двери. Когда Марат уже выходил, он вдруг обернулся и неловко, по-медвежьи обнял её. Ульяна уткнулась носом в его колючую макушку. Она чувствовала, какой он сильный, какой уже взрослый. Почти мужчина. Её Маратка.

— Я рад, что ты дома, — прошептал он. — Без тебя тут было... пресно.

— И я рада, — ответила она.

Дверь закрылась. Ульяна вернулась на кухню, собрала пепел с блюдца, которое они использовали вместо пепельницы. В голове крутились слова Марата про Айгуль и скрипку. Мир рушился, Казань готовилась к большой войне, Турбо носил её зачётку в кармане, а где-то в этом сером городе маленькая девочка играла на скрипке для пацана с «троечкой» на голове.

Может быть, в этом и был смысл? В том, чтобы играть свою мелодию, пока вокруг рушатся стены.

Ульяна подошла к зеркалу. Поправила рыжую прядь. Она больше не была ментом. Она была сестрой двух братьев, один из которых был её щитом, а второй — её напоминанием о том, что любовь всё ещё возможна. Даже здесь. Даже сейчас.

Гнилое лето продолжалось, но этой ночью оно пахло не только порохом, но и едва уловимым ароматом кассетной пленки и весенних цветов.