Гнилое лето

Дождь всё-таки пошёл. Но он не принёс Казани того катарсиса, о котором втайне мечтала Ульяна; он лишь превратил пыль на подоконниках в серую склизкую кашу и заставил воздух в тесной однушке на Меховушке окончательно закиснуть. Вечер пятницы вползал в квартиру вместе с сиреневыми сумерками и далёким, надрывным рокотом мотоциклов. Этот звук всегда напоминал Ульяне о Москве — там он означал свободу, здесь же — только тревогу и близость очередной «дележки» асфальта.

Ульяна стояла перед мутным, пошедшим пятнами зеркалом в прихожей, ожесточённо сражаясь с волосами. Рыжие пряди, тяжёлые и своенравные, рассыпались по плечам, категорически отказываясь собираться в тугой офицерский пучок, к которому она привыкла за годы учёбы. В конце концов она психанула и просто отбросила расчёску. Зеркало ответило ей взглядом чужого человека: скулы стали острее, под глазами залегли глубокие тени, которые не брал ни один тональный крем, а в глубине зрачков поселилась та самая настороженность, что бывает у зверей, долго сидящих в клетке. Она пробыла в «заточении» неделю, и это время превратило её в сжатую до предела пружину.

В замке повернулся ключ — знакомый, уверенный ритм в два оборота. Ульяна не вздрогнула, она узнала этот шаг ещё на лестничной клетке.

Вова зашёл, неся с собой терпкий шлейф дождя, мокрого асфальта и дорогих сигарет «Космос». Выглядел он паршиво: лицо осунулось, плечи под кожаной курткой чуть опущены, будто на них давил весь Советский Союз. Но стоило ему увидеть сестру, как маска «Адидаса» — вожака, ветерана, человека-скалы — мгновенно осыпалась. Эта метаморфоза всегда заставляла сердце Ульяны сжиматься. Для города он был авторитетом, способным одним словом остановить побоище. Для неё он был Вовкой. Тем самым, что в детстве дул ей на разбитые коленки и воровал для неё яблоки из соседского сада.

— Привет, малая, — негромко сказал он, скидывая мокрую куртку прямо на обувную полку.

Он подошёл к ней со спины и положил широкие ладони на плечи. Ульяна почувствовала исходящий от него жар. Она привалилась затылком к его груди, позволяя себе на секунду просто не дышать, не думать, не защищаться.

— С ума сойду я здесь, Вов, — прошептала она, закрывая глаза. — Стены будто сдвигаются. Вчера три часа считала трещины на потолке. Ты меня или выпусти, или пристрели, честное слово.

Вова коротко рассмеялся, но в смехе не было веселья — только горькая нежность. Он развернул её к себе, удерживая за локти.

— Потерпи. «ДомБыт» сейчас на взводе, они рыщут по району. Но я не за этим пришёл.

Он выудил из внутреннего кармана свёрток, обёрнутый в помятую крафтовую бумагу.

— Слушай, там в ДК сегодня дискотека. Весь район будет. Я подумал... хватит тебе в подполье сидеть. Ты — Суворова. Слишком много чести — прятаться от каждого гопника. Надень это.

Ульяна развернула бумагу. Внутри было платье — тёмно-изумрудное, из плотного трикотажа, с глубоким вырезом. Вещь явно дорогая, заграничная.

— Вова, ты с ума сошёл? — она приложила ткань к себе. — На дискотеку? С «Универсамом»? После того, что Турбо про меня наплёл, меня там просто живьём съедят. Или камнями закидают.

— Пусть попробуют, — Вова обхватил её лицо ладонями, заставляя смотреть прямо в глаза. Его взгляд был стальным. — Ты пойдёшь со мной. Под моей рукой. Я хочу, чтобы каждая собака в этом городе видела: мне плевать на твои погоны. Ты — моя кровь. И это выше любого асфальта. Поняла?

Ульяна шмыгнула носом, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. В Москве её учили, что эмоции — это дефект. В Академии вдалбливали, что она — винтик системы. А здесь Вовка возвращал ей право быть просто его сестрой.

— Поняла, — выдохнула она. — Только если меня там побьют, я скажу, что ты подстрекатель.

— Иди уже, переодевайся, — он шутливо подтолкнул её в сторону комнаты. — Зима внизу на «девятке» копытом бьёт. Сказал, если ты не выйдешь через десять минут, он сам поднимется и вынесет тебя на плече.

ДК имени Кирова гудел, как потревоженное осиное гнездо. Музыка «Ласкового мая» била по ушам так, что вибрировали зубы. Запах пота, дешёвого лака «Прелесть» и разлитого в туалетах портвейна стоял плотной завесой.

Когда Вова и Ульяна зашли в зал, возникло ощущение, что кто-то резко выкрутил звук на минимум. Кольцо пацанов из «Универсама», стоявших в центре, расступилось.

Ульяна чувствовала на себе сотни взглядов. Изумрудное платье сидело на ней как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб её тела — ту самую зрелую, плотную женственность, которая в этом зале среди угловатых подростков казалась чем-то инородным и пугающим. Её 60 килограммов веса здесь не были «лишними» — это была её броня, её вес в этом мире.

— Голову выше, — шепнул Вова, чуть сильнее сжав её талию.

Они подошли к своим. Зима кивнул ей, в его глазах промелькнуло нечто среднее между одобрением и сочувствием. Марат и Андрей-Пальто замерли, глядя на неё с плохо скрываемым восторгом. Но Ульяна искала других.

Турбо стоял у колонны, опершись на неё плечом. Рядом с ним, вцепившись в его руку мёртвой хваткой, стояла Лиля. На Лиле было розовое платье, которое в свете прожекторов выглядело почти неоновым. Увидев Ульяну, Лиля побледнела так, что стали видны синяки под глазами, а её губы скривились в немом оскорблении.

Валера смотрел на Ульяну в упор. Его взгляд был... странным. Ненависть в нём никуда не делась, но к ней примешалось какое-то злое, голодное раздражение. Он окинул её фигуру быстрым, оценивающим взглядом, и Ульяна почти физически почувствовала, как этот взгляд обжёг её плечи.

— О, глядите-ка, — голос Турбо прорезал музыку, хотя он не кричал. — Гражданка начальник соизволила выйти к народу. Вова, ты ей наручники дома оставил или она их под платьем прячет?

В кругу пацанов раздались смешки — несмелые, короткие. Вова остановился, медленно повернул голову к Валере.

— Турбо, ты, я смотрю, за неделю совсем страх потерял. Память освежить?

Валера сплюнул на пол, но в его глазах вспыхнул вызов.

— А чё, Вов? Пацаны смотрят. Пацаны не понимают, почему мы должны на дискотеке стоять рядом с тем, кто нас в СИЗО паковать учится. Это не по понятиям.

— Мои понятия — это моя семья, — отрезал Адидас. — Кто-то хочет оспорить?

Тишина стала такой густой, что её можно было резать ножом. Даже музыка будто отошла на задний план. Турбо скрипнул зубами, но промолчал. Он понимал: идти против Вовы сейчас — значит пойти против всей иерархии.

— Вот и отлично, — Вова обернулся к Ульяне. — Пойдём, потанцуем.

Это был странный танец. Под хриплое «Белые розы» Вова кружил её по залу. Ульяна положила голову ему на плечо, чувствуя его сильные руки. На мгновение ей стало так спокойно, будто они снова были детьми, и самой большой проблемой было успеть домой до того, как отец придёт со службы.

— Ты молодец, — шепнул Вова. — Посмотри на них. Они тебя боятся больше, чем ты их.

— Я не боюсь, Вов, — ответила она правду. — Мне просто... противно.

Когда танец закончился, Вову отвлекли «старшие» из соседней группировки.

— Я на пять минут, Уль. Стой здесь, с Зимой.

Вова отошёл к краю зала. Зиму тут же позвали пацаны — кто-то разлил пиво, завязалась какая-то мелкая перепалка. Ульяна на мгновение осталась одна у подоконника.

Она знала, что он придёт. Это было неизбежно, как дембель или зима.

Турбо материализовался из тени так резко, что она не успела даже дёрнуться. Он не стал зажимать её в углу, как в кино — он просто встал рядом, глядя не на неё, а в зал, демонстративно сложив руки на груди.

— Чё, Суворова, думаешь, платье нацепила и всё — королева асфальта? — прошипел он. От него пахло дешёвым табаком и какой-то дикой, неуёмной энергией. — Ты хоть понимаешь, как ты тут нелепо смотришься? Как корова под седлом.

Ульяна медленно повернулась к нему, не меняя позы.

— А ты, я смотрю, эксперт по коровам, Туркин? Или просто Лиля тебя сегодня не выгуляла, вот ты на людей и бросаешься?

Валера дёрнулся, его челюсть заметно напряглась.

— Рот свой закрой. Лилю не трогай. Она — человек, а ты... ты функция. Форма без содержания. Ты хоть понимаешь, что каждый пацан здесь мечтает тебе в лицо плюнуть?

— Мечтать не вредно, — Ульяна спокойно поправила вырез платья, заметив, как глаза Турбо непроизвольно метнулись к её груди и тут же вернулись к лицу. — Только кишка тонка. И у них, и у тебя. Ты же только на словах такой дерзкий, Валера. А на деле — зачётку мою в кармане греешь. Это что, твой талисман? Или ты по ночам на неё молишься, чтобы из милиции не выгнали?

Это был удар под дых. Турбо резко развернулся к ней, сокращая расстояние до опасного минимума. Его лицо было в паре сантиметров от её.

— Ты... — он задохнулся от ярости. — Ты думаешь, ты самая умная? Ты думаешь, если Вовка за тебя вписался, то ты неприкасаемая? Я эту твою книжку ношу, чтобы не забывать, какая ты мразь. Чтобы помнить: верить тебе нельзя.

— Так выкинь её, — Ульяна не отступила, она чувствовала жар, исходящий от него. — Выкинь в Казанку. Прямо сейчас. Что, рука не поднимается?

Валера схватил её за локоть — грубо, больно, его пальцы впились в её кожу.

— Ты мне не указывай. Ты тут никто. Слышишь? Ноль. Если бы не Адидас, ты бы из этого ДК сегодня ногами вперёд выехала.

— Так сделай это, — прошептала она, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который так пугал Лилю. — Давай, Валера. Покажи всем, какой ты крутой. Ударь бабу. Или сдай меня «ДомБыту». Что тебя держит?

Турбо смотрел на неё с такой концентрированной ненавистью, что казалось, воздух между ними сейчас заискрит. Его рука на её локте дрожала.

— Ничего не держит, — прохрипел он. — Просто мараться неохота. От тебя ментовкой за версту несёт. Тьфу.

Он резко оттолкнул её руку и, не оборачиваясь, зашагал прочь, к Лиле, которая всё это время сверлила их взглядом из другого конца зала.

Ульяна осталась стоять, прислонившись к холодному бетону стены. Её локоть ныл, а сердце колотилось где-то в районе горла. Это не была страсть, о которой пишут в романах. Это была грязная, липкая, взаимная неприязнь, которая почему-то заставляла кровь бежать по венам быстрее.

Подошёл Вова. Он выглядел ещё более озабоченным, чем раньше.

— Поехали отсюда, Уль. Зима говорит, «ДомБыт» подтягивает пацанов к выходу. Не хватало нам ещё здесь бойни.

Они вышли через чёрный ход. В «девятке» было тихо. Вова всю дорогу молчал, только один раз крепко сжал её руку.

— Прости, малая. Хотел как лучше, а вышло...

— Всё нормально, Вов, — прервала его Ульяна, глядя на проносящиеся мимо огни Казани. — По крайней мере, я теперь точно знаю, кто есть кто.

Она вернулась в пустую квартиру. Сняла платье, которое теперь пахло табаком Турбо. В прихожей, на тумбочке, она увидела маленькую пуговицу — видимо, отлетела от джинсовки Валеры, когда он её хватал.

Ульяна подняла её, повертела в руках и... не выкинула. Она положила её в карман халата.

«Просто мусор», — подумала она.

Но в эту ночь ей снова снилась ледяная вода. Только теперь в этой воде был не Куприянов, а зелёные, полные злобы глаза Турбо. И почему-то в этом сне ей было не так страшно. Было просто невыносимо холодно.

Гнилое лето в Казани только начиналось. И порох в воздухе уже не просто пах — он обжигал лёгкие.