Часть 4

По воскресеньям с утра, когда в церквах прибрежных поселков еще шел колокольный перезвон, весь большой и средний свет съезжался к Андреяненко и веселым роем заполнял его усадьбу.— Она бутлегер, — шептались дамы, попивая его коктейли и нюхая его цветы. — Она племянница фон Гинденбурга и троюродная сестра дьявола, и она убила человека, который об этом проведал. Сорви мне розу, душенька, и налей, кстати, еще глоточек вон в тот хрустальный бокал.Я как-то стал записывать на полях железнодорожного расписания имена гостей, бывавших у Андреяненко в то лето. На расписании стоит штамп «Вводится с 5 июля 1922 года», оно давно устарело, и бумага потерлась на сгибах. Но выцветшие записи еще можно разобрать и по ним легче, чем по моим банальным суждениям, представить себе то общество, которое пользовалось гостеприимством Андреяненко, любезно платя хозяину тем, что ровным счетом ничего о нем не знало.Из Ист-Эгга приезжали Честер-Беккеры, и Личи, и некто Бунзен, мой университетский знакомый, и доктор Уэбстер Сивет, тот самый, что прошлым летом утонул в штате Мэн. И Хорнбимы, и Уилли Вольтер с женой, и целый клан Блэкбеков, которые всегда сбивались где-нибудь в кучу и по-козлиному мотали головой, стоило постороннему подойти близко. Потом еще Исмэи, и чета Кристи, точней, Губерт Ауэрбах с супругой мистера Кристи, и Эдгар Бивер, о котором рассказывают, что он поседел как лунь за один вечер, и, главное, ни с того ни с сего.Кларенс Эндайв, помнится, тоже был из Ист-Эгга. Его я видел только раз, он явился в белых фланелевых бриджах и затеял драку в саду с проходимцем по фамилии Этти. С дальнего конца острова приезжали Чидлзы и О. Р. П. Шредеры, и Стонуолл Джексон Эбрэмс из Джорджии, и Фишгард, и Рипли Снелл, все с женами. Снелл был там за три дня до того, как его посадили в тюрьму, и так напился, что валялся пьянью на подъездной аллее, и автомобиль миссис Юлиссез Суэтт переехал ему правую руку. Дэнси тоже бывали там всем семейством, и С. В. Уайтбэйт, которому уже тогда было под семьдесят, и Морис А. Флинк, и Хаммерхеды, и Белуга, табачный импортер, и Белугины дочки.Из Уэст-Эгга являлись Поулы, и Малреди, и Сесил Роубэк, и Сесил Шен, и Гулик, сенатор штата, и Ньютон Оркид, главный заправила компании «Филмз пар экселлянс», и Экхост, и Клайд Коген, и Дон С. Шварце (сын), и Артур Мак-Карти — все они что-то такое делали в кино. А потом еще Кэтлины, и Бемберги, и Дж. Эрл Мэлдун, брат того Мэлдуна, который впоследствии задушил свою жену. Приезжал известный делец Да Фонтано, и Эд Легро, и Джеймс Б. Феррет («Трухлявый»), и Де Джонг с женой, и Эрнест Лилли — эти ездили ради карт, и если Феррет выходил в сад и в одиночку разгуливал по дорожкам, это означало, что он проигрался и что завтра «Ассошиэйтед транспорт» подскочит в цене.Некто Клипспрингер гостил так часто и так подолгу, что заслужил прозвище «Квартирант» — да у него, наверно, и не было другого местожительства. Из театрального мира бывали Гас Уэйз, и Орэйс О'Донован, и Лестер Майер, и Джордж Даквид, и Фрэнсис Булл. Кроме того, приезжали из Нью-Йорка Кромы, и Бэкхиссоны, и Денникеры, и Рассел Бетти, и Корриганы, и Келлехеры, и Дьюары, и Скелли, и С. В. Белчер, и Смерки, и молодые Квинны (они тогда еще не были в разводе), и Генри Л. Пельметто, который потом бросился под поезд метро на станции «Таймс-сквер».Бенни Мак-Кленаван приезжал в обществе четырех девиц. Девицы не всегда были одни и те же, но все они до такой степени походили одна на другую, что вам неизменно казалось, будто вы их уже видели раньше. Не помню, как их звали, — обычно или Жаклин, или Консуэла, или Глория, или Джун, или Джуди, а фамилии звучали как названия цветов или месяцев года, но иногда при знакомстве называлась фамилия какого-нибудь крупного американского капиталиста, и если вы проявляли любопытство, вам давали понять, что это дядюшка или кузен.Припоминаю еще, что видел там Фаустину О'Брайен — один раз, во всяком случае, — и барышень Бедекер, и молодого Бруера, того, которому на войне отстрелили нос, и мистера Олбрексбергера, и мисс Хааг, его невесту, и Ардиту Фиц-Питерс, и мистера П. Джуэтта, возглавлявшего некогда Американский легион, и мисс Клаудию Хип с ее постоянным спутником, а котором рассказывали, что это ее шофер и что он какой-то сиятельный, мы все звали его герцогом, а его имя я позабыл, — если вообще знал когда-нибудь. Все эти люди в то лето бывали у Андреяненко.***Как-то в девять часов утра роскошный лимузин Андреяненко, подпрыгивая на каменистой дороге, подъехал к моему дому, и я услышал победную триоль его клаксона. Это было в конце июля, я уже два раза побывал у Андреяненко в гостях, катался на ее гидроплане, ходил купаться на ее пляж, следуя ее настойчивым приглашениям, но она ко мне еще не заглядывала ни разу.— Доброе утро, старина. Мы ведь сегодня условились вместе позавтракать в городе, вот я и решила за вами заехать.Она балансировала, стоя на подножке автомобиля с той удивительной свободой движения, которая так характерна для американцев; должно быть, они обязаны ею отсутствию тяжелого физического труда в юности, и еще больше — неопределенной грации наших нервных, судорожных спортивных игр. У Андреяненко это выражалось в постоянном беспокойстве, нарушавшем обычную сдержанность ее манер. Она ни минуты не могла оставаться неподвижной: то нога постукивала о землю, то нетерпеливо сжимался и разжимался кулак.Она заметила, что я любуюсь ее машиной.— Хороша, а? — Она соскочила, чтобы не заслонять мне. — А вы разве ее не видели раньше?Я ее видел не раз. Все кругом знали эту машину. Она была цвета густых сливок, вся сверкала никелем, на ее чудовищно вытянутом корпусе там и сям самодовольно круглились отделения для шляп, отделения для закусок, отделения для инструментов, в лабиринте уступами расположенных щитков отражался десяток солнц. Мы уселись словно в зеленый кожаный парник за тройной ряд стекол и покатили в Нью-Йорк.За этот месяц я встречался с Андреяненко несколько раз и, к своему разочарованию, убедился, что говорить с ней не о чем. Впечатление незаурядной личности, которое она произвела при первом знакомстве, постепенно стерлось, и она стала для меня просто хозяйкой великолепного ресторана, расположенного по соседству.И вот теперь эта дурацкая поездка. Еще не доезжая Уэст-Эгга, Андреяненко стала вести себя как-то странно: не договаривала своих безупречно закругленных фраз, в замешательстве похлопывала себя по коленям, обтянутым брюками цвета жженого сахара. И вдруг озадачила меня неожиданным вопросом:— Что вы обо мне вообще думаете, старина?Застигнутый врасплох, я пустился было в те уклончивые банальности, которых подобный вопрос достоин.Но она меня тут же прервала:— Я хочу вам немного рассказать о своей жизни. А то вы можете бог знает что вообразить, наслушавшись разных сплетен.Значит, для неё не были секретом причудливые обвинения, придававшие пикантность разговорам в её гостиных.— Все, что вы от меня услышите, — святая правда. — Она энергично взмахнула рукой, как бы призывая карающую десницу провидения быть наготове. — Я родилась на Среднем Западе в богатой семье, из которой теперь уже никого нет в живых. Выросла я в Америке, но потом уехала учиться в Оксфорд — по семейной традиции. Несколько поколений моих предков учились в Оксфорде.Она глянула на меня искоса — и я понял, почему Полина Хан заподозрила ее во лжи. Слова «учились в Оксфорде» она проговорила как-то наспех, не то глотая, не то давясь, словно знала по опыту, что они даются ей с трудом. И от этой тени сомнения потеряло силу все, что она говорила, и я подумал: а нет ли в его жизни и в самом деле какой-то жутковатой тайны?— Из какого же вы города? — спросил я как бы между прочим.— Из Сан-Франциско.— А-а!— Все мои родные умерли, и мне досталось большое состояние...Это прозвучало торжественно-скорбно, будто ее и по сю пору одолевали раздумья о безвременно угасшем роде Андреяненко. Я было подумал, уж не разыгрывает ли она меня, но, взглянув на неё, отказался от этой мысли.— И тогда я стала разъезжать по столицам Европы — из Парижа в Венецию, из Венеции в Рим, — ведя жизнь молодой раджи: коллекционировала драгоценные камни, главным образом рубины, охотилась на крупную дичь, немножко занималась живописью, просто так, для себя, — все старалась забыть об одной печальной истории, которая произошла со мной много лет тому назад.Мне стоило усилия сдержать недоверчивый смешок. Весь этот обветшалый лексикон вызывал у меня представление не о живом человеке, а о тряпичной кукле в тюрбане, которая в Булонском лесу охотится на тигров, усеивая землю опилками, сыплющимися из прорех.— А потом началась война. Я даже обрадовалась ей, старина, я всячески подставляла себя под пули, но меня, словно заколдованную, смерть не брала.Пошелаия на фронт старшим лейтенантом. В Аргоннах я с остатками пулеметного батальона вырвался так далеко вперед, что на флангах у нас оказались бреши шириной по полмили, где пехота не могла наступать. Мы там продержались два дня и две ночи, с шестнадцатью «льюисами» на сто тридцать человек, а когда наконец подошли наши, то среди убитых, валявшихся на каждом шагу, они опознали по петлицам солдат из трех немецких дивизий. Я была произведена в майоры и награждена орденами всех союзных держав — даже Черногория, маленькая Черногория с берегов Адриатики прислала мне орден.Маленькая Черногория! Она как бы подержала эти слова на ладони и ласково им улыбнулась. Улыбка относилась к беспокойной истории Черногорского королевства и выражала сочувствие мужественному черногорскому народу в его борьбе. Она давала оценку всей цепи политических обстоятельств, одним из звеньев которой был этот дар щедрого сердечка Черногории. Мое недоверие растворилось в восторге; я точно перелистал десяток иллюстрированных журналов.Андреяненко сунула руку в карман, и мне на ладонь упало что-то металлическое на шелковой ленточке.— Вот это — от Черногории.К моему удивлению, орден выглядел как настоящий. По краю было выгравировано: «Orderi di Danilo, Montenegro, Nicolas Rex».— Посмотрите оборотную сторону.«Майору Елизавете Андреяненко, — прочитал я. — За Выдающуюся Доблесть».— А вот еще одна вещь, которую я всегда ношу при себе. На память об оксфордских днях. Снято во дворе Тринити-колледжа. Тот, что слева от меня, теперь граф Донкастер.На фотографии несколько молодых людей и девушка в спортивных куртках стояли в непринужденных позах под аркой ворот, за которыми виднелся целый лес шпилей.Я сразу узнал Андреяненко, с крикетной битой в руках; она выглядела моложе, но ненамного.Так, значит, она говорила правду. Мне представились тигровые шкуры, пламенеющие в апартаментах его дворца на Большом Канале, представилась она сама, склонившейся над ларцом, полным рубинов, чтобы игрой багряных огоньков в их глубине утишить боль своего раненого сердца.— Я сегодня собираюсь обратиться к вам с одной просьбой, — сказала она, удовлетворенна рассовывая по карманам свои сувениры, — вот я и решила кое-что вам рассказать о себе. Не хочется, чтобы вы меня бог весть за кого принимали. Понимаете, я привыкла, что вокруг меня всегда чужие люди, ведь я так и скитаюсь все время с места на место, стараясь забыть ту печальную историю, которая со мной произошла. — Она замялась. — Сегодня вы ее узнаете.— За завтраком?— Нет, позже. Я случайно узнала, что вы пригласили мисс Хан выпить с вами чаю в «Плаза».— Уж не хотите ли вы сказать, что влюблены в мисс Хан?— Ну что вы, старина, вовсе нет. Но мисс Хан была так любезна, что согласилась поговорить с вами о моем деле.Я понятия не имел, что это за «дело», но почувствовал скорей досаду, чем любопытство. Вовсе не для того я приглашал Хан, чтобы беседовать о мисс Елизавете Андреяненко. Я не сомневался, что ее просьба окажется какой-нибудь несусветной чепухой, и на миг даже пожалел о том дне, когда впервые переступил порог её чересчур гостеприимного дома.Больше она не сказала ни слова. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем глубже она замыкалась в своей корректности. Мелькнул мимо Порт-Рузвельт с океанскими кораблями в красной опояске, — и мы понеслись по булыжной мостовой убогого пригорода, вдоль темных, хоть и не безлюдных салунов, еще сохранивших на вывесках линялую позолоту девятисотых годов. Потом по обе стороны открылась Долина Шлака, и я успел заметить миссис Данцову, энергично орудовавшую у бензоколонки.На распластанных, как у птицы, крыльях, озаряя все кругом, пролетели мы половину Астории — но лишь одну половину: только мы запетляли между опорных свай надземной дороги, я услышал сзади знакомое фырканье мотоцикла, и нас догнал разъяренный полицейский.— Ничего, ничего, старина, — крикнула Андреяненко. Мы затормозили. Она вытащила из бумажника какую-то белую карточку и помахала ею перед носом полицейского.— Все в порядке, — сказал тот, притронувшись пальцами к фуражке. — Теперь буду знать вашу машину, мисс Андреяненко. Прошу извинить.— Что это вы ему показали? — спросил я. — Оксфордскую фотографию?— Мне как-то случилось оказать услугу шефу полиции, и с тех пор он мне каждое Рождество присылает поздравительную открытку.Вот и мост Квинсборо; солнце сквозь переплеты высоких ферм играет рябью бликов на проходящих машинах, а за рекой встает город нагромождением белых сахарных глыб, воздвигнутых чьей-то волей из денег, которые не пахнут. Когда с моста Квинсборо смотришь на город, это всегда так, будто видишь его впервые, будто он впервые безрассудно обещает тебе все тайное и все прекрасное, что только есть в мире.Проехал мимо покойник на катафалке, заваленном цветами, а следом шли две кареты с задернутыми занавесками и несколько экипажей менее мрачного вида, для друзей и знакомых. У друзей были трагически-скорбные глаза и короткая верхняя губа уроженцев юго-востока Европы, и когда они глядели на нас, я порадовался, что в однообразие этого их унылого воскресенья вплелось великолепное зрелище машины Андреяненко. На Блэквелс-Айленд нам повстречался лимузин, которым правил белый шофер, а сзади сидело трое расфранченных негров, два парня и девица. Меня разобрал смех, когда они выкатили на нас белки с надменно-соперническим видом.«Теперь все может быть, раз уж мы переехали этот мост, — подумал я. — Все, что угодно...»Даже Андреяненко могла быть, никого особенно не удивляя.***День на точке кипения. Мы условились встретиться и позавтракать в подвальчике на Сорок второй улице, славившемся хорошей вентиляцией.Подслеповато моргая после яркого солнечного света, я наконец увидел Андреяненко— она стояла и разговаривала с кем-то в вестибюле.— Мистер Курмакаев, познакомьтесь, пожалуйста, — мой друг мистер Вулфшим.Небольшого роста еврей с приплюснутым носом поднял голову и уставился на меня двумя пучками волос, пышно распустившимися у него в каждой ноздре.Чуть позже я разглядел в полутьме и пару узеньких глазок.— ... я только раз на него посмотрел, — сказал Вулфшим, горячо пожимая мне руку, — и как бы вы думали, что я сделал?— Что? — вежливо поинтересовался я. Но, по-видимому, вопрос был адресован не мне, так как он тут же отпустил мою руку и направил свой выразительный нос на Андреяненко.— Передал деньги Кэтспо и сказал: «Кэтспо, пока он не замолчит, не платите ему ни цента». И он сразу же прикусил язык.Андреяненко взяла нас обоих под руки и увлекла в ресторанный зал. Мистер Вулфшим проглотил следующую фразу, после чего впал в состояние сомнамбулической отрешенности.— С содовой и льдом? — осведомился метрдотель.— Приятное заведение, — сказал мистер Вулфшим, рассматривая пресвитерианских нимф на потолке. — Но я лично предпочитаю то, что через дорогу.— Да, с содовой и льдом, — кивнула Андреяненко, а затем возразила Вулфшиму — Там очень душно, через дорогу.— Душно и тесновато, согласен, — сказал мистер Вулфшим — Но зато сколько воспоминаний.— А что за ресторан через дорогу? — спросил я.— Старый «Метрополь».— Старый «Метрополь», — задумчиво протянул мистер Вулфшим — Так много лиц, которых больше никогда не увидишь. Так много друзей, которые умерли и не воскреснут. До конца дней своих не забуду ту ночь, когда там застрелили Рози Розенталя. Нас было шестеро за столом, и Рози ел и пил больше всех. Уже под утро подходит к нему официант и говорит: «Вас там спрашивают, в вестибюле». А у самого вид какой-то странный. «Сейчас иду», — говорит Рози и хочет встать, но я ему не даю. «Слушай, говорю, Рози, если ты каким-то мерзавцам нужен, пусть они идут сюда, а тебе к ним ходить нечего, и ты не пойдешь, вот тебе мое слово». Был уже пятый час, и если бы не шторы на окнах, было бы светло без ламп.— И что же, он пошел? — простодушно спросил я.— Конечно, пошел. — Мистер Вулфшим негодующе сверкнул на меня носом. — В дверях он оглянулся и сказал: «Пусть официант не вздумает уносить мой кофе». И только он ступил на тротуар, ему всадили три пули прямо в набитое брюхо, и машина умчалась.— Четверых все-таки посадили потом на электрический стул, — сказал я, припомнив эту историю.— Пятерых, считая Беккера. — Мохнатые ноздри вскинулись на меня с вниманием. — Вы, как я слышал, интересуетесь деловыми кхонтактами?Я растерялся, ошарашенный таким переходом. За меня ответила Андреяненко.— Нет, нет! — воскликнула она — Это не тот.— Не тот? — Мистер Вулфшим был явно разочарован.— Это просто мой друг. Я же вам сказала, о том деле разговор будет не сегодня.— А, ну извините, — сказал мистер Вулфшим. — Я вас принял за другого.Подали аппетитный гуляш с овощами, и мистер Вулфшим, позабыв о волнующих преимуществах старого «Метрополя», со свирепым гурманством принялся за еду. Но в то же время он цепким, медленным взглядом обводил ресторанный зал — даже, замыкая круг, обернулся и посмотрел на тех, кто сидел сзади. Вероятно, если бы не мое присутствие, он не преминул бы заглянуть и под стол.— Послушайте, старина, — наклоняясь ко мне, сказала Андреяненко, — вы на меня не рассердились утром, в машине?Я увидел знакомую уже улыбку, но на этот раз я на нее не поддался.— Не люблю загадок, — ответил я. — Почему вы не можете просто и откровенно сказать, что вам от меня нужно? Зачем было впутывать мисс Хан?— Да нет, какие же загадки, — запротестовала она. — Во-первых, мисс Хан — спортсменка высокого класса, она бы ни за что не согласилась, если бы тут было что не так.Она вдруг взглянула на часы, сорвалась с места и опрометью выбежала вон, оставив меня в обществе мистера Вулфшима.— У него разговор по телефону, — сказал мистер Вулфшим, проводив его глазами — Замечательный человек, а? И красавец, и джентльмен с головы до ног.— Да.— Она ведь окончила Оксворт.— Умгм!— Она окончила Оксвортский университет в Англии. Вы знаете, что такое Оксвортский университет?— Кое-что слышал.— Один из самых знаменитых университетов в мире.— А вы давно знаете Андреяненко? — спросил я.— Несколько лет, — сказал он горделиво. — Имел удовольствие познакомиться сразу после войны. Стоило побеседовать с ней какой-нибудь час, и мне уже было ясно, что передо мной человек отменного воспитания. «Вот, — сказал я себе. — Такого человека приятно пригласить к себе в дом, познакомить со своей матерью и сестрой». — Он помолчал. — Я вижу, вы смотрите на мои запонки.Я и не думал на них смотреть, но после этих слов посмотрел. Запонки были сделаны из кусочков слоновой кости не правильной, но чем-то очень знакомой формы.— Настоящие человеческие зубы, — с готовностью сообщил он. — Отборные экземпляры.— В самом деле! — Я присмотрелся поближе. — Оригинальная выдумка.— Н-да. — Он одернул рукава пиджака. — Н-да. Андреяненко очень щепетилена насчет женщин. На жену друга она даже не взглянет.Как только объект этого интуитивного доверия вернулся к нашему столику, мистер Вулфшим залпом проглотил кофе и встал.— Благодарю за приятную компанию, — сказал он. — А теперь побегу, чтобы не злоупотреблять вашим гостеприимством, молодые люди.— Куда вы, Мейер, посидите, — сказала Андреяненко не слишком настойчиво.Мистер Вулфшим простер руку, вроде как бы для благословения.— Вы очень любезны, но мы люди разных поколений, — торжественно изрек он. — У вас свои разговоры — о спорте, о барышнях, о... — Новый взмах руки заменил недостающее существительное. — А мне уж за пятьдесят, и я не хочу больше стеснять вас своим обществом.Когда он прощался, а потом шел к выходу, его трагический нос слегка подрагивал. Я подумал: уж не обидел ли я его неосторожным словом?— На него иногда находит сентиментальность, — сказала Андреяненко. — А вообще он в Нью-Йорке фигура — свой человек на Бродвее.— Кто он, актер?— Нет.— Зубной врач?— Мейер Вулфшим? Нет, он игрок. — Андреяненко на миг запнулась, потом хладнокровно добавил:— Это он устроил ту штуку с «Уорлд Сириз» в тысяча девятьсот девятнадцатом году.Я остолбенел. Я помнил, конечно, аферу с бейсбольными соревнованиями «Уорлд Сириз», но никогда особенно не задумывался об этом, а уж если думал, то как о чем-то само собой разумеющемся, последнем и неизбежном звене какой-то цепи событий. У меня не укладывалось в мыслях, что один человек способен сыграть на доверии пятидесяти миллионов с прямолинейностью грабителя, взламывающего сейф.— Как он мог сделать такую вещь? — спросил я.— Использовал случай, вот и все.— А почему его не посадили?— Не могли ничего доказать, старина. Мейера Вулфшима голыми руками не возьмешь.Я настоял на том, чтобы оплатить счет. Принимая сдачу от официанта, я вдруг заметил в другом конце переполненного зала Коди Миллера.— Мне надо подойти поздороваться со знакомым, — сказал я. — Пойдемте со мной, это одна минута.Коди, завидев нас, вскочил и сделал несколько шагов навстречу.— Где ты пропадаешь? — воскликнул он. — Хоть бы по телефону позвонил, Ира просто в ярости.— Мисс Андреяненко— мистер Миллер.Они пожали друг другу руки, и у Андреяненко вдруг сделался натянутый, непривычно смущенный вид.— Как ты вообще живешь? — допытывался Коди. — И что тебя занесло в такую даль?— Мы здесь завтракали с мисс Андреяненко.Я оглянулся — но мисс Андреяненко и след простыл.***— Как-то раз, в октябре девятьсот семнадцатого года... (рассказывала мне несколько часов спустя Полина Хан, сидя отменно прямо на стуле с прямою спинкой в саду-ресторане при отеле «Плаза»)... я шла по луисвиллской улице, то и дело сходя с тротуара на газон. Мне больше нравилось шагать по газону, потому что на мне были английские туфли с резиновыми шипами на подошве, которые вдавливались в мягкий грунт. На мне была также новая клетчатая юбка в складку, ветер раздувал ее, и каждый раз, когда это случалось, красно-бело-синие флаги на фасадах вытягивались торчком и неодобрительно цокали.Самый большой флаг и самый широкий газон были у дома, где жила Ира Лазуьчикова. Ей тогда было пятнадцать, на два года больше, чем мне, и ни одна девушка во всем Луисвилле не пользовалась таким успехом. Она носила белые платья, у нее был свой маленький белый двухместный автомобиль, и целый день в ее доме звонил телефон, и молодые офицеры из Кэмп-Тэйлор взволнованно домогались чести провести с нею вечер. «Ну хоть бы один часок!»В тот день, подходя к ее дому, я увидела, что белый автомобиль стоит у обочины, и в нем сидит Ира с незнакомой мне лейтенанткой. Они были настолько поглощены друг другом, что она меня заметила, только когда я была уже в трех шагах.— А, Полина! — неожиданно окликнула она. — Будь добра, подойди сюда на минутку.Мне крайне польстило, что я могла ей понадобиться, — из всех старших подруг она всегда была для меня самой привлекательной. Она спросила, не в Красный ли Крест я иду, щипать корпию. Я сказала, что да. Так, может быть, я передам, чтобы сегодня ее там не ждали? Она говорила, а офицерка смотрела на нее особенным взглядом — всякая девушка мечтает, что когда-нибудь на нее будут так смотреть. Мне это показалось очень романтичным, оттого и запомнилось надолго. Звали офицера Елизавета Андреяненко, и с тех пор я ее четыре года в глаза не видала — так что, когда мы встретились на Лонг-Айленде, мне и в голову не пришло, что это та самая Андреяненко.Дело было в девятьсот семнадцатом. А на следующий год и у меня уже завелись поклонники, а кроме того, я стала участвовать в спортивных состязаниях, и мы с Ирой виделись довольно редко. Она развлекалась в другой компании, постарше — если вообще развлекалась. Ходили о ней какие-то фантастические слухи — будто зимой мать однажды застигла ее, когда она укладывала чемодан, чтобы ехать в Нью-Йорк прощаться с какой-то военной, отправлявшийся за океан. Конечно, ее не пустили, но после этого она несколько недель не разговаривала ни с кем в доме. И больше она никогда не флиртовала с военными, ограничивая свой круг теми молодыми людьми, которые из-за близорукости или плоскостопия были непригодны для службы в армии.К осени она снова стала прежней Ирой, веселой и жизнерадостной. Сразу после перемирия состоялся ее первый бал, и в феврале все заговорили о ее помолвке с одним приезжим из Нового Орлеана. А в июне она вышла замуж за Коди Миллера из Чикаго, и свадьба была отпразднована с размахом и помпой, каких не запомнит Луисвилл. Жених прибыл с сотней гостей в четырех отдельных вагонах, снял целый этаж в отеле «Мюльбах» и накануне свадьбы преподнес невесте жемчужное колье стоимостью в триста пятьдесят тысяч долларов.Я была подружкой невесты. За полчаса до свадебного обеда я вошла к ней в комнату и вижу — она лежит на постели в своем затканном цветами платье, хороша, как июньский вечер — и пьяна как сапожник. В одной руке у нее бутылка сотерна, а в другой какое-то письмо.— Поз-поздравь меня, — бормочет. — Напилась первый раз в жизни, и до чего ж, ах до чего ж хорошо!— Ира, что случилось?Сказать по правде, я испугалась: мне никогда не приходилось видеть девушку в таком состоянии.— Вот, п-пожалуйста — Она порылась в корзинке для мусора, стоявшей тут же на постели, и вытащила оттуда жемчужное колье. — Отнеси это вниз и отдай, кому следует. И скажи, что Ира пер-редумала. Так и скажи им всем: «Ира пер-редумала».И в слезы — плачет, просто рыдает. Я бросилась вон из комнаты, разыскала горничную ее матери, мы заперли дверь и втолкнули Ира в ванну с холодной водой. Она ни за что не хотела выпустить из рук письмо. Так и сидела с ним в ванне, сжав его в мокрый комок, и только тогда позволила мне положить его в мыльницу, когда увидела, что оно расползается хлопьями, точно снег.Но ни одного слова она больше не вымолвила. Мы дали ей понюхать нашатырного спирту, положили лед на голову, а потом снова натянули на нее платье, и когда полчаса спустя она вместе со мною спустилась вниз, жемчужное колье красовалось у нее на шее, и инцидент был исчерпан. А назавтра, в пять часов дня, она, не моргнув глазом, обвенчалась с Коди Миллером и уехала в свадебное путешествие по южным морям.Я встретила их в Санта-Барбара, уже на обратном пути, и даже удивилась — как можно быть до такой степени влюбленной в собственного мужа. Стоило ему на минуту выйти из комнаты, она уже беспокойно озиралась и спрашивала: «Где Коди?» — и была сама не своя, пока он не появлялся на пороге. Она часами просиживала на пляже, положив его голову к себе на колени, и гладила ему пальцами веки, и, казалось, не могла на него налюбоваться. Это было в августе. А через неделю после моего отъезда из Санта-Барбара Коди ночью, на Вентурской дороге, врезался в автофургон, и переднее колесо его машины оторвало напрочь. В газеты попала и девица, с которой он ехал, потому что у нее оказалась сломанной рука, — это была горничная из отеля в Санта-Барбара.В апреле у Иры родилась дочка, и они на год уехали во Францию. Я встречала их время от времени — то в Каннах, то в Довиле, а потом они вернулись домой и обосновались в Чикаго. Ира, как вы помните, знали и любили в Чикаго. Народ вокруг них толокся самый беспутный — все богатая молодежь, шалопаи и кутилы; но Ира ухитрилась сохранить совершенно безупречную репутацию. Может быть, благодаря тому, что она не пьет. Это большое преимущество — быть трезвой, когда все кругом пьяны. Не наговоришь лишнего, а главное, если вздумается что-нибудь себе позволить, сумеешь выбрать время, когда никто уже ничего не замечает или всем наплевать. А может быть, Иру не интересовали романы, — хотя есть у нее в голосе что-то такое...И вот месяца полтора тому назад она вдруг услышала фамилию Андреяненко— впервые за все эти годы. Помните, когда вы упомянули, что живете в Уэст-Эгге, я спросила, не знаете ли вы там Андреяненко? Не успели вы тогда уехать домой, она поднялась ко мне в комнату, разбудила меня и спросила: «Как он выглядит, эта Андреяненко?» И когда я спросонок кое-как его описала, она сказала каким-то странным, не своим голосом, что, должно быть, это та самая, с которой она была знакома когда-то. Тут только я вспомнила офицерку в ее белом автомобиле и связала концы с концами.***Когда Полина Хан досказывала мне эту историю, мы уже давно успели уйти из «Плаза» и в открытой машине ехали по аллеям Центрального парка.Солнце уже скрылось за высокими обиталищами кинозвезд на Пятидесятых улицах западной стороны, и в душных сумерках звенели ясные голоса детей, выводивших, точно сверчки на траве, свою песенку:Я арабский шейх,Люблю тебя больше всех.Я примчусь к тебе во снеНа быстроногом скакуне.— Странное совпадение, — сказал я.— А это вовсе не совпадение.— То есть как?— Андреяненко нарочно купила этот дом, так как знала, что Ира живет недалеко, по ту сторону бухты.Значит, не только звезды притягивали её взгляд в тот июньский вечер.Она вдруг словно ожила передо мной, вылупившись из скорлупы своего бесцельного великолепия.— Вот она и хотела вас просить, — продолжала Полина, — может быть, вы как-нибудь позовете Иру в гости и позволите ей тоже зайти на часок.Я был потрясен скромностью этой просьбы. Она ждала пять лет, купила виллу, на сказочный блеск которой слетались тучи случайной мошкары, — и все только ради того, чтобы иметь возможность как-нибудь «зайти на часок» в чужой дом.— Неужели, чтобы обратиться с такой пустячной просьбой, нужно было посвящать меня во все это?— Она робеет, ведь она так долго ждала. Думала, вдруг вы обидитесь. Ведь она, в сущности, порядочный дикарь, если заглянуть поглубже.Что-то мне тут казалось не так.— Не проще ли было попросить вас устроить эту встречу?— Ей хочется, чтобы она увидела его дом, — пояснила Полина. — А вы живете рядом.— А-а!— По-моему, она все ждала, что в один прекрасный вечер она вдруг появится у неё в гостиной, — продолжала Полина. — Но так и не дождалась. Тогда она стала, как бы между прочим, заводить с людьми разговоры о ней, в надежде найти общих знакомых, и первой оказалась я. Вот она и обратился ко мне — помните, в тот вечер, когда мы с вами встретились у неё на вилле. Послушали бы вы, как она бродила вокруг да около, пока добралась до сути дела. Я, конечно, сразу же предложила завтрак в Нью-Йорке — так она словно взбеленилась. «Я не хочу никаких недозволенных встреч! — твердила. — Я хочу просто увидеться с ней в гостях у соседа».— Когда я сказала, что вы с Коди приятели, она уже готова была отказаться от этой затеи. Она мало что знает о Коди, хотя говорит, что несколько лет просматривала каждый день чикагские газеты — все искала какого-нибудь упоминания о Ире.Уже стемнело, и, когда мы нырнули под небольшой пешеходный мостик, я обхватил рукой золотистые плечи Полины, слегка притянул ее к себе и предложил поужинать вместе. И Ира и Андреяненко вдруг перестали меня интересовать; их место заняла эта безмятежная и решительная, узколобая проповедница всеобщего скептицизма, небрежно откинувшаяся на сгиб моей руки.В ушах у меня с каким-то хмельным азартом зазвучала фраза: «Ты или охотник, или дичь, или действуешь, или устало плетешься сзади».— А Ире бы нужно хоть что-то иметь в жизни, — вполголоса сказала Полина.— Сама-то она хочет увидеться с Андреяненко?— Она ничего не знает. Андреяненко не хочет, чтобы она знала. Вы просто пригласите ее к себе на чашку чая.***Мы миновали заслон из темных деревьев, и вот уже за парком мягко и нежно высветились фасады Пятьдесят девятой улицы. У меня, не в пример Андреяненко и Коди Миллеру, не было женщины, чей бестелесный образ реял бы передо мной среди темных карнизов и слепящих огней рекламы, поэтому я крепче сжал в объятиях ту, что сидела рядом. Бледный презрительный рот улыбнулся мне, и, сжимая ее все сильней, я потянулся к ее губам.